Перейти к содержанию

Жизнь и судьба инженера-строителя

Автор:

Категория
Биографии и Мемуары
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
29.10.2026

Аннотация

Воспоминания инженера-строителя, окончившего строительный институт, работавший на сибирских стройках более десяти лет, защитивший диссертацию в НИИ бетона и железобетона Госстроя СССР, доцент строительного вуза и научный сотрудник по тематике «Технология строительного производства».

Читать «Жизнь и судьба инженера-строителя» — Анатолий Модылевский онлайн

Страница 7 из 7

Я приступаю к рассказу о нашем пребывании в лесу, стараясь придать форму и характер более или менее цельного отдельного миниочерка, так, чтобы он был способен жить своей собственной жизнью. Во главе бригады поставили Олега Рыкова, который пользовался уважением и абсолютным авторитетом у всех ребят. Вырубка находилась в 60км от Каменки в глухом Северо-Казахстанском лесу; по приезде на место сразу же поставили большую армейскую палатку и сделали всё по благоустройству жилья; вечером казах-объездчик показал нам границы вырубки и, пожелав успеха, скрылся. Следует отметить, что в отличие от современных ССО, над которыми шефствует и которым оказывают помощь руководство строек и хозяйств, ранее эта помощь оказывалась только в вопросах жилья и питания, а все производственные вопросы решались коллективом нашего отряда; в лесу мы имели несколько пил и топоров, правда, никто из нас такой работой не занимался, но это не смущало; на следующий день с утра разбились на звенья по три человека и, оставив двух дежурных кашеваров, начали работать; Олег сразу сказал, что будет работать в звене с Сашей Кулаковым и Колей Долгополовым, и в этом он проявил дальновидность, чтобы предотвратить возможные выкрутасы Коли. Первые спиленные сосны вызывали радостное чувство, ведь мы начали выполнять важное задание для нашей стройки; сначала выработка была небольшая, но уже на третий день сами установили норму для звена – по восемь сосен в день с полной обработкой; за первую неделю подвели итог соревнования: в отдельные дни удавалось выполнять норму на 130-140 процентов; пилы и топоры быстро затуплялись, и нам прислали старичка, который затачивал инструмент, научил нас этому и уехал; постепенно жизнь в лесу вошла в своё русло: работа спорилась, а вечерами после ужина мы «паслись в малиннике» или забирались на лесистые сопки и скалы, сидели у костра.

Запомнился один случай. Как-то мы хорошо поужинали и, прихлёбывая чай из больших кружек, пошли в заросли малинника; распределились вдоль кустов и лакомились душистой малиной; вдруг увидели, что высокие заросли стали клониться в нашу сторону и мешали собирать ягоду; думая, что кто-то из ребят перешёл на другую сторону и, собирая малину, наклоняет к нам кусты, мы громко закричали, чтобы нам не мешали, затем услышали какой-то шум в кустах; мы их обогнули и замерли в испуге: медведь лапой наклонял куст к себе и пастью захватывал малину; мы заорали и побежали наутёк, а когда оглянулись, увидели, что испуганный мишка бегом драпает от малинника к себе в лесную чащу, да так быстро, что даже опростался на ходу; некоторые ребята, когда удирали, побросали свои кружки с чаем, потом ходили их искать, а после этой встречи мы в малинник ни шагу; и ещё слышали мы, что однажды медведь облапил охотника, да и то потом оказалось, что виноват был сам охотник, который первый задел бедного мишку.

Всё шло гладко, пока не начались трудности: то пила сломается, то задерживался трактор для трелёвки хлыстов к штабелю, то отсутствовали автомашины с прицепом для вывозки подготовленных брёвен; срубленные стволы лежали друг на друге в несколько ярусов, и работать на них было опасно; но самым большим испытанием для нас оказались дожди, которые сначала были кратковременными; после дождя обрубить ветви и толстые сучья – основная работа на заготовке леса – становилось очень трудно: ствол дерева мокрый и скользкий, поэтому передвигаться по нему приходилось осторожно; а когда всю силу обеих рук вкладываешь в удар топора, устоять на стволе, мягко говоря, сложно; рукавицы намокали, появились мозоли, а у городских ребят они были кровавыми, правда, никто на это не жаловался; выработка постепенно снижалась, все стали больше уставать; однако основные трудности нас ждали впереди – едва началась вывозка леса, пошли уже затяжные дожди; к этому времени была в основном окончена заготовка брёвен и требовалось как можно быстрее их отгрузить и вывезти на стройку; по размытой лесной дороге машины не могли проехать, даже продукты нам перестали подвозить, а есть хотелось; однажды дождь шёл шесть дней без перерыва и мы подчистили все съестные запасы; как-то после подъёма увидели Колю Долгополова, который стоя на четвереньках, что-то искал в кустах рядом с палаткой; оказалось, что в хорошие времена, он прикармливал косого, бросал ему в кусты корки хлеба и сухари, а теперь сам пытался разыскать остатки заячьей трапезы; вспомнив о зайце, которого раньше часто видели возле палатки, мы решили устроить круговую облаву на него, но просидев полдня под дождём, отказались от этой затеи, заяц не приходил; у нас совсем не было никакой пищи, кроме 25 килограммового картонного ящика со сливочным маслом, и мы стали жарить грибы, но вскоре животы заболели, у всех начался понос, на масло и грибы уже не могли смотреть (я, хотя раньше любил сливочное масло, после поездки на целину и, вспоминая этот случай с отравлением, очень долго не мог его есть, не лезло в горло). Теперь целыми днями лежали мы в палатке, читали книги, сделали самодельные шахматы и карты, поддерживали настроение анекдотами, весёлыми рассказами, обсудили коллективно «Американскую трагедию» Драйзера, а с первой же прорвавшейся к нам машиной молодая преподавательница по архитектуре Эвелина Константиновна Блажевич привезла продукты и, какое счастье, – целого барана; устроили пир, сварив сразу половину барана и наевшись мяса; в дальнейшем мы баранину берегли, варили из неё вкусные супы, а однажды, когда мы поужинали и уже пили чай, к нам подошли шесть высоких бородатых крепких мужчин с топорами за поясом и попросили поесть; дежурные сказали, что в чане есть остатки супа и можно покушать с хлебом; мы не обратили внимания на их странный вопрос: «Суп не со свининой?», на что Коля быстро ответил: «Если бы он был со свининой, то навряд ли хоть что-нибудь осталось»; мужики поели, поблагодарили нас и ушли в лес, а позже мы узнали, что это были чеченцы, которых во время войны депортировали в Казахстан. И ещё. Во время большого урожая на целину были присланы из Белоруссии многочисленные армейские автомобильные батальоны, и как нам стало известно позже в Каменке, однажды произошла кровавая стычка подвыпивших солдат с чеченцами, виновниками которой были солдаты, и всех чеченцев милиция отпустила. Сидя за рулём армейские шоферы часто пили и однажды машина с московскими студентами, сломав перила, рухнула с моста в реку; были жертвы, из Москвы прибыла комиссия разбираться, а что толку; например, наш степной район, размером с Бельгию и Голландию, обслуживал один милиционер, а когда он уходил в отпуск, вообще милиции не было.

После дождей возобновилась вывозка леса, хотя дорога была изрядно разбита, да и лучших шоферов сняли на уборку урожая; однажды вечером мы загрузили лесовоз, за рулём которого был шестнадцатилетний колхозный мальчуган, только что окончивший ускоренные курсы шоферов; мы нагрузили машину, поужинали и легли спать, а в час ночи возле палатки послышался детский плач; мы выскочили и увидели мальчишку-шофёра, который, размазывая по лицу слёзы, сказал, что в семи километрах от нас машина съехала с дороги, брёвна развалились и он не знает, что теперь делать; мы быстро собрались, взяли ваги, трос и двинулись в путь; в течение двух часов с помощью «какой-то матери» поставили машину на дорогу, перегрузили брёвна, увязали их, всё делали при свете костров; усталые и вымазанные в грязи, двинулись в обратный путь, но не успели далеко отойти, как услышали треск, после чего шум мотора стих; бегом бросились по дороге обратно к машине, и увидели, что одна из боковых берёзовых стоек врезалась в сосну и сломалась, брёвна сдвинулись набок; снова «шофёр» плакал, размазывая слёзы, и снова мы перегружали брёвна, злились, конечно, на всех и вся, но только не на мальчишку; ночью шли к себе, матеря тех, кто заставил детей шоферить. Кстати о мате. Среди нас был студент со второго потока Марк Рейтман, хороший парень, работящий; не могу утерпеть, чтоб не сказать о нём несколько слов, хотя и снова отвлекаюсь от предмета; он прекрасно знал английский язык, его еврейская мама очень беспокоилась, чтобы Марик за время пребывания на целине ни дай Бог не забыл язык – посылала ему в Каменку бандероли с английскими журналами; мы как-то сказали Марку, что лучше бы мама прислала копчёной колбасы вместо журналов; во время нашей тяжёлой работы на лесоповале бывало свистел мат, ведь юношам часто кажется, что они естественны, тогда как на самом деле они просто не воспитаны и грубы; Марк, вероятно, жил в обычной ростовской интеллигентной семье и не знал мата, а тут его прорвало: за каждым словом он смачно матерился (с нами поведёшься, от нас и наберёшься); мы над ним хохотали, а он не унимался; жили в лесу дружно, ему это нравилось и хочу сказать, что в институте, работая над дипломным проектом, Марк никогда не отказывал мне в переводе американских статей и подписей под рисунками сооружений из лёгких алюминиевых сплавов, которые я применил в дипломном проекте. После окончания института Марк работал, затем окончил аспирантуру в МИСИ по специализации «Прикладная математика в строительном проектировании», публиковал научные статьи и, несмотря на трудности из-за своей фамилии, защитил кандидатскую диссертацию, работал преподавателем, издал несколько монографий и популярных книг для студентов и молодых учёных; имел своих учеников-аспирантов, написал докторскую диссертацию и несколько раз пытался защититься, но ему откровенно не дали её защитить из-за пятого пункта; затем он трудился в проектном институте и в конце 1970-х годов уехал в Нью-Йорк на ПМЖ. С его товарищем Виктором Головченко я встретился через много лет в Ставрополе, он работал заведующем кафедрой в политехническом институте.

Трудностей в лесу было достаточно, но когда выпадали дни отдыха, проводили их мы очень активно; за месяц работы таких дней было два: день открытия в Москве международного фестиваля молодёжи и студентов, и День строителя; как-то накануне фестиваля к нам приехал на «Волге» председатель колхоза Гуляев, которого до этого мы не видели; это был небольшого роста, худой мужчина (пиджак на нём висел); поговорил с нами, благодарил за работу, а когда уезжал, открыл багажник и передал нам ящик водки, что-то из закуски и курево; вопрос с водкой был Олегом закрыт до праздника; настало воскресенье, когда в Москве проходил фестиваль; с утра у всех было хорошее настроение и после завтрака уговорили молодого парня, тракториста-трелёвочника, с которым подружились во время работы, отвезти нас к ближайшему озеру отдохнуть; прицепили к трактору телегу, выехали из леса и парень, который тоже хотел отдохнуть, привёз нас к красивому и чистому озеру, окружённому невысокими скалами; вода была тёплая и мы с удовольствием купались, загорали на пляже; недалеко от берега находился совсем маленький каменный островок, на котором мы разместились и я сделал несколько фотоснимков; вернулись к себе, дежурные к нашему приезду приготовили праздничный обед и мы выпили водки в честь открытия молодёжного фестиваля; из песни слова не выкинешь, и нам, весёлым, захотелось чего-нибудь эдакого; гигант-староста и наш лесной руководитель, Олег, как закалённый фронтовик выпил больше всех – это ему никогда не мешало иметь ясную голову – поддержал идею хорошо отметить праздник, но сам остался отдыхать; тракторист предложил поехать в ближайшую деревню, населённую преимущественно мордвой; ехали не быстро, поскольку тракторист обедал с нами и выпивал; добрались в деревню в сумерках и сразу попали в клуб на танцы; местных парней было всего несколько человек (уборочная страда!), а девчат – много; из-за того, что мы «мало выпили», они показались нам очень уж некрасивыми («рожа, как лепёшка, и ещё немножко… – далее смотри текст туристской песни); тем не менее, танцевали и обжимали их вовсю, выходили с ними на свежий воздух «прогуляться в темноте», но потерь среди нас не случилось, а жадный до этого дела Коля был под наблюдением; вернулись домой далеко за полночь совершенно трезвыми, а когда улеглись спать, услышали жалобный протяжный вой, доносящийся откуда-то издалека; тракторист объяснил, что это воет волк, которого не подпускает к себе волчица, только недавно родившая волчат. В другой раз перед сном мы старались услышать волков; «присмирели что-то, как нарочно, – с досадой сказал тракторист, но обождите только, авось сейчас опять начнут». И действительно, вдруг раздался протяжный, с переливами вой, ему тотчас же ответило несколько других голосов, и вот теперь со стороны сопок доносился хор, такой странный, такой неестественно заунывный, что сердце невольно сжимается.

Пока мы были в лесу, девушки нашей бригады Валя Пилипенко и Неля Овсянкина не сидели без дела, они самостоятельно завершили кладку стен и сдали бригаде Лёни Авгитова опоры под монтаж металлодеревянных ферм покрытия клуба; из 300 кубометров леса, который мы заготовили, бригада Лёни Авгитова (он до поступления в РИСИ окончил техникум и был старше нас) на колхозной пилораме изготовила брус; токари в МТС выточили тяжи и другие поковки для ферм; точно по чертежам Лёня, будущий председатель Госстроя Таджикской ССР, с товарищами изготовили двускатные фермы и смонтировали их над зрительным залом и фойе при помощи самодельной мачты и лебёдки; эта же бригада должна была сделать по фермам обрешётку и настелить шиферную кровлю, но шифера не было в колхозе и занять его не у кого – страшный дефицит, ибо перед сентябрьскими дождями надо было в Казахстане срочно возводить кровли построенным в этом году зернохранилищам (элеваторов на целине не было, а железная дорога не справлялась с вывозом из республики богатого урожая пшеницы). Пришлось нашему руководителю, Константину Алексеевичу Ющенко, ехать в ЦК КПСС Казахстана и настойчиво просить помочь с шифером; К.А. отлично справился с задачей и спустя некоторое время шифер поступил на стройку.

Окончив достойно лесную эпопею, нашей бригаде поручили основной объём штукатурных работ здания, а также изготовление и установку деревянных щитов подвесного потолка; штукатурить никто не умел и нас обучал приёмам один колхозный строитель; это был профессионал, и мы быстро научились работать с полутёром, тёркой, правилом, соколом, а также готовить раствор; однажды этот здоровый и сильный мужчина продемонстрировал свой коронный номер: набрал полную совковую лопату раствора, поднял её и резким взмахом метнул раствор, который прочно «прилип» к стене, не стекал, не осыпался, а площадь набрызга оказалась раз в пять больше, чем при работе с кельмой; Коля попробовал повторить «фокус», но весь раствор упал со стены на пол; инструктор с большим разрядом проходил по табелю бригады, что было нам невыгодно и мы мечтали с ним расстаться; теперь он приходил, когда хотел, покуривал, не работал, а зарплата ему шла; как-то он исчез и больше не появлялся; я узнал, что Коля в резкой форме его послал, после этого мне можно было убрать инструктора из табеля. Штукатурили мы в две смены: днём до 16-00 и ночью до пяти утра, почему до пяти, а не до восьми? Дело в том, что электроэнергия в село поступала с маленькой колхозной электростанции, которая нуждалась в ежедневной трёхчасовой профилактике; нам с 5 до 8 часов утра штукатурить в неосвещённом помещении было невозможно, хотя на улице в это время уже светало, поэтому ночная смена занималась другими работами; самым сложным было, стоя на лесах, «вытягивать раствором» высокий портал сцены и обеспечивать 100%-ю вертикальность граней, но мы справились и не допустили брака, поскольку за это дело взялась аккуратная и работящая Валя Пилипенко. Штукатурка потолков зала и фойе с наброской раствора при помощи сокола также представляла собой известную сложность; дранку на щиты мы решили прибивать внизу на большом столе, а затем поднимали верёвкой готовые щиты (называли их вафлями) к потолку; кто-то предложил штукатурить щиты внизу и уже абсолютно готовые монтировать, но это не получилось: слишком уж тяжёлыми и неподъёмными получались готовые щиты. По ночам столовая, не работала и перед сменой в 16 часов нам выдавали бидон с молоком и хлеб, чтобы мы могли ночью «пообедать»; однажды двое ребят из какой-то бригады пошли в разведку на кухню и принесли полную миску сметаны; было очень вкусно макать хлеб в сметану и с удовольствием есть; «разведчики» рассказали, что они аккуратно сняли замок с дверей погреба, который находился во дворе рядом с кухней, спустились по лестнице и обнаружили бидоны с общественной сметаной; несколько ночей мы пользовались этой находкой (есть-то хотелось), пока убыток не обнаружили повара; они нас поругали, правда, шум поднимать не стали, наверное, посочувствовали ночным воришкам.

Настал единственный за всё время работы настоящий банный день и часть отряда, куда входила и наша бригада, отправилась в воскресенье в русскую баню, бревенчатую небольшую избу, расположенную на берегу реки; человек сорок студентов сидели на траве и дожидались своей очереди; ребята заходили в баню группами по восемь человек, больше не помещалось; внутри стояла бочка с горячей водой, а рядом были сложены камни, нагреваемые огнём; мыться было приятно, натирали мочалкой спины друг другу, смывали строительную грязь и часть «загара»; среди нас был студент из нашего потока Колесов (ударение на первое о) – деревенский худющий парень, привыкший к русской парной; он понемногу выплёскивал воду на горячие камни, поддерживая приятный пар; когда мы заканчивали мыться, Колесов стал без остановки заливать водой камни и горячий густой пар заполнил всю баню, дышать стало трудно, мы кричали, что задыхаемся, но ему было хоть бы что – продолжал лить воду и добавлять пар; наконец, мы все, кроме истязателя, не выдержали, свои вещи в тумане не нашли, распахнули дверь и побежали в чём мать родила вниз к реке под общий хохот «зрителей», среди которых были и девушки; сначала все подумали, что это шоу, но когда, стоя по пояс в воде, мы стали просить принести из бани одежду, они поняли, что убежали мы неспроста; друзья вошли в баню, из которой уже вышел пар, и принесли нам одежду, а Колесов так и не понял, почему мы убежали; как позже рассказывала публика, наше бегство голяком было уморительным зрелищем, от которого все получили большое эстетическое удовольствие; девушки, разгорячённые после бани, надев шорты и лифчики, шли по деревенской улице в общежитие и вызывали у местных неудовольствие, поскольку появиться в таком виде здесь – всё равно, что выйти на люди совсем голыми; а одна бабка прошипела девушкам вслед: «А вот таких расстреливать надо!».

Большинство студентов в свободное время после работы много читали, но все привезённые с собой книги были прочитаны; однажды мы пошли в сельскую библиотеку, где по случаю уборочной никого кроме сторожа не было; он не пустил в здание, но показал нам пристроенный чулан, полный списанных книг; стали мы их перебирать, чтобы немного взять с собой, сторож не возражал, ибо знал, что должна поступить команда из района книги сжечь; я наткнулся на запрещённый в СССР «Испанский дневник» Кольцова, расстрелянного при Сталине; об авторе мы слышали после доклада Хрущёва о культе личности; перечитывали эту книгу, а потом кто-то её «зачитал» и мне не вернул, а жаль – я бы дал почитать друзьям в Ростове. И ещё о книгах. Как-то в обеденный перерыв на стройку подъехала книжная автолавка, в которой были дефицитные в стране книги, присланные специально целинникам; все побежали в общежитие за деньгами, и я купил прекрасно изданную с красивой суперобложкой толстую книгу чешских путешественников Ганзелки и Зигмунда «Африка» – альбом с великолепными цветными фотографиями; книга дорогая и я ухлопал свои последние деньги; интересно, что Олег, просматривая книгу, показал ребятам яркое цветное фото: мощный и совсем голый вождь негритянского племени стоял довольный без набедренной повязки в окружении четырёх своих темнокожих подруг – армейские комментарии Олега опускаю. Но иногда у него прорывались редкие замечания; помню, наш весёлый и заводной Юра Кувичко во время работы на стройке затеял с Нелей Овсянкиной шуточную игру в мужа и жену, называл её женой, чем приводил скромную девушку в смущение, что ещё больше его подзадоривало; как-то он переборщил: отвлёкся от дел и с увлечением стал играть роль счастливого и весёлого мужа, мешая работе Нели и Вали; по этому поводу Олег по время перекура в кругу ребят сказал Юре: «У тебя уже дети в яйцах пищат, а ты занимаешься такими глупостями, да ещё во время работы».

Однажды в конце дня, когда солнце уже зашло за горизонт, кто-то вбежал в наш спальный зал и позвал всех взглянуть на небо; мы увидели небывалое зрелище: половина небосвода была в неровных красных полосах, которые подрагивали и медленно двигались в сторону; это было красиво и необычно, мы смотрели до тех пор, пока изображение не исчезло за горизонт; через несколько дней из газет узнали, что это было северное сияние, которое посетило наши южные широты; а значительно позже я прочёл в книгах объяснение этому удивительному явлению природы, которое наблюдается, хотя и редко, даже далеко на юге.

В сентябре бригады выполнили свои задачи, и здание клуба было построено; оставались малярные работы, которые должны выполняться другими студентами РИСИ в следующем году; нам объявили дату отъезда, и теперь оставалось закрыть наряды и получить расчёт; всех приравняли к колхозникам и оплачивали труд точно так же, как крестьянам; наряды расценивал по государственным ЕНиР наш студент Сверчков, который работал нормировщиком и был довольно прижимистым; наряды каждой бригаде закрыли и определили трудозатраты в человеко-днях, т.е. по-колхозному – в трудоднях; в колхозе официально всегда определяется цена в рублях каждого трудодня на месяц, в нашем случае – это сентябрь, и цена была взята за основу при определении заработка каждого; кстати, когда колхоз покупал для строительства клуба лес, стекло, шифер, цемент и другие необходимые материалы, цена одного трудодня естественно снижалась, что в августе вызвало недовольство части колхозников: «Зачем нам нужен этот клуб, из-за которого снижается наша зарплата?». Теперь каждому студенту бухгалтерия колхоза выдавала одинаковую небольшую сумму наличными деньгами, а остальная часть заработка в соответствии с заработанными трудоднями пересчитывалась в килограммы зерна пшеницы определённого сорта, и это её количество указывалось в справке, которую получил каждый студент; таким образом, мы на себе почувствовали разницу между государственной и колхозной собственностью, стоимость которой менялась в зависимости от получаемого колхозом дохода; по выданной справке можно было получать деньги в любой конторе «Заготзерно» нашей страны, но вопрос в том, сколько можно получить денег; хотя эта контора была государственной (а может кооперативной?), твёрдой единой цены за килограмм пшеницы не было, но об этом мы узнали только в Ростове при реализации своих справок.

Начали готовиться к отъезду, постирали в реке свою одежду, подремонтировали и вычистили обувь, хорошо помылись в речке с мылом, в общем, привели себя в порядок и сфотографировались с местными ребятишками на фоне построенного клуба с красным флагом, установленном на фронтоне; всё механизмы и строительное оборудование, которое было привезено из Ростова, подарили колхозу; в предпоследний день состоялось торжественное собрание, на котором мы впервые узнали, что наш клуб на 400 мест был первым и единственным в сельской местности всего Казахстана; присутствующие официальные лица из района и области благодарили нас за труд и многие студенты были награждены государственной медалью «За освоение целинных земель» и большим красивым значком ЦК ВЛКСМ «За освоение новых земель»; мне вручили медаль, хотя в нашей бригаде были ребята не менее работящие, чем я, но наградили меня, вероятно, как и других бригадиров; работая, остался ли я доброжелательным к людям, не знаю – пусть судят об этом они сами; Богу известно, что я старался им остаться. Позже, обучаясь на четвёртом курсе, мы узнали, что за строительство клуба и высокие урожаи председатель колхоза Гуляев получил вторую звезду Героя.

Покупку билетов на поезд колхоз взял на себя и выдал на дорогу кое-что из съестного; но мы теперь были при деньгах, на станциях всегда можно было купить еду; ехали в хорошем настроении и только Коля лихо закладывал за воротник, покупал водку на каждой станции; на наши замечания не реагировал, почувствовал свободу; однажды даже Олег ничего не мог сделать, просто отвернулся – известно, из пушки по воробьям не стреляют; а на одной уральской станции Долгополов вообще дошёл до ручки: все вышли из вагона подышать свежим воздухом, а пьяный Коля, ничего не соображая, при всех, даже при девушках, стал мочиться под вагон, наверно, думая, что находится на улице в родных Зимовниках; и ничего с ним не могли поделать. Мы доехали до Москвы, где нас встретили люди из ЦК ВЛКСМ и всех поселили в общежитие, только я с двоюродным братом Эриком поехал к нему домой; ЦК позаботился о программе нашего трёхдневного пребывания в столице и на другой день с утра всех повели в мавзолей; чтобы попасть туда простому смертному требовалось отстоять в течение дня длинную очередь, но нас благодаря ЦК пустили без очереди (в то время без очереди проходили только интуристы); я был в мавзолее первый раз и, как и все, внимательно рассматривал стеклянные саркофаги, где покоились вожди; маленький Ленин был с рыжими волосами и бесцветным лицом, на пиджаке какой-то орден; Сталин лежал ближе к лестнице и можно было хорошо рассмотреть: генеральский китель стального цвета, седые волосы и усы; народ спускался по каменной лестнице, шли парами и смотрели в левую сторону на вождей; с правой стороны лестницы у стены стояли люди в штатском и следили за порядком; вдруг я услышал, а потом и увидел, как один из них наклонился к посетителю и громко матом сделал ему замечание – всё, теперь моё внимание и других было отключено от просмотра саркофагов и сосредоточено было только на охранниках, но, слава Богу, скоро показался выход; вот такое впечатление, и за прошедшие годы у меня никогда не было желания ещё раз посетить мавзолей. В тот же день в ГУМе я купил всем родным подарки и пришёл домой сильно простуженным, поднялась температура, меня уложили в постель и я лечился до самого отъезда, даже на вокзал я приехал в осеннем пальто Эрика; погода в эти сентябрьские дни стояла дождливая и ветреная, в поезде ребята ехали простуженными, постоянно кашляли; они рассказывали друг другу, где удалось побывать и что посмотреть в столице и, я помню, кто-то похвастался, что в Ленинской библиотеке ему удалось прочесть матерную «Азбуку» Есенина.

Поскольку мы возвратились домой в конце сентября, в колхоз на уборку урожая нас не отправили, дали два дня отдохнуть; в первый день занятий мы встретились со своими ребятами, которые не были на целине; все возбуждённо общались, рассказывали о своих впечатлениях, полученных на каникулах, а после занятий мы должны были получить деньги, заработанные на стройке летом; каждый из нас имел справку от колхоза, в которой было указано количество пшеницы, подсчитанное по

трудодням; теперь нам предстояло в конторе «Заготзерно», которое находилось на левом берегу Дона рядом с элеватором, сдать справки и получить деньги; там сначала нам сказали, что заплатят рубль двадцать за килограмм пшеницы, но мы уже знали от опытных людей настоящую цену 2-2,5 руб/кг, и понимали, что на нас хотят заработать; через несколько дней мы пришли к директору, но он назначил низкую цену – 1,4 руб/кг. Что делать? Мы опыта не имели и эти «хождения за три моря» стали надоедать, но терять деньги было жалко; вышли расстроенные из конторы и стали думать, а Саша Шухатович предложил взять пшеницу и продавать её на базаре горожанам, которые содержат живность, по рыночной цене, т.е. свыше 3-х руб/кг; ребята удивились: «Мы что же будем пшеницу мисочками продавать, а на занятия когда ходить?» – предложение не прошло; мы стояли в раздумье, когда из конторы вышел сотрудник, подошёл к нам и сказал: «Ребята, приходите к директору в пятницу, и менее, чем 2 руб/кг не соглашайтесь»; так мы и сделали, сторговались на 1,8 руб/кг, и в бухгалтерии получили деньги; в тот же день я купил в центральном универмаге подарки маме и Оле, а папе и себе приобрёл новые, только недавно появившиеся, электробритвы «Харьков». Когда в 1970-х годах в стране отмечался 20-летний юбилей «Целины», наши руководители попросили меня опубликовать в газете «За кадры строителей» свои воспоминания, что я и сделал; позже отослал газету своему другу Геннадию Ковалёву в Старый Оскол; он опубликовал свои воспоминания под заголовком «Мужали юноши в труде» в газете «Оскольская магнитка».

И последнее. На младших курсах, когда мы с преподавателями посещали стройки в Ростове, я довольно равнодушно относился к строительству, как к будущей работе; но после практики на целине, когда почувствовал реальные результаты своего труда, проникся интересом к выбранной профессии и начал больше присматриваться к её особенностям, поскольку на целине мы ознакомились с полным циклом почти всех производственных операций; наконец, мы своими глазами увидели практическое воплощение всего того, о чём читали в учебниках.

4 курс. 1957-58г.г.

В институте объявили, что нас отправляют в станицу Семикаракорскую, добираться туда надо было на барже по Дону; около сотни студентов долго сидели на набережной Ростова возле речного вокзала в ожидании погрузки и тут мы впервые увидели испытательные полёты первых в СССР гражданских реактивных самолётов ТУ-104 (военная модификация ТУ-16), которые взлетали на аэродроме в Харькове; зрелище очень красивое: четыре огромные «птицы» летели низко, на большой скорости со стороны Батайска пересекали левый берег Дона, улетали в сторону аэропорта, затем делали поворот направо в сторону Аксая, долетали за Батайск и снова повторяли этот маршрут несколько раз; до нас доходил очень громкий звук от реактивных двигателей, но самое большое впечатление произвела на нас стреловидная форма крыльев и то, как красиво выполнялся полёт; у всех поднялось настроение от знакомства с достижениями советской авиации, мы были горды.

Подали баржу, все загрузились и поплыли, а к вечеру прибыли на место; нас расселили по частным домам; я с тремя ребятами жил в доме одинокой пожилой крестьянки, которая ругала на чём свет стоит Хрущёва; при нём проводилась специализация колхозов и совхозов и, как всегда, по дурному; здешний совхоз решили специализировать по растениеводству (пшеница, кукуруза и др.), поэтому весь крупный рогатый скот пошёл под нож, виноградники выкорчевали и т. д. Но у людей были свои коровы, и негде было их пасти, ибо поля распахали; ходила наша хозяйка к директору совхоза, но он запретил пасти частных коров даже на неудобьях; что людям оставалось делать, резать своих коров и сдавать мясо, а как жить без молока, сметаны и творога, как без этого печь домашний хлеб, блины и пр.; в общем, посадил Хрущёв людей на картошку.

Нас послали на элеватор разгружать машины с зерном нового урожая; это была та ещё работа: в четыре смены (вечером и ночью при свете прожекторов) мы выгружали зерно с автомашин, у которых были высоко наращенные борта; в эти армейские грузовики ЗИС-151 помещалось девять тонн пшеницы; разгрузить вчетвером машину при помощи лопат было тяжело, особенно девушкам, а на очереди уже поджидала следующая машина. Очень редко днём в обеденный перерыв удавалось спуститься к Дону и искупаться или просто освежиться; там каждый день рыбачил наш руководитель, преподаватель архитектуры Касьяненко, который заботился о нашем питании и ночлеге. Выгружаемое нами зерно днём и ночью по ленточному транспортёру перегружалось в огромную баржу, стоящую у берега; много сотен тонн было погружено в неё за месяц; а в последний день мы наблюдали, как буксир разворачивал длинную баржу, чтобы она стала по течению; в момент разворота баржа-монстр полностью перекрыла Дон и только когда разворот был окончен, судоходство на реке возобновилось; через Азовское и Чёрное моря пшеница отплывала в Варну, унося с собой в «дружественную» Болгарию в том числе и результаты нашего бесплатного труда; нам говорили: «А чего вам платить, вы же получаете стипендию!».

Возвращались мы в Ростов на прекрасном туристическом лайнере «Максим Горький», где Касьяненко устроил нас на самой верхнее палубе; в потрепанной одежде нам запрещено было спускаться вниз к туристам. Вечером перед самым Ростовом на нашу палубу поднялись подышать свежим воздухом несколько туристов из Исландии. Вообще-то этот северный народ немногословен, но среди них оказался журналист, которому захотелось с нами пообщаться, но как, ведь языка мы не знали; однако вместе с нами из Семикаракорской возвращались студенты РГУ с преподавателем, который знал английский с кельтским наречием; журналист обрадовался и стал задавать вопросы, а дело было после доклада Хрущёва о культе Сталина; в конце журналист спросил: «Как могло случится, что люди не возмущались репрессиями?»; преподаватель университета, который был для нас переводчиком, спросил иностранца: «У вас есть дети?», тот ответил, что у него двое детей. «Вот вы и ответили на свой вопрос» – сказал преподаватель; исландец кивнул, всё понял и отошёл к своим товарищам.

В институте теперь нам преподавали предметы только по специальности; отношение к занятиям стало более серьёзным, требования к нам росли, мы чувствовали ответственность за качество своих курсовых проектов. Курс металлических конструкций (МК) читал доцент Пайков Михаил Моисеевич, опытный в прошлом строитель и прекрасный педагог; свои лекции он сопровождал чёткими и крупными схемами и эскизами настолько хорошо прорисованными, что уточняющих вопросов у студентов не было; излагал материал чётко, внятно и наши конспекты были образцовыми; курсовой проект по металлоконструкциям хотя и был сложным, но выполнять его было интересно.

Курс деревянных конструкций читал завкафедрой металлических и деревянных конструкций (МиДК) доцент Свистунов Алексей Михайлович, высокий, пожилой и тучный мужчина, но его изложение материала в отличие от Пайкова было слабее; однако он своим видом и манерой говорить всегда подчёркивал значительность собственной персоны; студентов не обманешь, и мы порой подсмеивались над ним, но однажды случился перебор. Аудитория № 119, она же кинозал и место, где иногда давали концерты, была оборудована кафедрой и невысоким деревянным помостом; лектор, стоя на нём, рисовал узлы конструкций на доске; и вот однажды важный А.М., чтобы лучше рассмотреть свой рисунок издали, неосторожно отошёл назад к краю помоста, оступился, полетел с него; мы, как дураки, захохотали, а он взобрался на помост, отряхнул костюм и смущённо сказал: «Помилуйте, мы с вами не ребяты», затем продолжил лекцию, а нам стало стыдно; однако с тех пор за ним прочно закрепилась кличка «Помилуйте».

Вскоре студенты начали выбирать специализацию, я решил пойти на кафедру МиДК, тем более, что преподаватели Ющенко и Николаенко, которые были с нами на целине, работали на этой кафедре. К этому времени в СССР впервые вышли технические условия (ТУ) по изготовлению и монтажу конструкций из лёгких и прочных алюминиевых сплавов; единственный экземпляр этих норм (в продаже их не было) размножили на синьках, и мы после занятий не спешили домой: на кафедре разрезали большие листы, сортировали страницы и брошюровали книжечки, нам разрешили оставить себе один экземпляр ТУ (позже, когда мы познакомились с такими же нормами института гражданских инженеров США, переведёнными для нас Марком Рейтманом, поняли, откуда «ноги растут»). Мы увлеклись конструкциями из алюминия и собирали в иностранных журналах изображения уникальных объектов, построенных американцами в разных странах мира, а подписи под иллюстрациями нам переводил Марк, поскольку английского в РИСИ не преподавали.

В середине октября меня неожиданно вызвали на кафедру и предложили поехать в Краснодон на десять дней для обследования аварийного состояния покрытия ДОЦа. Я согласился, и мы втроём: студент со второго потока Аркен Двиньянинов, преподаватель кафедры и я, взяв с собой нивелир и рейку, отправились на поезде в Краснодон; прибыли поздно вечером в Ворошиловград (тогда ещё Хрущёв не переименовал город в Луганск) и заночевали в красивом здании гостиницы «Украина», которую фашисты не успели взорвать. В номере, кроме Аркена и меня был пожилой мужчина, энергетик, который очень подробно рассказывал нам о своей работе в Китае на строительстве Аньшаньского металлургического завода; мы, лёжа в постелях, с большим интересом слушали его рассказ. Утром на автобусе прибыли в Краснодон, поселили нас в общежитии ДОЦа и ознакомили с предстоящей работой. Покрытие большого цеха, в результате чрезмерного увеличения нагрузки (снег, насыщенный водой утеплитель, дырявая кровля), находилось в аварийном состоянии: деревянные прогоны, поддерживающие плиты покрытия, прогнулись настолько, что создалась угроза обрушения; из здания убрали людей и работы приостановили; было известно, что несколько лет назад по такой же причине в Краснодоне рухнуло покрытие Дома культуры и были человеческие жертвы; в срочном порядке ДОЦ заключил хоздоговор с кафедрой МиДК на обследование и выдачу рекомендаций, и вот мы теперь должны были добыть исходные данные для расчёта деформаций, а именно выполнить более 600 замеров прогибов каждого прогона и стропильных балок; целыми днями вдвоём снимали отсчёты с помощью нивелира и заносили их в таблицы; особенно трудно было работать при слабом электрическом освещении и в пасмурные дни – болели глаза; зато нивелир я хорошо изучил, это пригодилось во время летней производственной практики на строительстве крупного завода на Кубани.. Обедали мы в заводской столовой, где еда была безвкусной, а завтракали и ужинали с чаем, кефиром, колбасой и хлебом; в воскресенье осмотрели и сфотографировали главные достопримечательности, расположенные на центральной площади города: памятник молодогвардейцам и их могилу, школу, из окна которой Сергей Тюленин бросил бомбу в окно немецкого офицерского общежития. Когда работу закончили, отбыли в Ростов, передали таблицы на кафедру вместе с несколькими моими фотографиями наибольших прогибов прогонов и балок; в декабре нам неожиданно заплатили за работу по 350 рублей (это чуть больше размера стипендии) и на эти деньги я, посоветовавшись с папой, купил первый в своей жизни собственный прекрасный и только недавно поступивший в продажу, узкоплёночный фотоаппарат «Зоркий» Харьковского производства; он относился к марке ФЭД, но с улучшенным объективом; я был счастлив и все свои многочисленные студенческие снимки были сняты «Зорким»; также было приятно, что деньги заработал сам, и честно признаюсь, льстило, что из трёх сотен студентов только меня и Аркена выбрали для работы в Краснодоне.

В один из выходных дней наш неутомимый профорг Нелля Усачёва предложила желающим съездить в Новочеркасск, чтобы самостоятельно посмотреть город и достопримечательности, профком на эту поездку выделил деньги. В Новочеркасске, центре Донского казачества, мы осмотрели старинный собор, памятник Ермаку на площади, посетили художественный музей, в котором на меня произвели большое впечатление подлинные картины Айвазовского, Маковского и др., а также знамёна поверженных врагов, завоёванных казаками. Пообедали мы также за профкомовские деньги, все остались очень довольны поездкой, молодец Нелля, спасибо! Не могу не отметить культурные вечерние мероприятия, которые организовывал профком и комитет комсомола, например, кинофильмы за символическую плату (10 коп) в аудитории № 119; она же была кинозалом, где мы первыми в Ростове посмотрели красивый фильм об Индонезии.

Почти каждую субботу вечером я ехал в институт. В холле первого этажа устраивались танцы на хорошем паркете; в то время танцевали модную линду, и особенно нам нравилось наблюдать за парой Саша Кулаков-Эля Подвала; они были примерно одного роста и комплекции, в толчее танцующих лихо отплясывали линду, а за неимением свободного пространства, крутились «квадратно-гнездовым» методом; при этом, например, Саша, немного согнув ноги в коленях и далеко выставив свой зад, синхронно с Элей перебирали ногами на одном квадратном метре площади; наблюдали за ними с удовольствием. Танцевальные вечера в РИСИ стали быстро известны среди «женских» вузов города (пед и мед), где катастрофически не хватало ребят; естественно, девушки очень хотели попасть к нам на танцы, но дежурные (бригадмильцы) на входе в институт не дремали и не пускали чужих, зал ведь не резиновый. Помню, однажды в мужском туалете на первом этаже я увидел, как через окно девушки проникали с улицы в институт и минуя открытые кабинки в туалете спокойно шли на танцы.

Особенно нравились студентам праздничные вечера с участием СТЭМа, которые обычно проходили в ауд. № 227, единственной в институте, устроенной амфитеатром и имеющую большую сцену. СТЭМ (студенческий театр эстрадных миниатюр) был создан в 1956 г. и был первым в стране. Забегая вперёд, отмечу, что когда СТЭМы появились в вузах Москвы, Ленинграда, Свердловска и других городах, то в 1958 г. в Ленинграде состоялся всесоюзный смотр-конкурс СТЭМов и наш занял призовое место; в СТЭМе участвовали певцы, танцоры, юмористы, но главное – это прекрасный эстрадный оркестр под руководством преподавателя черчения Фонарджана-«Золотая труба», который всех покорял своим соло, когда исполнял на трубе «Мама – мамм-мма», вызывая бурю аплодисментов восторженных зрителей; я до сих пор слышу в памяти это соло, точно это было вчера.

Наш оркестр прекрасно исполнял джаз, в то время, несмотря на «оттепель», нежелательный. Я с детства любил джаз, об этом уже писал ранее; здесь хочу привести цитату из книги Сергея Довлатова: «Джаз – это стилистика жизни… Джазовый музыкант не исполнитель. Он творец, созидающий на глазах у зрителей своё искусство – хрупкое, мгновенное, неуловимое, как тень падающих снежинок. Джаз – это восхитительный хаос, основу которого составляют доведённые до предела интуиция, вкус и чувство ансамбля». Но были и неприятности. Перед ноябрьскими праздниками готовился большой концерт самодеятельности РИСИ в здании драмтеатра им. Горького на Нахичеванском проспекте (довоенное здание на Театральной площади, разрушенное немцами, ещё не было восстановлено). Билеты на концерт были в большом дефиците, но Усачёвой удавалось их доставать для нас, спасибо Нелля! Как водилось в те времена, программа концерта проверялась и утверждалась райкомом партии; в программе была народная песня «Африка» и другие номера, которых утвердили; помню битком набитый зал, все нарядились в лучшую одежду; первый ряд был занят приглашёнными важными лицами, в т.ч. членами райкома; на ярко освещённой сцене расположился в три яруса большой институтский оркестр; у всех, в т.ч и оркестрантов, было приподнятое настроение и публика принимала все номера на «ура»; музыканты, очевидно, ободрённые своим успешным выступлением, бацнули попурри из танцевальных хитов; а когда конферансье объявил: «Русская народная песня «Африка», то слово «русская» нас не смутило – все знали эту весёлую современную песню, которую всегда распевали особенно на сельхозработах; зал притих, исполнитель запел под изумительную джазовую аранжировку:


Там, где обезьяны хавают бананы,

Там, где негритосов племя «Ням» живёт,

Появился парень, стильный и красивый,

Парень из Нью-Йорка Джони Уилстон.

Припев:

Раньше слушали мы Баха фуги, Африка!

А теперь танцуем «Буги-вуги», Африка!

Что есть в мире лучше джаза, Африка!

Брось классическую лажу, Африка!

Из-за гор далёких. И т.д.


После каждого куплета оркестр очень громко дважды повторял припев, а возбуждённая публика подпевала, топала ногами, размахивала руками (разве что не свистела, как в Нью-Йорке). Вдруг все увидели, как райкомовские встали и направились к выходу, но это никого не смутило, концерт продолжался, а на другой день на занятиях все обсуждали вчерашнее действо; после 7 ноября началась расправа за идеологическую диверсию: Фонарджана уволили из института, он в дальнейшем с трудом устроился преподавателем черчения в РИИЖТ, но играть ему запретили; исполнителя песни и конферансье исключили из комсомола; оркестр разогнали и он не выступал, пока не появился новый руководитель СТЭМа талантливый Полланд. Хочу отметить тот факт, что основными участниками СТЭМа были студенты нашего курса, но в то время мы это не акцентировали; однако через 20 лет во время юбилейной встречи преподаватели отмечали именно нашу активность, которая была замечена всем институтом.

На первом курсе в нашей группе появился ростовский худощавый юноша Миша Ермолаев с бледным бесцветным лицом, чёрными гладкими волосами, лопоухий; был он выше среднего роста, подвижный, сангвинического темперамента. Был он тромбонистом институтского оркестра, тогда он был в оркестре подручным, самым молодым; взяли его в оркестр, что было достаточно много для семнадцатилетнего юнца. Со второго курса пошли частые репетиции, рано Миша начал зарабатывать, поскольку, как он рассказывал, играли на похоронах и ещё где-то; с одной стороны это хорошо, а с другой ранние деньги привели к тому, что он стал на старших курсах скупым, жадным и чрезмерно расчётливым; нахватался в оркестре всякого – известна там обстановка, но сдерживал себя в общении с нами; появлялся в группе только на занятиях; мотивация была простой: удержаться в оркестре; его развлекала цель, и Бог знает, что у него было на уме. Со временем мы лучше узнали его: был неглупым, далеко не дурак, с хорошим чувством юмора, энергичный; однако немного трусоват и боязлив, хитрый и циничный; иногда бывал вредным, любил поиздеваться, но в присутствии наших ребят остерегался делать гадости, поскольку все вели себя культурно. Однажды во время перерыва он решил показать нам фокус; покрутил перед своим носом длинными пальцами, как бы давая понять, что предстоит какой-то жульнический шахермахер; где-то научился он этому фокусу с монеткой, которую ловко и незаметно перекладывал из одной руки в другую, не угадаешь, в какой она окажется руке; это было интересно, мы увлеклись, запомнили фокус; я сегодня показываю его своим внукам и мы смеёмся. Но вот однажды преподавательница немецкого, женщина средних лет, заметила игру, которая мешала занятиям; попросила Ермолаева прекратить отвлекать студентов и отдать ей монетку; Миша встал, незаметно переложил монету в другую руку, протянул к ней кулак, разжал, но там монеты не оказалось (фокус); женщина, не ожидавшая обмана, смутилась, лицо её стало красным, она растерялась при виде такой наглости; на нас это подлое и бессовестное поведение товарища тоже сильно подействовало; он оскорбил, унизил преподавательницу, которую мы любили, она всегда помогала нам сдавать «тысячи», не была особенно требовательной, ибо знала, что мы не сильны в немецком; не извинился перед ней, тем самым он ещё раз подчеркнул характер своего подлого поступка, в общем, не уважал наставников; я помню, как меня поразило тогда то, что он это сделал, никогда не забуду я той сцены, которая теперь вспомнилась; Миша и дальше иной раз шутил, вел себя с молодыми преподавателями развязано, нескромно, и в этом явно было влияние музыкантов оркестра: ведь ум пошлеет от общения среди пошлых, с равными делается равным им. Учился Миша средне, с ребятами в группе почти не общался, мы платили ему той же монетой, не особенно старались общаться, да и кому была охота с ним знаться; ни к ребятам, ни к девушкам не проявлял уважения, но особых претензий со стороны товарищей к нему не было; в наших культурных мероприятиях, вечеринках группы не участвовал, был постоянно занят репетициями и другими своими делами или просто у него не было желания, гордился своим статусом музыканта; не был с нами на сельхозработах, на танцах, в театрах, в Новочеркасске, не поехал на целину; на сотне моих фото его нигде среди ребят нет, кроме фотографий, сделанных в военных лагерях; на 20-летний юбилей не приехал, возможно, по причине, о которой скажу ниже. В общем, в свободное от занятий время среди нас его не было, у него другие интересы; был он не настолько наивен, очень, очень себе на уме. Никогда не помогал нам достать билеты на концерты СТЭМа, хотя имел такую возможность. Зато в военных лагерях он был другим, ластился к ребятам, хорошо общался, сдерживал самолюбие, но это было лишь временным в его поведении – есть привычки, слишком глубоко вкоренившиеся, чтоб их можно было изменить. На пятом курсе после сдачи экзамена на офицера Миша, став взрослым, отпустил чёрные усики; однако, как утверждал Монтень: «Человек – это существо настолько разнообразное, изменчивое и суетное, что трудно составить о нём постоянное и цельное суждение». После окончания института Миша работал на стройке в Пскове; летом 1960г. я был в отпуске, мы случайно встретились в троллейбусе, он похвастался: «Кубатуру уже получил», однако не было желания с ним встречаться. Как выяснилось позже, дело у него сразу пошло не настоящей дорогой. Шли годы, никто из нас не знал о судьбе Ермолаева, и однажды в 1970-х годах из большого судебного очерка «Баня», занимающего целую страницу Литературной газеты, вся страна узнала о нашем Мише; в статье сообщалось, что главный инженер строительного треста в Чебоксарах Михаил Ермолаев «прославился» тем, что в течение нескольких лет использовал девушек в закрытой трестовской бане для ублажения членов комиссий, посещающих трест, а также других «нужных» людей; статья имела большой резонанс, был суд; стараясь хоть как-то парировать множество обвинений, подкреплёнными фактами, он на суде путался всё больше и больше; удел его был жалок и суров – Миша загремел в тюрьму; «выбери, кем ты будешь, и заплати за это» (Испанская пословица). Вот и получается: всё может статься – какой-нибудь из ваших однокашников совершенно неожиданно для вас угодит в тюрьму, а другой, ростовский стиляга, которого вы в грош не ставили, Вулах, окажется замечательным управляющим крупным строительным трестом в Мурманской области (я, будучи в командировке в Мурманске, узнал о его гибели в автокатастрофе во время зимней поездки из Кандалакши в главк на совещание). И ещё одно обстоятельство, связанное с пребыванием Миши в Чебоксарах. После окончания института там в проектном институте работал наш Саша Кулаков; в 1979г. он навестил меня в Ростове и рассказал следующее. В Чебоксарах молодая семья жила совсем не богато, ютилась в съёмной квартире; как-то Саша попросил Мишу помочь получить хоть какое-нибудь минимальное жильё, но безрезультатно; а ведь для главного инженера крупнейшего треста это не составило бы труда, но оказалась душонка-то у него мелкая; пришлось семье молодого специалиста ещё несколько лет снимать комнату в частном секторе. Я слушал своего товарища с жалостью, а про Ермолаева подумал: «Мешок с гвоздями у тебя, Миша, вместо сердца!».

Учёба шла нормально, мы защищали курсовые проекты, а в декабре началась зачётная сессия, которая растянулась до конца декабря; ни у кого особых планов на празднование нового года не было и кто-то из ребят сказал, что познакомился на танцах в клубе пищевиков (в здании «Масло-сыр», что на углу Будёновского и Энгельса) с девушками, и они пригласили отметить встречу нового года вместе; мы, недолго думая, согласились и вечером 31 декабря пришли в дом, расположенный на углу пр. Соколова и ул. Энгельса, в квартиру на первом этаже; там уже хозяйничали несколько незнакомых девушек, играла музыка, началось застолье; выпили за встречу, за успехи в новом году и пошли танцы; девушки, не отличавшиеся скромностью, откровенно «лезли на парней», что мне, Юре Кувичко и Володе Бимбаду не понравилось, а Коля Долгополов был в своём репертуаре, захмелел и веселился ни на что, не обращая внимания. Снова застолье и танцы, но дальше последовало сплошное разочарование; в два часа ночи мы втроём решили покинуть вечеринку, оделись в прихожей и вышли на улицу; троллейбусы уже не ходили, я решил идти домой пешком; мороз стоял отменный, градусов двадцать и что особенно неприятно, дул сильный ветер; все мы были одеты, как фраера: осенние пальто с коротким воротником и кепочка. Володя и Юра жили недалеко, а мне пришлось долго идти по морозу на Сельмаш; утром, когда мама увидела мои уши, то обомлела – они были обморожены; несколько дней я был дома, мои уши, смазанные гусиным жиром, распухли и увеличились вдвое, в зеркало я смотрел с содроганием, боясь, что теперь останусь уродом; но к счастью, уши отошли и приобрели прежний размер – видно, Бог меня наказал за легкомыслие; через несколько дней, на консультации перед первым экзаменом, мы заметили, что Коля Долгополов был сам не свой: лицо побелело, руки подрагивают и вид испуганный; в коридоре он рассказал нам, что влип в историю и не знает, что делать; оказывается одна из девиц затащила его в постель, они переспали, а утром, когда пришёл домой отец девушки, полковник, она представила Колю, как жениха; полковник с одобрением похлопал его по спине, и они уже как родственники, отметили это дело; рассказывая нам историю, Коля повторял: «Что же мне теперь делать, ребята?», а что мы могли ему сказать, ничего. Мы сдавали трудные экзамены, каждый напряжённо готовился, но к концу месяца заметили, Коля стал приходить в себя; от него как от жениха к великой радости отстали, Коля вздохнул спокойно, правда, Саша Кулаков, часто подтрунивал над ним, напоминая неприятную историю: мало ли что случается по пьяному делу.

После сдачи экзаменов стал вопрос, как провести зимние каникулы; я мечтал посмотреть красоты Ленинграда и заодно повидаться с друзьями из нашей школы; у Жени Смирнова тётя жила в Питере, мы договорились провести каникулы вместе. Накануне мама написала своей подруге тёте Броне Фертман и она согласилась принять меня; в Ленинграде; с Московского вокзала я на электричке приехал в посёлок Металлострой (район Ижоры-Колпино) и нашёл небольшую квартиру Фертманых, в которой жили родители Бориса, а он обитал в общежитии политехнического института; приняли меня очень хорошо, я подробно рассказал о житье нашей семьи в Ростове, а тётя Броня помогла мне составить культурную программу; за десять дней много удалось посмотреть и сфотографировать: Исаакиевский собор с маятником Фуко, Казанский собор с музеем инквизиции в подвале и картиной отлучённых от церкви Лермонтова и Толстого, Петропавловская крепость с тюремными казематами; в соборе – гробницы царей и величественный резной иконостас; Эрмитаж, в котором сильное впечатление произвела мраморная парадная лестница, малахитовый зал и Колыванская ваза; Русский музей, где я долго стоял перед огромной картиной «Заседание сената»; красивейшие памятники Петру Первому и Николаю Первому, и многое другое. В Ленинграде, куда на зимних каникулах съезжались десятки тысяч студентов со всей страны, много хорошего делалось для них: концерты с участием лучших артистов, танцевальные вечера в дворцовых залах, спектакли шли не только в театрах, но и в районных Домах культуры. Я и Женя это сразу заметили по низкой цене билетов на мероприятия, которыми были наполнены все наши дни с утра до позднего вечера; как-то мы решили в полдень пойти во Дворец культуры на Петроградской стороне и не прогадали; в вестибюле был вывешен перечень мероприятий на день в этом огромном дворце с многочисленными зрительными залами, фойе, буфетами; сразу наметили, что для нас самое интересное: творческие встречи с Сергеем Михалковым и другими писателями, специально прибывшими из Москвы, кукольный театр Сергея Образцова, концерт солистов балета Мариинского театра, ну и конечно, танцы в фойе на прекрасном паркете; в буфете глаза разбегались при виде вкуснятины, а цены, в отличие от городских, были невысокие, вполне доступные студентам; мы свободно переходили из одного зала в другой и много интересного успели посмотреть и послушать, да и сама атмосфера располагала к празднику – даже незнакомые студенты и студентки быстро находили общий язык друг с другом, смеялись и веселились; дома я рассказал тёте Броне, она порадовалась, что мы сделали правильно, что пошли в этот дворец.

Однажды в городе я увидел афишу концерта Давида Ойстраха и Льва Оборина, купил два билета в консерваторию; позвонил Жене, но он решил отдохнуть и отказался пойти со мной; тогда я утром поехал на трамвае к Борису в политехнический институт. Вся страна считала Ленинград культурным городом, а жителей вежливыми и учтивыми; может быть, в музеях и на улице это и так, но я увидел в этот день другую «вежливость»; народ штурмом брал трамвай, который шёл в сторону Сосновки; старушки, которые везли снедь в вёдрах и корзинах на тамошний базарчик, и тоже хотели влезть в вагон, отлетали в снег вместе с другими неудачниками; как это мне напомнило Ростовский переполненный трамвай, на котором по утрам деревенские пытались довезти продукты от Сельмаша до Старого базара на Семашко; но рекорды, как мне рассказывали, побили в Тбилиси, где двери автобусов были сброшены вообще за ненадобностью; но я отвлёкся. Мне удалось с первой попытки, используя ростовский опыт, влезть в трамвай и доехать до ЛПИ; нашёл общежитие Бориса, он спустился на вахту, меня записала вахтёрша и мой паспорт оставила у себя в ящике стола; в большой комнате на пять человек несколько студентов 4 курса готовились к экзаменам; мы с Борисом выпили чаю, он одобрил мою культурную программу и ещё что-то предложил, но от билета в филармонию отказался, ибо завтра, в день концерта у него важный экзамен; наступил вечер и подошло время уходить гостям из общежития; Борис был очень дружен с ребятами в комнате и предложил совершить одну операцию, чтобы я мог остаться на ночь; они спустились на вахту, один отвлёк вахтёршу в конец коридора, а другие выкрали из ящика мой паспорт и вычеркнули меня из журнала; Борис позвонил с вахты домой и зашифрованным текстом сообщил маме обо мне; я переночевал и утром уехал в город; пришлось в консерваторию идти одному и продать лишний билет желающим; я слушал легендарных исполнителей и получал удовольствие, но в завершение программы была исполнена «Крейцерова соната», которая меня утомила.

Прошло много лет, я работал на стройках Красноярска и Братска, затем в НИИ и в вузе; с Борисом не виделся, но доходили слухи, что он получил тяжёлую травму позвоночника; его однокашники, живущие и работавшие в разных местах СССР, имели скудную информацию о Борисе и о несчастье, которое с ним случилось в молодые годы; никто не знал, в каком состоянии он находится, даже доходили трагические слухи, поэтому у всех было такое чувство, что ехать к нему страшно, а ему совсем нежелательно нас видеть (как мы в этом ошибались!).

В Красноярске перед командировкой в Мурманск в 1974г. я всё-таки решился и написал короткое письмо Борису, спросил разрешения заехать на один день к нему; он ответил радостным письмом, правда, написанным корявым почерком (но, сам!), и сообщил, чтобы я не раздумывал и обязательно приезжал; и вот спустя 27 лет после последней встречи в ЛПИ, я специально поехал из Мурманска в Ленинград навестить друга; в стройлаборатории Мурманского треста женщины посоветовали мне достать палтуса холодного копчения (большой дефицит даже для Мурманска, в магазинах и столовых его не было, изредка появлялся на банкетах); этот копчёный палтус появился в Мурманске несколько лет назад, когда построили цех, купив технологию и оборудование для холодного копчения у голландцев; в предпоследний день я обедал в городской столовой, где ел на второе прекрасную зубатку, приготовленную на пару; выйдя из столовой, решил всё-таки спросить, где можно купить палтус, зашёл с заднего хода к директору; спросил у неё о палтусе и рассказал, что еду на встречу с больным другом; она куда-то ушла и принесла в пакете два килограмма палтуса, я поблагодарил и расплатился.

Утром следующего дня я был в Ленинграде, на электричке доехал до посёлка Металлострой, нашёл нужный дом и квартиру на втором этаже; бывшие рубцовчане Бронислава Давыдовна и Соломон Анисимович были рады увидеть сибиряка; познакомился я с женой Бориса Линой, потихоньку вошёл в комнату; увидел большую кровать и Бориса, лежащего на спине; я обнял его и мы расцеловались, Борис улыбнулся, а у меня отлегло от сердца; тем временем женщины занялись на кухне обедом и стали накрывать стол; пока я в ванной принимал душ и приводил себя в порядок, Бориса готовили к посадке за стол; это был сложный процесс: Лина и тётя Броня одевали его в жёсткий кожаный корсет, чтобы фиксировать позвоночник; когда я снова вошёл в комнату к Борису, то увидел, что стол, который стоял ранее у окна, поставили на середину, Борис с серьёзным видом (наверное скрывал свои болевые ощущения), крепко затянутый в кожаный корсет, сидел на стуле – вот это чудо, подумал я, совсем как здоровый человек, если бы ни этот корсет; стол был уставлен явствами, а привезённый из Мурманска копчёный палтус пришёлся как раз кстати, ведь такого деликатеса советские люди не знали, он был им недоступен; на столе стояла бутылка вина, разная закуска и большая тарелка с кусочками палтуса; за стол села Лина, тётя Броня, отец Бориса срочно куда-то ушёл, сына Игоря не было дома; началось приятное застолье, тосты, разговоры, хвалили вкусную рыбу и спрашивали меня, как удалось её достать; для Бориса в еде и выпивке были ограничения, Лина следила, но в этот день, видя его прекрасное настроение, на них махнули рукой; затем до самого вечера мы вдвоём беседовали, многое вспомнили; я ночевал на раскладушке Игоря, который жил в институтском общежитии; лёжа в постели в моём сердце была пустота, и там начал вырисовываться образ тёти Брони, похожей на мою мать; она совсем поседела сразу после несчастного случая с её любимым Бореньком; на другой день я вылетел в Братск, и теперь возобновилась наша переписка; в дальнейшем на протяжении всей жизни я встречался с Борисом много раз…..

Работая позже в Братске доцентом индустриального института, я с помощью моих бывших коллег по строительству БЛПК в 1964г., которые стали за эти годы большими начальниками, приобрёл дефицитные унты с хорошим мехом, и отправил посылку в Ленинград; дело в том, что от постоянного лежания в кровати, нужной нагрузки на ноги не было и кровообращение было слабое; ноги мёрзли, когда коляску выкатывали на балкон, чтобы можно было дышать свежим воздухом; Борис ответил письмом с благодарностью, а впоследствии каждый раз, когда я бывал в Ленинграде, он всегда говорил о том, как его выручали унты во время безболезненного сидения на балконе.

В 1986г. меня в плановом порядке послали на четыре месяца в Ленинград учиться на курсах повышения квалификации преподавателей вузов; появилась возможность иногда приезжать к Борису; в первый выходной день я посетил Фертманых, пообщался с ними, рассказал Борису новости; был сентябрьский тёплый погожий день, мы с Линой выкатили Бориса на улицу и пошли-поехали на их дачный участок, расположенный недалеко от дома; там Борис отдыхал на свежем воздухе, играл со своим дядей в шахматы, а мы с Линой прибирались в саду. Дома Борис лежал на кровати, а я сидел на стуле рядом; он попросил меня рассказать о жизни и семье, интересовался темой моей диссертации и чем я занимаюсь теперь, что читаю, чем увлекаюсь – ему было всё интересно; по моей просьбе он подробно рассказал о своих институтских годах, о поездке на целину в Новосёловский район Красноярского края и жизни после окончания института, об интересной конструкторской работе на оборонном заводе «Большевик» и о своём неудачном прыжке в воду на мелководье, в результате которого получил травму и вынужден лежать, а двигаться очень хочется; я его хорошо понимал, ведь в школьные годы он был одним из самых подвижных и шустрых ребят; конечно, мне было стыдно до боли стыдно, что я здоровый, живу полноценной жизнью, а мой друг этого лишен, но радость встречи была преобладающим чувством; как-то с обидой сказал мне, что Вилька, старший брат, за этот необдуманный прыжок, обозвал его дураком; Борис всё время чем-то занимался, и мне нельзя было не заметить в его лице другое, очень показательное: он не махнул на себя рукой, он, возможно, думал: погружусь в бездну труда, который имеет то преимущество, что, всячески мучая человека, заставляет его забыть обо всех прочих муках; он читал, осваивал языки, применяемые в компьютерах, играл в шахматы с теми, кто его посещал и гордился ничьей, которой добился в игре с гроссмейстером Марком Таймановым; «ум, в котором всё логично, подобен клинку, в котором всё движется вперёд» (Р. Тагор); я попросил подробнее рассказать о его диссертации, о её теме, о защите; позже он выполнял разовые работы для одного из ленинградских заводов, с обидой сказал, что главный бухгалтер обещает прекратить сотрудничество с инвалидом, т.к. по советскому закону за работу, выполняемую дома, платить не положено.

Как-то в нашем институте произошли не слишком радостные события; я уже упоминал, что многие студенты питались в столовой, которая находилась в подвале; несмотря на усилия профкома, качество блюд делалось всё хуже и, наконец, терпение студентов лопнуло, они объявили забастовку; перед обеденным перерывом они выставили пикет и запретили кому бы то ни было входить в столовую; вся пища, приготовленная на обед и ужин пропала, её выбросили; на следующий день директор института Иванов (слово «ректор» стали употреблять позже) начал расследование и искать зачинщиков забастовки, их быстро вычислили из пятикурсников; расправа последовала тут же: из комсомола исключить и отчислить из института, поскольку забастовка, как нас учили, возможна только при загнивающем капитализме; жестокость директора Иванова была известна; секретарю парткома Шленёву стоило больших усилий отстоять студентов-дипломников – их не отчислили, но объявили выговор и исключили из комсомола; вскоре вороватого директора студенческой столовой и поваров выгнали, но пришли другие, а пища лучше не стала.

Весенний семестр был насыщен сложными курсовыми проектами, приходя из института домой, я после обеда сразу устанавливал на кухне (наиболее светлая комната) доску и чертил; в это время к нам в тёплые края Тоня привезла из Краматорска маленького Серёжу и оставила на попечении бабушки Вари; после обеда она укладывала его в кроватку спать, а сама уходила на рынок и в магазины; работая на кухне, я подходил к кроватке, расположенной в спальне, и видел, что Серёжа не спит; тогда взял свою чертёжную доску с приколотым листом ватмана и рейсшиной, принёс в спальню, подержал «крышу» над кроватью и ребёнок, заснул; когда вернулась мама, я рассказал о своём открытии, но она велела больше не пугать ребёнка. Однажды наш староста Олег пришёл на вечернюю предэкзаменационную консультацию и впервые показал свою очаровательную 4-летнюю дочку; её не с кем было оставить дома; наши девушки сразу завладели ребёнком, передавали из рук в руки, играли с девочкой.

Учась в институте, я научился главному – умению сосредоточиваться и рационально пользоваться своим временем; готовясь дома к экзаменам, я говорил себе: с утра до обеда буду заучивать материал по билетам непрерывно, закрывшись в дальней комнате, и мама знала, что меня нельзя отвлекать; после обеда я обычно делал выписки, а то и писал шпаргалки; затем что-то из заученного повторял, и лишь после шести часов выходил из дома и направлялся в сельмашевский парк им. Николая Островского (в народе, Роща) послушать музыку, или посещал открытые для всех детские концерты в музыкальной школе; иногда просто навещал знакомую семью Либановых, ведь друзей на Сельмаше у меня не было, кроме Неллы, а долго ехать в центр города, где жили все ребята, не было смысла; в парке была большая платная танцплощадка, но я за все годы учёбы так и не сходил на танцы, и дело не в деньгах (билет стоил три рубля), а просто считал, что с девушкой сначала надо познакомиться, а потом приглашать на танец, а не наоборот.

В течение четырёх лет проживания в Ростове у меня довольно часто неожиданно начиналась ангина, и приходилось дома лечиться, в основном тёплым молоком с содой; мама настаивала, чтобы я показался врачу, но я всё откладывал; а когда пришёл на приём, врач зафиксировал воспалённые гланды, их надо было удалять; три раза совсем не вовремя приходили письменные вызовы на операцию, но так до конца учёбы я не выкроил время, и уехал в Красноярск на работу; что удивительно, за 30- летний период работы с Сибири и в последующее время я ни разу не болел ангиной, гланды не пришлось удалять до сих пор; такой вот был ростовский гнилой климат.

После первомайской демонстрации мы решили группой отметить праздник у нас дома; родители и Оля ушли к знакомым ночевать, поэтому квартира была свободна; накрыли богатый стол с выпивкой и закуской, купленных в складчину, настроение у всех было прекрасное, танцевали под хорошую музыку, выходили на балкон освежиться; далеко за полночь, нагулявшись, задремали кто где нашёл место; с рассветом первый проснулся Олег, стал всех будить и усаживать за стол; сели пить чай, а поскольку спиртного не осталось, Олег, который умел много выпить и не пьянеть, слил из всех стаканов в свой остатки вина, опрокинул себе в большой рот, крякнул довольный и вышел на балкон курить; было шесть утра и люди уже шли по своим делам; у Олега было отличное настроение, он стал баловаться: стоя на балконе 3-го этажа, своим громким рыком стал пугать прохожих и смеяться; в общем, празднование удалось, коллективно сделали уборку, а когда мама пришла, то удивилась чистоте, но ещё больше – количеству бутылок.

Какие только люди не встречаются на жизненном пути, и не всегда симпатичные. Как-то в турпоходе на одной из турбаз Кавказа я познакомился с молодым мужчиной Иваном Войтовым, который работал на Ростсельмаше; был комсомольским активистом и жил, как выяснилось, рядом с нашим домом; однажды мы случайно встретились и разговорились о походах; я узнал, что он работает в одном из отделов заводоуправления; Иван поинтересовался, где я буду проводить майские праздники, стал меня агитировать присоединиться к его коллективу; рассказывал мне с упоением, что у них в отделе после того, как все крепко выпьют, сдвигают столы, гасят свет и начинается прямо на столах повальное блядство; при этом, не обращая внимание на то, что мне это не интересно слушать, он в красках расписывал детали; в конце концов, я не выдержал и мы расстались, а он, как мне показалось, обиделся; больше мы не встречались.

После сдачи экзаменов мы неделю работали на установке гипсовых перегородок в новом общежитии РИСИ, а ещё несколько раз нас возили в колхоз на прополку картофеля; запомнилась жара в сорок градусов, никакой прополки толком не получилось, т.к. все тяпки у колхозников были заняты и студентов колхоз не ждал, но поскольку разнарядку обкома партии надо была выполнять, нас каждый день возили в поле. Однажды кто-то крикнул: «Заяц, ловите его, зажарим!», я обернулся и увидел крупного зайца, у которого шерсть наполовину уже сменила цвет; он метался среди кустов картошки, а ребята никак не могли его догнать; я тоже рванул за ним, но когда он выбежал на дорогу, там его догнать было уже невозможно; необычное развлечение, о нём вспоминали и судачили до конца дня; к вечеру за нами приходил трактор, к которому был прицеплен стальной лист достаточной площади, мы становились на него и трактор доставлял нас в станицу.

Летом предстояла основная производственная практика, на которой мы должны были работать дублёрами мастеров; меня и Юру Кувичко направили на строительство сахарного завода, которое располагалось недалеко от ж/д станции Малороссийской; в институте вручили направления, выдали деньги только на проезд и мы поездом отбыли на практику; никакого представления ни о заводе, ни о его расположении мы понятия не имели; поселили нас в станице Архангельской в одноэтажном покосившемся доме одинокой старушки Фроси, которая, вероятно, долго жила одна, ибо дом, комнаты, двор были крайне не ухожены, а во дворе на огороде почти ничего не росло, кроме кукурузы; вода была в колонке на улице, сортир – во дворе, т.е. обычная деревенская обстановка; добрая хозяйка тётя Фрося, так мы её называли, предоставила нам полную свободу действий в «усадьбе», не докучала нам, и в течение всего времени пребывания мы видели её редко; любила она погулять: по вечерам была или на свадьбах, или в гостях, приходила в сильном подпитии и сразу шла к себе спать; утром, когда она ещё спала, мы рано вставали, чтобы успеть уехать вместе с рабочими на стройку. Большая строительная площадка располагалась в трёх километрах от станицы в чистом поле; нас распределили по объектам: Юру – на главный корпус завода, меня – на корпус моечного отделения сахарной свеклы; постепенно мы многое узнали и увидели воочию это большое только разворачивающееся строительство; два года назад согласно постановлению ЦК КПСС и СМ СССР в стране начались одновременно строиться 22 современных сахарных завода большой производительности, поскольку к тому времени выяснилось, что сахар требуется не только для питания, но также для нужд военного производства; кроме этого, надо было поставлять его дружественным странам соцлагеря.

Сахарный завод полного цикла – это огромный комплекс по переработке сотен тысяч тонн свеклы, урожай которой всегда был огромным; циклопических размеров технологическое оборудование изготавливали многие заводы страны; к нашему приходу нулевые циклы на всех объектах были в основном окончены и начиналось возведение надземной части зданий; конструкции моечного отделения были запроектированы на 100% в монолитном железобетоне по причине больших динамических нагрузок при работе огромных моечных машин. Из технического персонала на участке работали: начальник, прораб и нормировщик; начальник участка – пожилой опытный довоенный строитель сахарных заводов на Украине; любил выпить вместе с прорабом, т.е. пили на работе каждый день, но не пьянели, закалка; помню проверку качества: в моём присутствии в обеденный перерыв, крепко выпивший начальник лихо разваливал кривую и пузатую кирпичную кладку простенков, выложенных рабочими после получения зарплаты и сразу же отметивших этот «праздник».

Однажды начальник взял у одного из рабочих велосипед, дал мне денег и попросил съездить за водкой в кемпинг, расположенный в 5км на автостраде Ростов-Баку; я привёз пять бутылок, он вылил водку в оцинкованное ведро и поставил его в шкаф; после обеда в нашей прорабской, где главный инженер управления проводил планёрку с ИТР стройки; я наблюдал за нашим начальником, который часто приоткрывал дверцу шкафа, из ведра черпал кружкой водку и пил вместе с прорабом; при этом деловито отвечали на все вопросы; к семи часам вечера ведро было уже пустым; естественно, Юра и я никогда с ними не пили, да они и не предлагали. Однажды я никак не мог разобраться с одним узлом крепления закладных деталей в бетон, решил спросить совета у начальника; он был уже в подпитии, посмотрел чертёж, тоже ничего не понял и, махнув рукой, убрал чертёж; прораб ничего не мог сказать, я отправился в ПТО, где выяснил, что по этому чертежу сделан запрос в проектный институт.

Мне, дублёру мастера, приходилось несладко, помощи ждать было не от кого, но слава Богу, бригадиром большой бригады плотников-бетонщиков работал молодой парень Николай Бабак, с которым у меня сразу сложились хорошие взаимоотношения, а к концу практики мы подружились; он не имел строительного образования и только мечтал поступить в институт, но практического опыта у него было более, чем достаточно; мы вместе разбирались с арматурными и опалубочными чертежами, объясняли задачу звеньевым, планировали работу; Николай был открытым, деятельным, все рабочие беспрекословно ему подчинялись, выработка бригады была высокая и заработок приличный, а это для любого рабочего главное; при выписке и закрытии нарядов у нас проблем не было.

Однажды утром начальник подвёл меня к группе из пятнадцати мужиков солидного возраста и объяснил, что это плотники, командированные из соседних совхозов для работы на нашем участке; у каждого из них я увидел топор, пилу и ящик с мелким инструментом; поставили их на урочную работу по сооружению опалубки фундаментов под оборудование, с которой они за две недели справились прекрасно. Всё бы ничего, но каждый день стояла 40-градусная жара, и ни одного дождя, страшная духота; пришлось нарушить этикет и прийти мне и Юре на работу в шортах, а к полудню мы сняли рубашки, а это по деревенским понятиям того времени ходить «голым» было неприлично; я извинился перед бригадиром женской бригады изолировщиц, а она любезно поручила легкотруднице, которая поливала бетон, периодически обливать меня из шланга холодной водой, чему я был рад; часто мокрым я приходил в прорабскую за чертежом или нивелиром; глядя на меня, рабочие тоже стали работать без рубашек. Нормировщицей участка работала Лида, деревенская красавица, из-за которой на танцах бывали частые драки среди ребят; как-то в воскресенье вечером мы первый раз пошли на танцплощадку, и сразу местные парни предупредили, чтобы мы не танцевали с Лидой; вероятно, они знали, что на работе она с откровенным интересом разглядывала нас; мы не стали дожидаться приключений и больше на танцы не ходили. В самую жару обедали в столовой поднавесом: горячие щи, второе и компот; но однажды начальник послал меня и Юру с двумя рабочими на бахчу, мы привезли полную телегу арбузов и дынь, которых разгрузили в кладовку; в течение недели у нас был отличный десерт.

Приближался День строителя, девушки из ПТО пригласили нас на пикник, который устраивало стройуправление для ИТР; утром на автобусе прибыли на станцию Кавказская (г. Кропоткин), поднялись на второй этаж вокзала в ресторан, где к нашему приезду был накрыт длинный стол с обильной выпивкой и богатой закуской; во главе стола сидел главный инженер управления, человек маленького роста в белом костюме, очень подвижный, выполнял роль хозяина и тамады; под тосты за строителей проходило застолье; я спросил у соседки, как будем платить за это, но она махнула рукой, мол не наше это дело, помалкивай; шеф встал из-за стола и объявил танцы, включил проигрыватель и поставил пластинку; в конце он стал при всех расплачиваться с официантом, выложив из кармана пиджака на стол кучу денежных купюр. Снова все сели в автобус и поехали на берег Кубани, нашли небольшую заводь (течение на реке очень быстрое, купаться опасно), разместились на берегу среди деревьев и продолжили празднование Дня строителя; Юра и я искупались, а выходить на берег было сложно, очень скользко; наш прораб, сильно выпивший, тоже решил искупаться, хотя жена и её подруги не пускали его; однако он прыгнул в воду, поплавал, а выйти никак не мог; его силы были на исходе, водка действовала; вдруг все увидели, что он стал захлёбываться и тонуть на глазах жены и своих детей; поднялся крик, мы вдвоём прыгнули в воду; тащить пьяного к берегу было очень трудно, нам тоже не хватало сил; кое-как подтащили его к берегу и положили голову чуть выше уреза воды и там оставили; и дальше он полз раскорякой, теряя сходство с человеком и приобретая сходство с отражением человека в воде, трусы он потерял в воде; наконец добрался до полянки, где все сидели. Мы легли на песок отдохнуть, помню, стараясь вытащить его из воды и теряя собственные силы, (мы ведь тоже были не совсем трезвыми) в какой-то момент появилась мысль бросить его, чтобы самим не утонуть, но всё-таки, сделав последнюю попытку, мы его спасли; вот такой неприятный финал праздника.

В обеденный перерыв я по скобам залез на трубу ТЭЦ и сфотографировал панораму всего строительства; этот снимок очень пригодился во время получения зачёта по практике. Обычно по воскресеньям мы ходили на озеро купаться с мылом и стирать вещи; однажды на пляже познакомились со студенткой РИИЖТА, которая приехала домой на каникулы; у неё была лодка, она пригласила нас покататься по озеру; в лодке оказались две удочки и баночка с червями; мы направились к камышам и стали рыбачить; нас удивил отличный клёв, мы вытаскивали крупных карпов один за другим; пошёл дождь, началась гроза, но это нас не остановило; наловив много рыбы, поплыли к берегу и промокшие пришли в дом девушки; пока сушились наши вещи, мать нажарила рыбу.; получился замечательный ужин с рыбой, деревенским вкусным хлебом и чаем; поздно вечером мы попрощались, а мамаша приглашала нас приходить к ним и по будням – её дочка была на выданье; на другой день мы хотели на работе похвастаться богатой рыбалкой, но нам посоветовали молчать и объяснили, что мы незаконно рыбачили там, где колхоз разводит рыбу; только благодаря грозе нас не засекла охрана водоёма.

На окраине станицы находился большой цыганский табор, мужчины которого сооружали добротные деревянные дома; в те годы в СССР власти приучали цыган к оседлой жизни и работе на производстве; для этого им выдавались стройматериалы для постройки собственных домов; однако цыгане строили, затем продавали дома местным жителям, а сами снимались и уходили в неизвестном направлении. Отработав три недели на стройке, я отпросился у начальника съездить на два дня домой, чтобы привезти продукты, помыться и сменить грязные вещи, взять другую обувь; проходящие поезда на станции не останавливались, но не хотелось терять время и автобусом добираться до Тихорецка или Кавказской; некоторые поезда на подходе к Малороссийской замедляли ход, чтобы машинист мог взять вымпел из рук станционного работника; этим я воспользовался и запрыгнул на подножку вагона; но на обратном пути было сложнее: пришлось очень осторожно, чтобы не сломать ноги, прыгнуть в откос насыпи, но всё кончилось благополучно.

Однажды к нам на участок прибыли десять крепких мужчин, все с богатыми наколками – это были недавно освободившиеся зэки – рецидивисты из местных лагерей; мы составили специализированную бригаду бетонщиков и работала она под личным руководством начальника участка; люди старались работать хорошо, чтобы заработать деньги на питание и одежду; всегда были трезвыми и дисциплинированными; как-то я услышал во время уплотнения мощным вибратором «Булавой» бетонной смеси, начальник сказал им: «Уплотняйте хорошо, не спешите вынимать вибратор из бетона, а то не буду вам платить за работу»; и они так старались, держа работающий вибратор в одном месте так долго, что бетонная смесь расслаивалась, а это запрещалось СНиП; я стал объяснять им суть процесса качественного уплотнения, они выслушали меня, но, как я понял, главное для них было предупреждение начальника об оплате и они продолжали «стараться» до тех пор, пока по моей просьбе шеф не подтвердил изложенные мною правила; но однажды произошёл неприятный случай на серьёзном объекте; по проекту мощная ж/б опорная плита основания кирпичной трубы, отводящей газы от известковой печи, покоилась на шести высоких ж/б колоннах; стержни арматуры колонн стыковалась внахлёстку со стержнями фундаментов и этот стык сваривался вертикальным швом; однажды я ушёл с работы вместе со сварщиком, который ещё не окончил варить ряд стыков, рассчитывая сделать это завтра; рабочие второй смены были мною предупреждены о том, что бетонировать колонны нельзя; на следующий день утром, придя на работу, я ужаснулся: все шесть колонн были забетонированы; оказалось, что крепко выпивший наш начальник, уезжая вечером домой, дал команду укладывать бетон, хотя днём я ему сказал, что сварка не окончена; о заблаговременном составлении актов на скрытые работы (требование СНиП), подтверждающие готовность конструкции к бетонированию, я на этой стройке вообще не слышал, хотя это обязаны контролировать главный инженер и ПТО; прошли годы и каждый раз, даже сегодня, проезжая поездом мимо станции Малороссийской, я смотрю из окна вагона: не упала ли труба известковой печи; нет, стоят колонны и труба дымит; всё это результат колоссальных запасов прочности, которые закладывают в проект наши конструкторы на всякий случай, такой, например, как бетонирование ослабленных колонн.

На стройку прибыл с проверкой работы практикантов наш преподаватель кафедры МиДК Гордеев-Гавриков; поговорил с нами, замечаний не сделал и пожелал успехов; его больше интересовало, как идёт сборка и монтаж нового в стране современного 18-тонного башенного крана. Проверяющий работал по совместительству в ростовской «Стальконструкции» и был прекрасным специалистом; он рассказал нам об особенностях этого уникального на тот момент мощного крана, с помощью которого будет производиться установка тяжёлых ж/б конструкций и технологического оборудования на главном корпусе завода; прошли годы и, работая в Красноярске, я узнал, что Гордеев-Гавриков стал председателем ростовского горисполкома и был одним из инициаторов внедрения сборных ж/б конструкций в жилищном строительстве.

В один из будних дней для молодых ИТР стройки была организована экскурсия на действующий сахарный завод; автобусом мы прибыли в Гулькевичи на завод, построенный до революции в самом начале XX века; главный технолог показал все цеха, ознакомил с технологией и основным оборудованием – сатураторами, где вырабатывается сахарный сироп, центрифугами, отделяющими патоку и пр.; конечно, мы сразу почувствовали миниатюрность «древних» строительных конструкций по сравнению с теми, что возводились на нашем заводе-гиганте; в небольшом здании ТЭЦ я обратил внимание на маленькую турбину, прикреплённую непосредственно к бетонном полу; нагнувшись к её корпусу, прочитал надпись на медной табличке: «Prag 1906»; далее мы посетили цех готовой продукции, где белоснежный сахар-песок поднимался по наклонному ленточному транспортёру и ссыпался в раздаточные бункера, из которых сахар подавался в мешки и затаривался; мы стояли внизу рядом с движущейся лентой, наблюдали как небольшие комочки сахара скатывались вниз, постепенно увеличиваясь в размере; но их не разрешалось брать на пробу вкуса; особо гид за нами не следил, и удалось положить в карман кусочек сахара величиной с небольшой огурец; после экскурсии все вышли на берег Кубани, но купаться не стали – слишком большое течение; окунули твёрдые кусочки сахара в воду и лизали их в течение обратной дороги.

Проработав полтора месяца и закрыв наряды, мы решили окончить практику досрочно; в моём моечном отделении сложные работы по монолитному железобетону были в основном окончены, оставалось выполнить кирпичную кладку стен корпуса, что было обычным делом для каменщиков; начальство осталось довольно нами, но предстояло подписать в журнале по практике отзыв о работе; мы боялись, что начальник может не подписать за полмесяца до окончания практики. В субботу после работы, когда на участке никого не было, а начальник, как всегда был под хмельком и ещё не уехал домой, мы зашли в прорабскую, поставили на стол бутылку водки, закуску и сказали: «Хотим отметить нашу совместную с вами работу, завершая практику»; он не возражал и застолье началось, мы только делали вид, что пьём вместе с ним; по ходу беседовали, обсуждали наши строительные дела; когда бутылка опустела, и начальник стал совсем «хорошим», мы раскрыли журналы по практике, прочитали заготовленные заранее отзывы, которые ему понравились, дали ему ручку и попросили подписать и поставить печать, что он без колебания исполнил; правда, сильно пьяный, ставя печать в моём журнале, он с первого раза промазал, поэтому шлёпнул два раза, да ещё оставил жирные пятна на бумаге, что вызвало недоумение у Сабанеева, когда он принимал у меня в институте зачёт; мы пришли в ПТО и сотрудницы сказали, что руководство довольно нашей работой, можно уехать раньше срока («всё равно вас никто не контролирует») и посоветовали сходить к главному инженеру и попросить заплатить за полтора месяца работы. Действительно, мы работали с охотой, постигая премудрости инженерной строительной специальности; Юра и я были работящими; как важно любить работать, и не только любить свою основную работу по специальности, а вообще, любую работу, за исключением какой-то неприятной, к которой не лежит душа; это только в юности, когда порой много приходилось трудиться, мы придумывали разные способы и хитрости, чтобы труд был полегче, или, чего уж, просто сачковать – что было, то было. В дальнейшие годы работая на производстве, мы конечно поняли: одни люди любят трудиться, другие нет. Главный инженер разрешил выписать наряды по 150 рублей каждому и мы, получив деньги, были довольны, поскольку на них не рассчитывали; попрощались с ИТР участка, бригадирами и отправились на станцию ждать проходящий поезд – я до Ростова, Юра – до Армавира и далее до Апшеронска. Юра пригласил меня пожить дней десять в доме его мамы, и я сказал, что скоро приеду. Проведя несколько дней в Ростове, я приехал в Апшеронск к Юре; это были прекрасные десять дней отдыха: небольшие живописные сопки в предгорьях Кавказа, покрытые дубовыми, буковыми, сосновыми лесами, в которых росли дикие плодовые деревья и кустарники: мелкий, но очень сладкий вьющийся лесной виноград, вкусные дикие глуши; собирали мы грибы, мама жарила их на ужин; ходили купаться на маленькую речушку в кристально чистой воде, но мелкую глубиной по колено и шириной около 60 метров; на ночь ставили через всю речку перемёт, а утром снимали с крючков несколько рыбёшек; ловили раков, и я увидел как Юра живого рака брал двумя пальцами за талию; дома поставили во двор широкую кровать и лежали на воздусях в саду, сначала читали, затем спали до обеда; солнце поднималось выше, раскаляло всё вокруг и заливало весь двор совершенно обломовским томлением и ленью; когда не было дождя, приятно было ночью спать в саду под деревом, прислушиваясь к ночным шёпотом и шороху. Естественно, помогали маме на огороде и с приготовлением салата, чистили картошку; собрали в саду чёрный виноград, отнесли две больших корзины на винзавод, выручку вручили маме, а она в ответ поставила бутылку вина к нашему совместному обеду; готовила она чудесно: мы объедались деревенским хлебом, сметаной, молоком и здорово поправились. В доме были большие счёты (отец Юры зарабатывая пенсию, временно работал бухгалтером в городе Шевченко на Каспии) и я впервые научился хорошо ими пользоваться; имелась также хорошая библиотека, и за это время я перечитал Куприна. Однажды мы посетили танцплощадку, где крутили совсем устаревшую музыку, мы пообещали принести новое; у Юры были самые современные пластинки и вообще, он был страстным меломаном; как только в Ростове появлялись, в основном, из-под полы пластинки обычно тбилисского производства (например, музыка из к/ф «Возраст любви», американский джаз с наклейкой «Речь Николая Островского на 3-м съезде ЛКСМ» и др.), Юра тут же, невзирая на свой скудный бюджет, покупал не жалея денег; однажды он единственный из нас успел купить в универмаге на Будённовском пластинки-гиганты чешской студии «Супрафон» с записями оркестра Глена Миллера; одну такую пластинку мы принесли на танцы, эту музыку молодёжь встретила аплодисментами; я много фотографировал, и позже из Ростова отправил в Апшеронск фотографии; мама Юры пригласила мою маму приехать отдохнуть, но это случилось через год, обе женщины подружились и хорошо проводили время; мама Юры писала потом в Ростов, что завидовала кулинарному таланту моей мамы.

Однажды мы поехали в Хадыженск, где проживали дедушка и бабушка Юры, и другие его родственники; старикам было далеко за 80, но дед, например, запросто ошкуривал бревно и выстругивал топором брус; по случаю нашего приезда вечером пришли родственники, было застолье, произносились тосты; утром болела голова, стали завтракать, но у стариков была только холодная мамалыга; я как городской житель смог съесть лишь несколько ложек каши, а Юра опустошил всю миску; мы пошли на садовый участок, где рос виноград, но дед сказал: «Винограда почти уже нет, осень, что найдёте, то ваше, кушайте»; мы обнаружили немного жёлто-золотистого винограда необычайного вкуса, такого я никогда не ел; дед объяснил, что этот сорт называется «мускат ладанный», действительно от него исходил тонкий запах ладана, но больше такого прекрасного винограда я в жизни не встречал; погостили мы два дня и отбыли в Апшеронск; остаток лета я провёл в Ростове.

5 курс. 1958-59г.г.

В сентябре нас снова послали на село, где мы в совхозе собирали сборные щитовые жилые дома; это была интересная работа: сначала разобрались с чертежами и дней за пять собрали первый дом, после чего разбились на звенья по четыре человека и дело пошло – один дом собирали за два дня; довольно скоро все дома были смонтированы и нас, поблагодарив за ударный труд, отправили в Ростов. В первую неделю занятий С.Н.Сабанеев принимал зачёт по практике; посмотрев мой дневник с интересными производственными фотографиями, он подробно расспросил об организации работ на стройплощадке всего завода, особенностях оплаты труда рабочих и проблемах, с которыми нам пришлось встретиться; остался доволен ответами, я получил зачёт. Теперь, поработав на серьёзном строительстве, которое было мне интересно, пообщавшись с рабочими и ИТР, я пришёл к выводу, что профессию строителя я выбрал правильно; мне импонировала возможность самостоятельно принимать решения, которые сразу же на стройке воплощались в конкретные дела, я почувствовал, что умею хорошо ладить с бригадирами и ИТР, меня слушались механизаторы, обслуживавшие стройку, и всё это поднимало мою самооценку; конечно, я сознавал, что многого ещё не знаю, но по сравнению со своими товарищами не выглядел отстающим, и этого было достаточно; наметил себе чёткий план: как можно больше собрать материала на кафедре МиДК для будущего дипломного проекта, определиться с руководителем и хорошо сдать экзамены в зимнюю сессию. Я не спешил после занятий ехать домой, а стал значительно чаще посещать читальный зал, знакомился с технической литературой и просматривать Строительную газету, журнал «СССР на стройке», «Архитектура СССР» и «Огонёк»; любил также читать свежие номера журнала «Крокодил», и однажды в декабре наткнулся на статью, рассказывающую о деятельности главного инженера строительства сахарного завода в станице Архангельской. После нашего отъезда с практики, стройку посетила комиссия министерства; главного инженера с треском выгнали с работы и завели уголовное дело; в статье подробно говорилось о деяниях безграмотного начальника, у которого обнаружили поддельный диплом о высшем строительном образовании, о незаконных денежных махинациях и, главное, о провале в организации работ и браке при возведении главного корпуса и ТЭЦ; я показал статью Юре , мы многое вспомнили об этом человеке, а заодно и о его подчинённых; всегда интересуюсь последующей судьбой объектов, которые строил; через три года наш завод ввели в эксплуатацию и он до сих пор, пережив перестройку, нормально работает. В институте мы выполняли серьёзные курсовые проекты, понимая, что скоро придётся работать самостоятельно на стройке.

Вспоминаю первомайское выступление СТЭМа на пятом курсе; декорации на сцене соответствовали восточному названию представления – «Декханат»; на высоком троне, украшенном коврами, сидел Декан и курил кальян; перед ним на коленях ползали студенты, которых он бил длинной палкой за прогулы, хвосты, пьянки в общежитии и др. Особенно понравилась сцена в ресторане; за столиком сидели крепко подвыпившие два пятикурсника, получившие назначение на работу; один, который должен ехать на Камчатку, спрашивает товарища: «Зачем ты остаёшься в Ростове и не хочешь поработать в Сибири или на Дальнем Востоке?»; тот пьяным голосом отвечает: «Что я там буду делать, там же нет ни театра, ни филармонии…»; друг спрашивает: «Ты за пять лет был хоть раз в театре или филармонии?»; ответ потонул в громком хохоте зрителей: «Ну, не был, но я же всегда могу пойти».

В ноябре выпускающие кафедры выставили темы дипломных проектов для студентов нашего курса; я посоветовался с Пайковым и выбрал тему проекта «Ангар-мастерская на четыре самолёта ТУ-104»; меня привлёк большой пролёт несущих ферм (84м), а также возможность применить современные конструкции из алюминиевых сплавов с учётом опыта США; сразу начал поиск литературы, но в библиотеке РИСИ ничего не было, а в научной библиотеке Ростова нашёл краткие сведения по ангарам в книге Сахновского за 1935 год; поехал в ростовский аэропорт, но там был старый ангар пролётом 42м; кроме того, у меня не было размеров новых самолётов, военная модификация которых (ТУ-16) была секретной; написал письмо в Харьков своему школьному другу Виталию Мухе, попросил прислать основные размеры, чтобы можно было расположить самолёты в ангаре; Виталий ответил, что это невозможно, т.к. они работают в ХАИ с документацией, а выходя из читального зала обязаны сдавать все свои записи на хранение; и вообще сообщил, чтобы я с такими просьбами не обращался; Пайков посоветовал поискать материал во время практики на Украине.

Приближался новый 1959 год, но поскольку все были перегружены сдачей зачётов и подготовкой к экзаменам, ни о каком праздновании речь не шла; правда, наш профорг Нелля Усачёва принесла билеты в Дом пионеров, где 29 декабря проводился новогодний вечер для студентов вузов; запомнились викторины, призы, срезание с закрытыми глазами подарков, подвешенных на шпагате. Зимнюю сессию, которая была последней в институте, я сдал хорошо, но помучил всех экзамен по философии; учебника не было, готовились по конспектам и философскому словарю, взятому в библиотеке; абсолютно абстрактные понятия надо было зазубривать, чтобы сдать не на тройку; я, закрывшись в комнате, четыре дня с утра до вечера зубрил, как проклятый, а мама следила, чтобы никто мне не мешал; сдал экзамен на пять; конечно, у меня дома условия были идеальными, не то, что у ребят в общежитии или на съёмной квартире; многие студенты в группе, которые всегда учились на 4 и 5, и стабильно получали стипендию, срезались на этой чёртовой философии, которую с трудом сдали Чигринскому на тройку.

Однажды пятикурсников из вузов Ростова собрали в Доме офицеров; на сцене большого зала за столом президиума восседал генералитет СКВО; присутствовал на совещании маршал К.Е. Ворошилов, который был среднего роста в очень преклонном возрасте. На заднике сцены были развешены большие плакаты, схематично отражающие некоторые эпизоды ВОВ. Клемент Ефремович был в маршальской форме, встал, взял указку и начал слабым голосом рассказ о боях 1943-44г.г. Его не было слышно, все только разглядывали прославленного маршала. Ему было даже тяжело передвигаться по сцене и через несколько минут один из генералов сопроводил лектора к столу и усадил на стул; мы замечали, как старенький Ворошилов несколько раз вытирал слёзы платком, вероятно, от волнения и нахлынувших военных воспоминаний; очень быстро совещание закончилось и нас отпустили.

В Ростове летом проходили гастроли Свердловского театра оперы и балета; мне удалось послушать «Травиату», в которой пел знаменитый Даутов; побывал на прекрасном балете «Эсмиральда», но в последней сцене, когда героиня умирает, занавес заело, никак не опускался несколько минут, и пришлось ей, живой, убежать за кулисы. В этом зале я слушал легендарный джаз-оркестр Эдди Рознера. С Домом офицеров связано одно неприятное воспоминание. Мне очень нравится роман Шолохова «Тихий Дон», но вот о личности автора мы мало, знали; ведь слащавые публикации в советской прессе не давали цельного представления о человеке, им можно верить, а можно не верить. В студенческие годы в Ростове я сам был случайным свидетелем некрасивой сцены; с несколькими друзьями мы на Будённовском проспекте увидели у входа в Дом офицеров группу людей, стоявших возле легковой машины; там же была афиша концертов, поскольку зал был лучшим в Ростове, и в нём как раз проходил съезд донских писателей; мы подошли ближе, и в это время Шолохова, абсолютно пьяного, вынесли из подъезда и стали заталкивать в машину – картина неприятная. В те годы все знали, что Шолохов не просыхает у себя дома в Вёшенской, а газета «Вечерний Ростов» не стеснялась писать с бравадой об этом его «увлечении»; одну заметку написал молодой писатель, побывавший у Шолохова на семинаре; он с увлечением сообщал, что в первый же день для мэтра пятнадцати молодых писателей, приехавших из разных городов страны, было организовано большое застолье с выпивкой, которое окончилось поздно; утром продолжили, но хозяин отсутствовал, «болел»; все дни «семинара» откровенно пьянствовали и на этом он завершился; заметка не была критической, выдержана была в духе преклонения перед мэтром. Летом 1954г. в Алма-Ате проходил съезд советских писателей; в том году я окончил школу на Алтае и поступил в РИСИ; одна девушка из параллельного класса поступила в тамошний университет на филфак и присутствовала на съезде; она ещё в школе освоила стенографию и записывала выступления писателей; через какое-то время прислала в Ростов письмо своей однокласснице Жене Флеккель с речами выступающих; Женя дала мне прочесть выступление Шолохова; помню некоторые фразы, об Эренбурге: «Живёт в Париже, а сало русское ест»; о Коптяевой: «Моя жена носки штопает и романов не пишет»; были там и более откровенные высказывания. Из газет мы знали лишь о том, что летом он любил охотиться на Урале; о его жизни в Вёшенской многое могут рассказать сельчане, но молчат, понятно почему.

Весь первый семестр на военной кафедре нам читал лекции по устройству мостов, минно-подрывному делу и преодолению водных препятствий полковник Рошаль; с ним, высоким профессионалом и творчески одарённым человеком, прошедшим войну, нам очень повезло; 55-летний мужчина не был красавцем, скорее наоборот: крупное мясистое лицо, приличный животик, квадратная фигура, но студенты любили его за доброжелательность (в отличие от многих офицеров-солдафонов кафедры), начитанность, культуру и высокий профессионализм в вопросах инженерного обеспечения войск; минно-подрывное дело – его конёк (причину я узнал через 20 лет, но об этом позже); поскольку толковых наставлений в армии не было, нам приходилось дословно конспектировать лекции, чтобы не провалить экзамены; материала было много, Рошаль читал быстро, мы часто не успевали, просили повторить тезис, здорово уставали за ним записывать; он видел нашу усталость и делал 5-минутные перерывы, для разрядки и рассказывал смешной армейский анекдот, а затем произносил свою стандартную фразу: «А теперь, кто хочет – запишет (далее шла пауза), а кто не хочет – тоже запишет»; и мы снова писали конспект, боясь что-либо пропустить. В конце января состоялись государственные экзамены на звание офицера; все боялись: пять вопросов в билете, объём материала большой, поэтому размещали шпаргалки в карманах, а некоторые – и конспекты; перед тем, как меня вызвали, из зала вышел Миша Ермолаев и на вопрос: «Ну, как там?», ответил в своей манере: «Вокруг дубы, чувствуешь себя жёлудем, и каждая свинья съесть хочет»; но нам было не до шуток, все волновались; экзамен я сдал с первого захода, оценку не помню. Возвращаюсь к Рошалю, у которого была отменная память на фамилии студентов, мы это знали, побывав с ним после второго курса в военных лагерях под Каменском-Шахтинским. В 1960г. я был в Ростове, проводил первый в своей жизни отпуск. Однажды иду, ни о чём не думаю, по Будёновскому проспекту, спускаясь от Пушкинской к Дому офицеров; на полпути слышу, что кто-то навстречу печатает шаг и направляется ко мне. Ба! В военной форме полковник Рошаль, с серьёзным лицом отдаёт мне честь и говорит: «Поздравляю с прибытием, товарищ Модылевский!». Народ, идущий с работы, при виде этой сцены остановился, а я чуть не остолбенел от неожиданности; Рошаль протянул руку, мы поздоровались и с минуту он меня расспрашивал о Красноярске; как же мы, могли не уважать и забыть такого преподавателя. Но это не всё; через десяток лет я прочёл мемуары одного крупного военного начальника, в которых было упоминание о капитане Рошале, главном инспекторе 1-го Украинского фронта, который исполнял должность подполковника, передвигался на приданным ему маленьком самолёте и проверял постановку минных полей на передовой; прилетая в войска, он проверял заполнение минного журнала, в котором, как он нас учил, должны быть точные координаты с привязкой каждой мины, и если обнаруживал небрежность, приказывал во время войны: «Теперь, комбат, вы лично разминируете поставленные мины, которые указаны в журнале, и в котором привязка мин отсутствует»; выполнить такой приказ означало подорваться на собственной мине и попрощаться с жизнью; именно так нашему Рошалю приходилось «воспитывать» сапёров на войне.

Запомнилась мне встреча нового 1959-го года; я решил отметить её с ребятами 31 декабря в новом общежитии РИСИ, расположенном напротив кладбища и недалеко от главного корпуса РИСХМа; пришёл в комнату Володи Бимбада и Юры Кувичко с выпивкой и домашней закуской, а у ребят, помимо выпивки, были продукты, присланные из дома, в т.ч. большой брусок вкуснейшего домашнего сала; мы отметили встречу нового года в мужской компании и пошли на танцы, которые были организованы прямо в коридоре какого-то этажа; девушек с разных курсов было много, выбор большой и время проводили прекрасно. Я с Юрой, прохаживаясь по этажам, увидели возле ленинской комнаты группу ребят, стоящих напротив закрытой двери; мы поинтересовались и нам они сказали: «Занимайте очередь». Оказалось, что в комнате на диване одна девушка принимала ребят, сгорающих от желания; видно она встретила сексуальную революцию на 30 лет раньше всех в России; мы не стали испытывать судьбу и вернулись к танцующим. Позже в институте ребята сообщили, что этой проституткой была та самая красавица с нашего второго потока, которая любила на волейболе одёргивать пальчиком трусы ребят. В наше теперешнее время она в качестве служки устроилась бы в богатых домах и занимались сексуальным обслуживанием.

Сразу после зимней сессии наша группа во главе с руководителем Станиславом Николаевичем Сабанеевым поехала на преддипломную практику в Запорожье; прямого поезда не было, мы на ст. Синельниково делали пересадку; целую ночь сидели на вокзале, ждали поезда. Помню, как ребята играли в домино два на два: Коля Долгополов с Сабанеевым и Саша Кулаков со Славой Шабловским; игроки сильно шумели, не давали никому вздремнуть; финал игры был интересным: Коля был опытным игроком, а С.Н. не очень, и когда он в конце игры поставил не тот камень, Коля с досады замахнулся на С.Н, и чуть не обозвал его болваном, что, по правде говоря, нас испугало; игра расстроилась, но обиды со стороны С.Н. на Колю не было – всё-таки играть надо умело.

Расселили ребят в рабочем общежитии треста «Запорожстрой»; я и Гена Ковалёв (он поехал на практику с нашей группой) спали в большой комнате на пять человек с тремя местными рабочими-строителями; однажды к одному из них приехала жена, они поужинали, выпили и она осталась на ночь; не успев заснуть, мы услышали, как их кровать стала ходить ходуном от телодвижений и это сопровождалось соответствующими звуками; это был ужас – какой там сон и мы полночи не могли заснуть; утром встали с противным чувством, как будто вымазались в дерьме, а когда пошли умываться, один из рабочих сказал: «Сволочи, не дали поспать!».

Преддипломная практика была по сути ознакомительной, но полезной. С.Н. привёз нас трамваем на металлургический завод «Запорожсталь» и представил начальнику участка, нашему шефу, который строил первый в стране огромный цех гнутых профилей; коробка здания была окончена, велись кровельные работы. Шеф беседовал с нами в большой прорабской, я внимательно рассмотрел его: невысокого роста и очень грузный пожилой мужчина, который, несмотря на хорошо протопленную комнату был в полушубке и сидел в огромном, явно сделанным плотниками, деревянном кресле с высокой спинкой – кресло и начальник напомнили мне Собакевича. Кроме этой беседы общения с ним больше не было, как и не было общения с С.Н. – мы были предоставлены самим себе и это было хорошо; за несколько дней я осмотрел объекты участка и, уже зная, что работать придётся в Сибири, зарисовал в блокнот установку для изготовления плиток цементно-песчаной стяжки для кровли, выполняемой в зимнее время; на заводе обошёл все большепролётные цеха, сфотографировал фермы, но подходящего материала для моего ангара не было.

В первый день нам посоветовали пойти обедать в столовую мартеновского цеха, расположенную далеко от стройки; мы шли по заводской территории, переходя множество железнодорожных путей, по которым с приличной скоростью маленькие паровозы («кукушка») перевозили из цеха в цех платформы с изложницами, готовым металлом и пр. Обедали мы на втором этаже трёхэтажной столовой после того, как поела основная масса сталеваров; меня поразила длинная линия раздачи блюд с самообслуживанием и движущейся транспортёрной лентой для уборки грязной посуды. Но главное – это меню! На стене огромного обеденного зала висели две очень высокие «школьные» чёрные доски, на которых мелом был написан крупными буквами богатый перечень блюд: чего там только не было: борщей и супов более шести видов, десятки видов вторых блюд, большое количество разных блинов и оладьей, все молочные блюда, разнообразный десерт; и очень важно, что цены были в 2 – 2,5 раза ниже городских (забота профсоюза); обедая, мы просто балдели от удовольствия, ежедневно ходили только в эту столовую, а в дальнейшей жизни такого разнообразия пищи в заводских столовых я не встречал.

Наши девушки жили в женском благоустроенном общежитии отдельно от рабочих и однажды мы решили у них отметить «трудовые успехи»; именно тогда я впервые познакомился с украинским очень вкусным вином «Спотыкач», и даже перед отъездом купил бутылку домой; кстати, современный Спотыкач, который везде продаётся, совсем не такой, хуже. Общаясь с рабочими в общежитии, мы услышали несколько историй о пребывании в Запорожье индусов, которые проходили стажировку на заводе «Запорожсталь», чтобы затем работать на строящемся с помощью СССР металлургического комбината в Бхилаи; эти молодые индийские инженеры были в основном из богатых семей и вели себя заносчиво; на работу их возил небольшой автобус ГАЗик, который зимой не отапливался; однажды на полпути к заводу мотор заглох, шофёр вышел, покрутил рукоятку, мотор не заводился; поднял капот и стал искать причину в моторе; время шло, теплолюбивые индусы стали мёрзнуть, один из них вышел из автобуса и, не говоря ни слова, ударил по лицу шофёра; тот рукояткой огрел обидчика по спине, выбежали его товарищи и окружили шофёра, но он выкрикивая угрозы стал размахивать вокруг себя рукояткой, готовый поразить того, кто подойдёт; проходящие машины стали останавливаться, шофера, выяснив ситуацию, быстро загнали индусов в автобус и помогли шофёру справиться с поломкой. Другой случай. После поездки Хрущёва в Индию, вся страна знала дружеский призыв: «Хинди, руси – бхай, бхай!» И вот тёмные элементы, подкараулив вечером на тихой улице индуса, подняв руки, обращались: «Хинди, руси!», а индус автоматически поднимал руки вверх и отвечал: «Бхай, бхай!»; бандиты ловко снимали у него с руки дорогие часы и удирали.

Запорожье, как и многие города страны, был разделён на Новый город с современными домами, театром, филармонией и пр., и Старый город, а между ними пролегала широкая километровая балка с топким грунтом (теперь она вся застроена домами на свайных фундаментах). Проходя с Геной Ковалёвым по дороге, мы остановились у киоска «Союзпечати» и увидели на полке стопки книг-четырёхтомников в голубого цвета обложке, на корешке золотыми буквами – Н.С.Хрущёв; мы не знали его как писателя и попросили показать эти книги, но пожилая киоскёрша смутилась и сказала: «Це творы Никиты» и нам стало ясно, что в них собраны все длиннющие речи словоохотливого генсека. В Запорожье я впервые познакомился с украинской мовой: взуття, перукарня, по радио – учитилка и др. Киноафиши: Опивночи (Вполночь), Чаклунка (Колдунья) – этот фильм мы с Геной посмотрели, главная героиня француженка Марина Влади очень понравилась; посетили мы один раз театр и хороший концерт в филармонии.

Я не забывал о поиске материала для дипломного проекта, тем более на заводах «Запорожсталь» и «Днепроспецсталь» ничего не нашёл; один пожилой инженер мне сказал, что во время оккупации немцы, восстанавливая авиационный завод Антонова для своих нужд, привезли из Германии и собрали стальные фермы, чтобы перекрыть пролёт в 71 метр; это было для меня то, что надо и я поехал на авиазавод; сначала на проходной начальник охраны не хотел вообще со мной разговаривать, но потом разрешил позвонить в ПТО; начальник отдела выслушал меня и сказал, что в 1943 году при бомбёжках нашей авиации немецкое производство на заводе было разрушено и в дальнейшем разбитые металлоконструкции пошли на металлолом; я наивно попросил его разрешить мне посмотреть их большепролётные цеха, но поскольку это был военный завод, мне сказали, что это невозможно.

Практика подходила к концу и нам понадобился Сабанеев; кто-то вспомнил, что наш преподаватель живёт в гостинице и несколько ребят, я в том числе, пошли на поиски руководителя; нам разрешили зайти в номер, но дверь открыла женщина и сказала, что С.Н. нет; мы попросили сообщить ему, чтобы он посетил нас. Поскольку мы уже были взрослыми, понимали ситуацию, не осуждали С.Н., не сплетничали; на другой день он приехал в общежитие и разрешил всем уезжать домой.

В институте защитил отчёт по практике и теперь все помыслы были о дипломном проекте; моим консультантом по архитектуре был Владимир Иванович Григор, преподаватель, читавший лекции второму потоку (вот кому повезло!) и одновременно В.И. был главным архитектором Ростова, его некоторые творения: красивый жилой дом на проспекте Ворошиловском, в котором на первом этаже находился первый в Ростове двухзальный кинотеатр «Буревестник», имевший красивый интерьер; также рядом стоящее прекрасное здание горкома партии на ул. Энгельса, расположенного напротив часового завода. В.И. Григор был архитектором от Бога, интеллигентный, доброжелательный, хотя и строгий; я рассказал ему, что не имею точных размеров самолёта и не могу определить площадь ангара, а что касается мастерских, которые я расположил по бокам главного здания, то весь материал я нашёл в старой книге Сахновского. В.И. выслушал меня и ничего не сказал. Назавтра, о чудо! Он принёс мне небольшого размера справочник, на цветной обложке которого написано: «Die Flugzeuge UdSSR»; в нём было всё о наших «секретных» самолётах, и я выписал размеры ТУ-104: длина, размах крыльев, высота стабилизатора от пола, масса. Я удивился тому, как этот западногерманский справочник попал к В. И. и он рассказал, что будучи в командировке в ФРГ на улице в киоске их «Союзпечати» увидел книгу и купил. Впоследствии В.И. рассказывал нам, что на фронте в окопах перед штурмом немецких населённых пунктов, делал зарисовки карандашом красивых старинных построек на листах бумаги, которую ему выдавал штаб; а когда занимали города, то срисовывал интересные архитектурные детали; после войны В.И. раскрасил эти листы, и теперь мы их смотрели, слушая его профессиональные пояснения; имея теперь необходимые параметры самолёта, я мог разработать объёмно-планировочное решение, разместив четыре самолёта ТУ-104 в ангаре.

В декабре институт получил из министерства заявки строительных организаций со всего СССР; нам дали ознакомиться со списком, в котором были указаны места, предприятия и потребность в инженерах-строителях ПГС, в основном это были города Урала, Сибири и Дальнего Востока. Теперь выбор определялся желанием каждого студента в зависимости от его личных обстоятельств и желания: кто-то женился и хотел сам распределиться, кто-то хотел обязательно остаться в Ростове при папе и маме, кто-то хотел жить в тёплых краях или недалеко от них, а кто-то, и таких было большинство, хотели работать на крупных стройках. Мы все были идеологически подкованными комсомольцами и воспитывались под влиянием «Комсомольской правды» и других центральных газет («Известия», «Правда», «Советская Россия»), поэтому знали о великих ударных комсомольских стройках: в Красноярском крае – «Большая химия», в Кемеровской области – Антоновская площадка Новокузнецкого металлургического комбината, в Иркутской области – стройки Братска, на Сахалине – строительство новых городов, в Казахстане – Усть-Каменогорск, Караганда, Экибастуз и пр. – «к лазурным солнечным лучам ведёт дорога всех, будь в жизни честен, смел и прям и ждёт тебя успех! (Джами). Я и Гена решили выбрать крупную сибирскую стройку, но какую именно, было не ясно. Гена никогда не жил в Сибири, но я, прожив там 12 лет, расписал ему «в красках» все прелести достойной жизни, лишь бы мы поехали на работу вместе – для нас обоих и родителей это было очень важно. … «мы должны хотеть чего-то великого, но нужно также уметь совершать великое; в противном случае это – ничтожное хотение. Лавры одного лишь хотения суть сухие листья, которые никогда не зеленели» (Гегель),

В феврале деканат вместе с комсомольским курсовым бюро и старостами составил список студентов, который устанавливал очерёдность при выборе места будущей работы на производстве. Сразу замечу, что в отличие от ряда вузов страны, процедура составления такого списка была открытой и относительно справедливой; сначала был подсчитан для каждого студента средний балл по оценкам в зачётках; затем список корректировался: поднимали или опускали фамилию студента в зависимости от других «заслуг»: активная общественная работа, спортивные достижения, участие в самодеятельности, наличие выговоров и др.; в итоге впереди оказались комсомольские вожаки, а для остальных место в списке мало изменилось, мой балл был 4,77; окончательный список вывесили на стену, а в марте начала заседать комиссия по распределению, членами которой, кроме декана и заведующих основных кафедр, были представитель министерства и некоторые купцы из регионов. Студенты, находящиеся в начале списка, разбирали места в Москве, Ленинграде, Киеве, а затем – в Братске, на Сахалине и Камчатке, из списка сразу вычёркивались взятые места; я и Гена Ковалёв взяли Абакан и Канск, а три девушки из нашей группы – Красноярск; мы тогда уже знали из прессы, что в Красноярском крае разворачиваются большие комсомольские стройки, а как отмечал В. Гёте: «Человека формирует всё великое»; получив распределение, мы сразу пошли в читальный зал и в БСЭ нашли краткие сведения об этих городах. Я иногда задумываюсь над тем, почему именно так, а не иначе сложился мой жизненный путь. В сущности, я мог бы оказаться, как многие мои товарищи, на других стройках (но не дай Бог, в каком-нибудь РСУ) и в других местах. В 23 года я окончил институт и мог выбрать «тихую работу», но мне этого не хотелось. На моё решение поехать в Сибирь на большую стройку повлияло стремление проявить себя в серьёзном деле. Психологически мне легче было сделать выбор, поскольку детство и отрочество в течение 12 лет прошли в Сибири. Когда о своём выборе я сообщил Гене Ковалёву, он тоже загорелся, и теперь нас уже было двое. Затем воодушевились и другие из нашей учебной группы: Валя Пилипенко (Донбасс), Юля Филимонова (Ессентуки), Нинель Овсянкина (в Красноярске жили её мама и младшая сестра), Володя Бимбад (его сестра жила в Бийске). Как-то я прочёл у Артура Шопенгауэра: «… Было бы большим выигрышем, если бы путём заблаговременных наставлений оказалось возможным искоренить в юношах ложную мечту, будто в мире их ждёт много приятного. На самом деле практикуется обратное, т.к. большей частью жизнь становится известной нам раньше из поэзии, нежели из действительности. Изображаемые поэзией сцены сверкают перед нашим взором в утренних лучах нашей собственной юности, и вот нас начинает терзать страстное желание увидеть их осуществление – поймать радугу. Юноша ожидает, что его жизнь потечёт в виде интересного романа», но для некоторых ребят это действительно оказалось обманом, они быстро уехали из Сибири.

Моим консультантом по конструкциям и руководителем дипломного проекта был Михаил Моисеевич Пайков – легенда РИСИ; как он читал лекции по металлоконструкциям, я упоминал ранее; именно он привлёк нескольких ребят к работе на кафедре для изучения новейших инструкций по сооружению первых объектов в СССР с применением конструкций из лёгких алюминиевых сплавов. Забегая вперёд, отмечу, что в 1970 г. я работал в Красноярском НИИ по строительству; руководителем нашей лаборатории был Борис Петрусев, который за пять лет до меня учился в РИСИ; он вспоминал Пайкова, любимца студентов, который жил в доме при институте и был прекрасным преподавателем, образованным и творческим человеком, неизменным организатором весёлых капустников, участниками которых были студенты и преподаватели.

Я договорился с Пайковым, что выполню сравнение трёх вариантов рамных конструкций, пролётом 84м, в итоге приму наиболее экономичный; при расчёте рам были трудности с определением усилий в отдельных элементах, связанные, как ни странно, с «арифметикой» и приходилось попотеть при поиске ошибок; но наибольшую трудность пришлось испытать при разработке технологии монтажа рам. Почему? Во-первых, не было ни учебника, ни литературы по монтажу большепролётных ферм и рам; во-вторых, не было знающего консультанта на кафедре ТСП, и Пайков сказал: «Думайте сами». Я ещё раз стал просматривать американские статьи с иллюстрациями, на которых показан монтаж мостовых ферм, а Марк Рейтман помогал переводить с английского; в итоге решил монтировать половинки рам двумя кранами методом «на себя» и стыковать их в коньке, опирая на центральную временную передвижную опору; тщательно разработал конструкции временного усиления рам, чтобы плоская большая конструкция не деформировалась при подъёме с земли и установке в вертикальное положение; также появилась идея предварительного напряжения рамы с целью уменьшения расхода металла и, соответственно, удешевления строительства; это потребовало перерасчёта рамы, но игра стоила свеч; предварительное натяжение тросами, расположенными в канале бетонного пола, обеспечивалось домкратами и надёжно фиксировалось, до их снятия; всё это Пайков одобрил, а преподаватель кафедры ТСП подписал чертежи.

Раздел «Организация строительства» консультировал Черепанцев, молодой, толковый и доброжелательный преподаватель, с которым у меня ещё на четвёртом курсе при выполнении курсового проекта сложились хорошие взаимоотношения, они сохранялись в течение 24 лет, т.е. до 1983 г., когда я уехал в Братск; в дипломном проекте я разработал стройгенплан, где основное место занимали большие стеллажи, на которых производилась сборка полурам; рассчитал ТЭП и Черепанцев остался доволен. Теперь, после нескольких месяцев работы над проектом, я должен был разработать в разделе «Архитектура» генплан аэропорта, который в состав проекта не входил, но я и В.И. Григор решили, что эту интересную работу нужно обязательно сделать и показать на защите; я снова посетил ростовский аэропорт, но увидел там, что прибывающие самолёты поодиночке подъезжают к зданию аэровокзала, пассажиры выходят, а самолёт оттаскивают на стоянку; я задумал создать более эффективную схему, и как я самоуверенно считал, оригинальную. На лётном поле изобразил круг большого диаметра, вокруг которого по часовой стрелке двигались прибывающие самолёты, а также самолёты, отправляющиеся на ВПП. Нечто подобное значительно позже, в 2005 г. я увидел в одном из аэропортов Германии, и вспомнил свой проект; Григор дал мне несколько советов по планировке сквера перед зданием аэропорта, а схему лётного поля одобрил полностью; теперь на финише студенты занялись цветной отмывкой фасадов; я вычертил фасад ангара, в котором одна половина ворот (чтобы их показать) была закрыта, а другая половина, створки которой складывались гармошкой и перемещались на роликах, находилась в боковом кармане, т.е. наполовину ангар был открыт и был виден стоящий там самолёт ТУ-104; натянул лист ватмана с этим чертежом на деревянный планшет (подрамник) и сделал цветную отмывку, но чтобы можно было увидеть масштаб сооружения, хотелось нарисовать человеческую фигуру, чего я сделать не сумел; заметил, что Василий Васильевич Попов подходил к некоторым студентам и своей кисточкой что-то подрисовывал; попросил его нарисовать несколько фигурок людей для масштаба; он моментально обмакнул кисточку и за пару минут всё сделал: нарисовал двух механиков у самолёта и ещё двоих, которые ещё только подходили к ангару; я был восхищён точностью правдивого изображения в масштабе и ещё раз убедился в таланте Попова; он подсказал, как изобразить свет, падающий из бокового окна ангара в полутёмное помещение, где стоит самолёт, и с этой задачей я справился сам.

Вспомнил, как-то возвращаясь из института домой на трамвае № 1, пришлось часть пути пройти пешком; т.к. от Театрального переулка в сторону Сельмаша движение транспорта прекратилось, милиция оцепила Театральную площадь, и я пошёл вдоль трамвайных путей; всё пространство к югу от площади было забито автобусами, прибывших на митинг из сельских районов; площадь была заполнена сельскими жителями и горожанами, которые слушали речь Хрущёва, её транслировали по радио и благодаря репродукторам на столбах я всё хорошо слышал; один фрагмент речи был посвящён международному положению; наш лидер в частности говорил об Израиле и его агрессивной политике по отношению к арабам: «… какой-то Израиль, да нам достаточно послать туда несколько батальонов, чтобы утихомирить наглых агрессоров…»; генсек распалился (возможно, на обеде хорошо поддал), повысил голос, его речь, полная самодовольства и невежества, начала сопровождаться густым матом; народ ликовал, прерывая оратора бурными аплодисментами и выкриками; «вульгарное в короле льстит большинству его подданных» (Бернард Шоу). Дома папа спросил меня: «Ты не знаешь, почему по радио прекратили трансляцию митинга с Театральной площади?»; я сказал, что вероятно из-за начавшихся матерных выражений генсека.

Теперь предстояло хорошо подготовиться к докладу на защите; дома составил текст, начал читать и сокращать, чтобы уложиться в положенные 20 минут; выучил текст наизусть и «замучил» маму, репетируя доклад; в солнечный день вынес на балкон планшет и два листа (генплан и поперечный разрез ангара с двумя самолётами и перекрытого рамной конструкцией), сфотографировал всё и сегодня эти «исторические» фото находятся в моём фотоальбоме.

Пайков отправил меня к рецензенту, который жил в известном всем ростовчанам 8-этажном доме на углу проспекта Кировского и ул. Энгельса; я поднялся на лифте и мне открыл дверь пожилой мужчина, который пригласил зайти; это был полковник авиации в отставке, я передал ему листы и пояснительную записку, через три дня пришёл за рецензией; он усадил меня за стол и попросил читать вслух написанную на двух страницах рецензию. Когда я увидел на первой странице много пунктов с замечаниями, то настроение упало; начал читать и после каждого замечания он спрашивал: «Правильно?» и я соглашался; почти все замечания были справедливыми, но связаны с «мелочами», например, в душевых я не облицевал стены плиткой, а применил масляную окраску. Когда я открыл вторую страницу, то быстро посмотрел оценку за проект – отлично, и немного успокоился; всего было 18 замечаний, но два принципиальных я не принял, ссылаясь на СНиП; он согласился, но исправлять рецензию не стал, а я и не настаивал – подумаешь два замечания из 18-ти, какое это имеет значение? К Пайкову я пришёл расстроенный из-за множества замечаний, а ведь на защите на каждое надо дать свой ответ. М.М. сказал: «Главное – оценка отлично, а как отвечать на замечание, подумай дома, а потом обсудим; так я и сделал, а в беседе накануне защиты он сказал: «Отвечать на конкретные замечания вообще не следует, надо сказать, что «с замечаниями согласен, благодарен рецензенту, а в своей дальнейшей работе учту эти ценные замечания». Так я в дальнейшем советовал поступать своим дипломникам, когда позже работал в вузе.

Наступило время защиты. Накануне десять человек, которые должны были защищаться в первый день, собрались в институте на последний инструктаж; май в Ростове был очень жаркий, трудно было дышать, все потели; мы договорились, что все будем без пиджаков и в белых рубашках; ребята согласились и дали слово друг друга не подводить; утром я встал, по традиции принял душ, побрился, позавтракал, хотя от волнения есть не хотелось, но мама настояла; одежда с вечера была наглажена и приготовлена, мама меня поцеловала и я поехал трамваем в институт; к моему удивлению, половина ребят пришли в пиджаках, несмотря на жару; подумал, вот гады, слово не держат, однако не расстроился, отступать некуда, хорошо, что вызовут меня только пятым. Началась защита, вёл её Пайков; когда вызвали меня, я поставил планшет на стул и начал прикреплять свои десять листов ватмана; двое членов ГЭК заинтересовались, подошли и стали внимательно рассматривать красивый фасад ангара; начал доклад, заметил, что несколько членов комиссии одобрительно кивают; после доклада Пайков зачитывал рецензию, но поступил хитро: перечислил только несколько замечаний, после чего я сказал заученную фразу о своём согласии с рецензентом; это членам комиссии явно понравилось, поскольку до меня ребята долго и нудно старались отвечать на замечания, что утомляло членов ГЭК. Тем не менее, посыпались вопросы, чувствовалось, что проект заинтересовал, особенно производственников, присутствующих в комиссии; я отвечал нормально, но не совсем чётко объяснил, как буду измерять натяжение затяжки, поэтому пришлось показать подробное описание в записке и вопрос был исчерпан. Последний вопрос, традиционный в те времена, был по марксизму-ленинизму, чтобы определить идеологическую подкованность будущих инженеров: «В каком году Ленин написал статью «Что делать?». Я знал, что это было после 1895 года, когда точно не помнил и подумал, если не угадаю, ну и пусть, ответил: «В 1902 году», и совершенно случайно угадал. Кстати, во время перерыва, когда я снимал листы, заметил, что члены ГЭК начали снимать пиджаки и вешать их на спинки стула, наверное, и это было в мою пользу; в конце всех пригласили и зачитали оценки, у меня – отлично; сразу поехал домой, обрадовать родных.

После защиты дипломных проектов ребят отправили поездом на Украину в г. Каменец-Подольск, где базировался понтонно-переправочный полк; жили мы в большой казарме с двухэтажными кроватями; все студенты были в звании старших сержантов, и в должности заместителя командира отделения; в моём было всего шесть солдат (вместо десяти по штату), включая командира, молодого хорошего русского парня; в отделении были также четыре узбека с плохим знания русского языка. Первое время проводились занятия: строевая подготовка, сборка понтонов, кросс, изучение матчасти ППП (понтонно-переправочного парка), состоящего из 96 больших понтонов на автомобилях ЗИС-151, политзанятия, упражнения с оружием (автомат); учить солдат этим упражнениям командир поручил мне; узбеки были хилыми и низкорослыми, плохо исполняли команды, ссылаясь на непонимание русского языка, что было неправдой, т.к. команду «На обед в столовую, стройся!» выполняли быстро и бежали в строй раньше всех; всё-таки позже перед выездом в полевой лагерь, расположенный на Днестре, они научились всему, хотя заметно ленились.

Однажды вечером прошёл слух, что ночью будет тревога, поэтому спать легли в одежде; в три часа полк подняли и длиннющая автоколонна из 130 машин ППП двинулась к Днестру; на небе ни луны, ни звёзд, полная темнота, а на фарах машин лишь узкая светлая синяя полоска; впереди на командирском МПА (малый плавающий автомобиль) ехал начальник штаба полка, майор, который вёл колонну; далее шёл грузовик взвода регулировщиков, куда определили и меня; прошло около часа, мы стали замечать, что майор часто останавливает машину и, подсвечивая фонариком, рассматривает карту; наконец, колонна остановилась надолго, нам было ясно, что майор, возможно, сбился с маршрута; я и несколько ребят спрыгнули на землю, и подошли к командирской машине, сразу увидели, что майор смотрит на карту с растерянным лицом; он нас не прогнал, дал посмотреть карту и мы, помня редкие повороты при движении колонны, стали сличать их с поворотами на карте; кто-то заметил в одном месте несоответствие, обменялись мнениями между собой и показали растерявшемуся майору место, где колонна повернула неправильно, требовалось вернуться к этому месту и оттуда ехать правильным маршрутом; не сразу, но командир всё-таки согласился с нами; слава Богу, короткая июльская ночь была на исходе, уже светало, мы выставили регулировочные посты и развернули колонну; приехали к нужному повороту и теперь уже двигались в правильном направлении; часам к шести вдали показался Днестр; через полчаса прибыли на пустынный протяжённый пляж левого берега; разбили палаточный лагерь, отоспались и с радостью встретили полевую кухню. Туалет наш был в песчаных зарослях вдалеке от палаток: присыпка песком и всё выгорает на солнце.

Начались ежедневные занятия по сборке понтонов и соединению их в паромы, из которых будет собираться мост через Днестр; отрабатывалось сбрасывание понтона с автомобиля в воду и обратная его погрузка на автомобиль с помощью лебёдки; при сборке парома студенты работали вместе с солдатами и те постепенно осваивали все сложности и увеличивали темп работ; жара стояла страшная, работали в одних плавках, и всё равно сильно потели, но прыгать с понтонов в воду, чтобы искупаться, категорически запрещалось, т.к. пришёл приказ, в котором сообщалось, что в Киевском военном округе один солдат утонул; разрешалось только в обеденный перерыв зайти с берега в воду по колено и поплескаться. Однако студенты народ ушлый: большой моток толстой верёвки, который лежал на понтоне, сталкивали в воду, когда старшина стоял к нам спиной, и кричали: «Верёвка упала в воду!», а эта верёвка является инвентарной матчастью (святое дело в армии!), за утерю которой строго наказывают старшину. «Прыгайте за верёвкой!» – кричит старшина и мы уже в воде долго «ищем» верёвку и наслаждаемся купанием; вскоре начштаба разгадал эти трюки, последовало предупреждение о наказании; наш старшина был очень вредным: утром проверял, как застелена постель, до отбоя не разрешал не только лежать на ней, но и сидеть; поэтому сидели всегда только на земле.

Начали готовиться к завершающему мероприятию – наводке моста через Днестр под танковую нагрузку в 60 тонн; мост должен был принимать командир полка; по тревоге нас подняли в четыре утра; Днестр. …в тумане стремительно неслись чёрные струи вздувшегося Днестра. Машины с понтонами подъезжали к урезу воды задом и сбрасывали понтоны в воду; вдоль береговой линии началась сборка паромов на скорость, чтобы уложиться в норматив; при стыковке двух соседних паромов, я из-за собственной неосторожности поранился: кожа на указательном пальце левой руки была срезана швеллером до самой кости, хлынула кровь, я позвал санинструктора, у которого была сумка с бинтами; санинструктор – это простой солдат, которого никто не обучал, просто повесили ему на плечо сумку; увидев, как кровь хлещет из пальца, парень чуть не упал в обморок; мои солдаты быстро достали из его сумки иод, вату, бинт, перевязали рану и работа продолжилась; через некоторое время все паромы были соединены воедино и предстояло мост развернуть на 90 градусов и перекрыть реку. Днестр – река горная с очень быстрым течением – это на тихие Дон, Волга, Днепр; три катера БМК-90 с большим трудом развернули мост против течения; срочно были сделаны береговые части моста, поставлены ограждения и подвешены на них спасательные круги; автоколонна из 150 наших большегрузных машин проехала по мосту на противоположный берег; командир полка остался доволен быстрой и хорошей работой, поздравил всех, а мы ответили: «Служу Советскому Союзу!». Был дан отбой, мы усталые повалились на пляжный песок и попытались спать; примерно через час по пляжу разнёсся приятный запах – это прибыла полевая кухня с горячим завтраком, но сил подняться не было; проснулись, немного ещё повалялись, стали умываться в реке, поели каши и снова легли досыпать, но уже в палатках; командир полка распорядился нас не будить. На следующий день было приказано привести свой внешний вид в порядок, пришить подворотнички, начистить сапоги и прочее – предстояло посещение деревни на противоположном берегу, знакомство с жителями и дать концерт силами воинов Советской Армии; деревня эта совсем недавно была румынской, а теперь – советской; жителей собрали на площади, они поднесли нам угощение: спелую вкусную вишню, лежащую горкой на больших тарелках; смотрели люди на нас как-то не особенно приветливо, исподлобья.

Через несколько дней мы возвращались в часть; наш взвод регулировщиков ехал впереди и на поворотах каждый из нас, выпрыгнув на землю, поочерёдно занимал своё место; меня высадили возле старого, теперь уже бесхозного большого сада, оставшегося от румын, на краю колхозного поля, на котором выращивали овощи; колонна машин двигались медленно из-за огромной пыли, застилающей видимость, поэтому дистанция между машинами была большая; мне удавалось полакомиться и вкусными огурцами и помидорами, и спелыми сливами и вишней; когда мы проводили последнюю машину, нас забирал свой грузовик, и я с трудом перелез через борт, поскольку мешала тяжёлая ноша овощей и ягод, сохранённых за пазухой.

В воинской части потекли однообразные дни: каждый занимался, чем хотел; некоторые просто лежали в траве и спали или читали книги, играли в шахматы, в карты, а часть ребят играли с офицерами полка в преферанс. Меня поразил один случай: мы вместе с шоферами автороты отдыхали, лёжа на траве и я попросил сесть в кабину; шофёр, не спрашивая, умею ли я водить машину, отдал ключи и сказал: «Можете прокатиться по территории»; я посидел в кабине, затем вернул ему ключи, сказав, что кататься расхотелось (я совсем не умел водить машину). Однажды командир полка, Герой Советского Союза (получил награду за «решительные» действия во время венгерских событий 1956 г.), который относился к студентам очень хорошо, собрал всех, поблагодарил за отличную наводку мостовой переправы, затем попросил нас задержаться на полмесяца, чтобы полк, в котором имелся большой некомплект солдат, удачно выступил на Киевских учениях; но эту просьбу встретили гулом, всем хотелось побольше побыть дома перед отъездом на работу; далее он пожурил преферансистов, чтобы они не разлагали его офицеров, поскольку жёны пожаловались, что мужья стали приходить домой поздно. Пять студентов были задержаны на неделю в полку; это наказание они заслужили за двухдневную самоволку с ночёвкой у местных девушек; пришлось им вкалывать на разгрузке угля для котельной – зимний запас.

Ехали мы через Киев, где была пересадка, весь день был свободным; я погулял по центру, а вечером с сестрой Зоей пошли в парк на Владимирскую горку и случайно попали на бесплатный концерт (открытая эстрада) оркестра под управлением всемирно известного дирижёра Натана Рахлина; незабываемое впечатление произвело на меня исполнение «Болеро» Равеля, и вот почему; эту «восточную» музыку, которая сначала тихо, а затем всё громче и громче звучала в полной тишине открытого «зала», окружённого высокими тополями, я слушал впервые; через некоторое время среди ясного неба над нами оказалась большая чёрная туча и внезапно разразилась гроза, пошёл ливень; бежать из зала было бесполезно, можно промокнуть до нитки; мы с Зоей стояли под большим деревом в обнимку и не двигались; и что интересно – оркестр, который размещался на эстраде под шатровой крышей, продолжал играть, наращивая звук; мощное звучание в продолжительном финале сочеталось с раскатами грома и всё это усиливало эффект исполнения; в конце, с последними аккордами Болеро, звук достиг максимальных высот (кто слушал, тот знает), ветер отнёс тучу и брызнуло яркое июльское солнце – это был апофеоз исполнения классического произведения! Мы шли домой немного промокшие, а в голове звучала изумительная музыка; на меня эта музыка произвела потрясающее впечатление; мне казалось, что меня подхватило что-то и несёт в вышине, баюкая и навевая странные видения…

В Ростов из Киева я поехал прямым поездом самостоятельно, на вокзале меня провожала Зоя. Возвратившись из лагерей в институт, мы получили военные билеты, в которых было указано звание «младший лейтенант инженерных войск» и номер военной специальности; личное дело с большой фотографией хранилось в Кировском райвоенкомате г. Ростова; нам вручили дипломы о высшем образовании, в отделе кадров получили подъёмные для проезда к месту работы, символически попрощались с институтом, который в дальнейшем часто посещали приезжая в отпуск.

Теперь у меня оставался месяц свободного времени до отъезда на работу в Красноярский край и я решил последний раз пойти в поход по Кавказу с целью хорошего отдыха; в Доме профсоюзов на проспекте Ворошиловском выбрал путёвку с маршрутом, в котором не было больших пеших переходов, группа в основном передвигалась на машинах, в т.ч. и через перевал из Осетии в Грузию; я прикинулся новичком, попавшим на Кавказ впервые; фотоаппарат с собой не брал, просто любовался природой Кавказа; группа, как всегда, была молодёжной, только Алексей Полозов, красивый мужчина, хирург из Волгограда был в возрасте 40 лет; особых воспоминаний о походе не осталось, лишь некоторые моменты помню; ведь по земле, если хочешь на ней что-нибудь увидеть, куда лучше ходить пешком; эту истину хорошо усваиваешь в путешествиях.

Во время тропического ливня проезжали мы в «торпеде», укрытые от дождя брезентом, мимо колхозных фруктовых садов, расположенных в грузинской гористой местности; наша машина остановилась, т.к. впереди стояли десятки машин, ожидавших пока бульдозером расчистят дорогу, заваленную селем; стояли долго, дождь прошёл, выглянуло солнце, мы вылезли из-под брезента и вышли на обочину размяться; увидели созревшие груши, персики, сливы и самым бессовестным образом стали поедать эти вкусные фрукты.

В одном маленьком грузинском городке нам организовали экскурсию на винзавод, который выпускал столовое вино № 12, я видел его в магазинах Ростова. Этот заводик имел несколько небольших одноэтажных цехов, в одном из них нам показали, как разливается вино в бутылки 0,7л. Установка розлива допотопная, пыль с неё не очищали, пол в цехе был покрыт скользкой грязью, рабочие в замусоленных тёмных халатах; они лепили этикетки прямо на мокрые бутылки, которые укладывали вручную в деревянные ящики; в этой антисанитарии пробовать вино я не захотел, отказался; всё это произвело на меня такое неприятное впечатление, что в Ростове и до сих пор не могу без отвращения смотреть на «Столовое вино № 12». Наш поход окончился в Сухуми, где я вдоволь накупался в море.

Вернувшись из похода, я решил поехать в Краматорск и попрощаться с Виктором, Тоней и маленьким Серёжей; там же посетил Гену Ковалёва и хорошо пообщался с его родителями; договорились ехать в Сибирь вместе. Отец Гены был высоким крепким мужчиной, фронтовиком; когда после ужина с обильной выпивкой, мы с Геной, захмелев, легли спать вместе на большую кровать, я перед тем, как закрыть глаза и провалиться в сон, увидел отца Гены, который как ни в чём не бывало, работает за столом, освещённым настольной лампой, с бумагами и подсчитывает что-то на больших счётах; да, подумал я, слабаки мы ещё против закалённых фронтовиков. Вернулся я домой, собрался в дальнюю дорогу и попрощался с Ростовым. Итак, в 23 года я покинул родовое гнездо, всех нас ждало будущее; «у будущего несколько имён; для слабого человека имя будущего – невозможность; для малодушного – неизвестность; для глубокомысленного и доблестного – идеал. Потребность безотлагательна, задача велика, время пришло. Вперёд, вперёд!» (Виктор Гюго).

Студенческое братство.

Окончилась пятилетняя студенческая жизнь, но свой институт я не забывал; каждый из нас многие годы работал на строительстве в разных местах большой страны, а некоторые – за рубежом; подошёл юбилейный 1979 год – 20-летие со дня окончания института студентами нашего курса, и возникла идея провести в Ростове юбилейную встречу; я уже работал в РИСИ доцентом на кафедре ТСП, когда инициативная однокурсница Галя Болотникова собрала нескольких ростовчан обсудить идею и создать оргкомитет. Выбрали меня председателем и определили дату встречи – 6 октября. Я предложил включить в состав оргкомитета 13 представителей от каждой студенческой группы, которым поручалось составить списки и быстро разослать приглашения с программой трёхдневной юбилейной встречи. В июне оргкомитет впервые собрался на заседание и интересно было всем нам 43-х летним увидится через 20 лет; представители групп входили в аудиторию, некоторых узнавали, другие, чтобы не было вопросов, сразу называли себя и номер своей учебной группы; нашу красавицу Аллу Седун узнали все, а одна «студентка» с очень загорелым лицом вошла и кокетливо спросила: «Не узнаёте меня?», на что кто-то из ребят заметил: «Меньше надо загорать на юге, тогда может и узнают тебя»; когда эмоции улеглись, обговорили все организационные вопросы, наметили срок встречи и началась подготовка, которая продолжалась до сентября; не буду подробно останавливаться на самой двухдневной встрече 112-ти выпускников, которая прошла очень хорошо. На меня и Галю Болотникову взвалили все организационные вопросы, я также пригласил профессионального фотографа. С утра 6 октября к главному входу в институт стали прибывать великовозрастные «студенты», брататься, обниматься и целоваться; все были возбуждены, ведь многие не виделись 20 лет. Посетили музей института, заглядывали в аудитории, вспоминали былое. Затем более ста студентов и около пятнадцати наших преподавателей собрались в новом актовом зале, где прошла торжественная встреча с дорогими наставниками, которым вручили цветы. Выступившие делились воспоминаниями, благодарили наших корифеев. Все были приглашены на банкет в новую институтскую столовую. За длинным столом расселись, но начать никак не могли, остановить свои эмоции: стоял шум, гам. Тогда один «студент» встал на стул и громко крикнул: «Строители, мать вашу!», сразу стало тихо; выслушали тост старейшего преподавателя, началось взаимное общение, многочисленные тосты и танцы до позднего вечера.

Утром 7 октября было холодно и ветрено, но все собрались на набережной, сели в специально зафрахтованный нами теплоход «Танаис» и поплыли в круиз по Дону до 29-й линии и обратно и снова повторили круиз. В буфете разобрали всё спиртное и закуску, хорошо согрелись, пели песни и фотографировались на память. На берегу стали прощаться, но наша «ударная» 54-я группа поехала на троллейбусе в дом всегда гостеприимной Ольги Ерканян (Берберян), не забыв загрузиться всем необходимым в магазине. В своём узком кругу мы продолжили общение и вечером прощаясь, каждый думал: «Когда ещё придётся увидится?». Большие красивые фотографии я переслал каждому домой. Так окончилась эта юбилейная встреча, которая подтвердила, что наш курс был особым явлением в истории РИСИ. Я исполнил свой долг перед преподавателями, которые сделали нас теми, кто мы есть, а также перед моими соучениками, однокашниками. Я счастлив, Бог наградил меня друзьями и их отношением ко мне.


Первый год работы на строительстве


Наука различать характеры и приспособляться

к ним, не теряя своего, есть самая труднейшая

и полезнейшая в свете. Тут нет ни книг, ни

учителей; природный здравый смысл, некоторая

тонкость вкуса и опыт – одни наши наставники.

Михаил Сперанский


I


Часто людей спрашивают: «Вы помните первый год своей самостоятельной работы?»; ведь у всех был такой год и у меня он был с сентября 1959 г. по сентябрь 1960. Окончен институт и двухмесячная служба в понтонно-переправочном полку в Каменец-Подольске, военных лагерях на Днестре, получен военный билет офицера запаса, выданы подъемные на проезд к месту работы; отгулял полмесяца в Ростове и побывал в последнем походе по Кавказу (Осетия – Грузия), съездил в Краматорск попрощаться с семьей старшего брата Виктора. Все, пора и честь знать, надо ехать на работу по распределению в Сибирь; дома уложил в большой чемодан вещи, а папа, несмотря на мой протест, привязал к чемодану валенки, ранее привезенные из Рубцовска, мама проверила все теплые вещи, собрала еду в дорогу; решил взять с собой книги: справочник по расчету конструкций, хороший киевский справочник мастера-строителя, учебник по ТСП, сборник технических условий на производство строительных работ, некоторые конспекты за 4 и 5 курс, несколько художественных книг (Пушкин, Драйзер, Ильф и Петров и др.) – получилась солидная связка; проводили меня на вокзале, мама дала последние ЦУ, в т.ч. просьбу писать почаще.

В Краматорске ко мне присоединился друг Гена Ковалев, вместе с которым получил направление, я – в Абакан, он – в Канск; в дальнейшем описании слова в тексте «мы, нам» будут означать: я и Гена). В Москве рано утром нас встретил мой любимый двоюродный брат и ровесник Эрик, повез на метро домой; имея целый свободный день до вечернего поезда, мы отправились на Красную площадь, посетили ГУМ, а затем двинулись на ВДНХ, где с большим интересом осмотрели павильоны союзных республик, также впервые посетили круговую кинопанораму; в павильоне Узбекистана купили большой арбуз; не удержались от соблазна и тайно наломали несколько элитных початков кукурузы, растущей около павильона Украины. Мама Эрика сварила нам в дорогу кукурузу, все вместе пообедали, арбуз оказался отличным, выпили по рюмочке за отъезд; дядя Давид ударился в воспоминания, как он воевал в империалистическую в Польше, восхищался любвеобильными польками. Проводили нас до метро, и мы приехали на Казанский вокзал; поезд уже стоял, мы заняли места, и вышли на перрон, купили свежий батон хлеба и две бутылки чешского пива «Портер»; поезд тронулся, в вагоне было очень душно и мы стали пить незнакомое ранее пиво этой марки; оно было темно-коричневого цвета, очень вкусное и отдавало запахом корочки ржаного хлеба; бутылки быстро опустели, и мы очень пожалели, что так мало купили; второй раз с пивом «Портер» я встретился через 22 года в Киеве на Крещатике, но оно уже было другим, хуже. Ехали, смотрели в окно на российские просторы, и чем дальше на восток, тем было заметнее наступление осени: разноцветная уральская тайга, выжженная тюменская степь с обилием птиц на озерах; после Новосибирска и особенно Ачинска нам встретились густые леса необыкновенной осенней красоты; на пятый день проехали Ачинск, а через час поезд надолго остановился посреди хвойного леса, люди вышли из вагонов размяться, а мы подошли к электровозу и спросили машиниста: «Далеко до Красноярска?», он ответил: «Мы не доехали даже до Козульки, а до Красноярска еще чапать и чапать». Так мы впервые услышали сибирское слово «чапать» и своеобразное название станции; значительно позже, в 1970-е годы, я купил 30-ти томное собрание сочинений А.П.Чехова и прочел «Путешествие на остров Сахалин», где писатель, проезжая после Ачинска деревню Козульку, отметил такую непролазную грязь, что колеса его брички тонули в ней полностью, и приходилось идти пешком, чтобы оказывать помощь измученным лошадям. Наконец поезд прибыл в Красноярск и нас встречали Валя Пилипенко, Неля Овсянкина и Юля Филимонова – девушки из нашей студенческой группы, которые приехали ранее, пока мы служили в армии; они уже месяц работали на стройках города. В переполненном автобусе приехали в Покровку к Вале, которая работала прорабом на строительстве фабрики фотобумаги, и жила в коттедже, выделенном ей руководством фабрики; уже был накрыт богатый стол, выпивка, а мы угостили девушек сохранившимися на третьей полке вагона виноградом, грушами и сливами, которые специально для них купили на ВДНХ; утром все вместе подошли к полуразрушенной часовне, расположенной на Караульной горе, которую спустя 40 лет отреставрировали, и она в настоящее время стала символом города Красноярска, даже изображена на 10-рублевой денежной купюре; с высоты птичьего полета мы смотрели на огромный город, который залёг внизу в широкой котловине среди живописных гор и только дымное облако поднималось снизу; еще не зная Красноярска, который раскинулся по обоим берегам могучего Енисея, мы почувствовали размах его; девушки давали пояснения и указывали на расположение своих строек.

Мы спустились с горы и прибыли в Совнархоз, расположенный на ул. Мира, чтобы отметить прибытие в край; из канцелярии нас отправили к какому-то начальнику, он посмотрел направления в Абакан и Канск и сказал: «Поедите на правый берег в трест «Красноярскпромхимстрой» (КПХС); наши направления забрал и выписал новые; сообщил, что с Абаканом и Канском все будет улажено. Побывав в Совнархозе, мы вышли на улицу немного растерянные, не знали, что нас ждет, плохое или хорошее; подошли к Енисею, по понтонному мосту переехали на автобусе реку и трамваем доехали до треста КПХС; принял нас главный инженер Владимир Петрович Абовский, посмотрел наши дипломы с выписками, в которых указаны все оценки по предметам за годы учебы, и спросил: «Где хотите работать, на стройплощадке или в отделах?», на что мы оба ответили, что хотим работать на линии; дело в том, что еще в Ростове папа, также начинавший работать мастером цеха

на ХТЗ после окончания Одесского политехнического института, советовал мне начинать с работы на стройучастке, чтобы приобрести опыт и многому научиться; я был с ним согласен, поскольку во время производственных практик мне нравилось работать с рабочими бригадами; была единственная наша просьба к Абовскому, чтобы мы работали и жили вместе. Нас направили в строительное управление № 1(СУ1), которое находилось в двух остановках трамвая от треста; сначала устроились с жильем – нам дали направление в общежитие для молодых специалистов в поселке Зерногородок; названиеэто, вероятно, связано с расположенными здесь крупными, хорошо охраняемыми, складами Госрезерва СССР. Вернулись мы на Покровку за вещами, затем добрались до общежития, которое представляло собой две квартиры в первом этаже жилого только что построенного 2-х этажного кирпичного дома; в небольшой комнате нас поселили, а к вечеру пришли с работы ребята, которые прибыли в Красноярск немного ранее; всего было 13 человек, в основном выпускников строительных вузов Харькова, Новосибирска, Краснодара, Ростова; мы познакомились, в комнате ребят перекусили, попили чаю и отправились к себе спать. Утром прибыли в СУ1, начальник управления Илья Павлович Нестеренко принял нас тепло, по-отечески, спросил, как устроились с жильем, есть ли какие просьбы? Конечно, принимая нас на работу, он не мог в одной беседе с каждым определить не ленив ли выпускник вуза, обладает ли он элементарным здравым смыслом, любит ли упорно трудиться или хватит ли у него ума – или хотя бы смекалки. – когда дело дойдёт до принятия решения; всё это должна выявить работа в течение первых нескольких месяцев. И.П. сказал нам: «Есть у нас очень важная стройка за городом, работают там заключенные, но мастера, прорабы и другие ИТР вольные, которых на работу возят на машине; завтра поезжайте на стройку, посмотрите – понравится или нет». Мы вышли из здания управления, в магазинах купили электроплитку, чайник, посуду и кое-какие продукты на первое время; когда шли домой, увидели, что рядом с нашим домом находится продуктовый магазин, очень удобно; теперь мы могли наладить в комнате быт: установили печку, между рамами окна положили продукты, повесили бельевую веревку под потолком, привели в порядок шкаф, тумбочки и т.п.


III


Утром следующего дня в 7-30 подъехала за нами машина, грузовое такси – будка с окошками, крытая брезентом, на боковых лавках уже сидели прораб, механик, электрик и нормировщик, в кабине с водителем – начальник участка; проехали поселок Базаиха (восточная), затем по асфальтированному шоссе мимо Шумковского карьера песка и гравия – деревню Березовку, свернули налево и ещё проехали 4 км вдоль живописного соснового бора к строительному участку, вышли из машины и сразу вошли в дощатый домик, прорабскую (контору), хорошо протопленную сторожем; там уже находился главный инженер СУ-1 Синегин Иван Ерофеевич, красивый 40-летний мужчина, спокойный, нам понравился; он представил нас ИТР участка, пожелал успехов и отбыл в город; мы познакомились: начальник участка Корженевский, примерно 50 лет, грузный с тёмным мясистым лицом, не улыбчивый, «сурьёзный»; прораб Владимиров, 35 лет, красивый, высокий, стройный, сибиряк с открытым лицом, молчаливый, не разговорчивый; нормировщик Тихон Матвеевич (в дальнейшем мы между собой стали звать его просто Тихон), фронтовик 55 лет, постоянно одет в один и тот же старый (14 лет прошло после войны) поношенный и засаленный военный френч; всегда приезжал с узелком еды «тормозок» – приготовленной дома; оглядел он нас пристально, с головы до ног, точно в самую душу впиться хотел, потом не торопясь проговорил: «Можете садиться на ту скамейку»; мы попросили начальника участка показать чертежи и отложили их для дальнейшего просмотра, а затем вместе с прорабом вышли из конторы и осмотрелись вокруг: голая степь, за которой в 3-х км находился берег Енисея; справа – обнесенная высоким забором с колючей проволокой жилая зона заключенных, будущих наших рабочих; позади конторы, через дорогу, ухоженный хвойный лес, в котором неподалеку находился пионерлагерь и дачи городского начальства; в 60 м от прорабской заметили маленький домик – жилье сторожа, а вдали виднелось недостроенное промышленное здание; но главное – ни звука, полная тишина, которая усиливала наше неопределенное состояние. Прораб показал единственный объект, расположенный рядом с конторой – котлован под здание материального склада будущей фабрики; до конца рабочего дня мы знакомились с чертежами объектов, производственных корпусов и транспортерных галерей между ними, открывали объемистые папки и смотрели чертежи; объекты нам понравились, сложные и интересные, много монолитных и сборных железобетонных конструкций, часть оборудования из Германии; после изучения чертежей, нам стало понятно: на голом месте предстояло построить крупную, высокопроизводительную вторую в СССР (первая была построена в Ленинградской области) автоматизированную обогатительную фабрику мытых заполнителей (песок, щебень и гравий) для высокопрочных бетонов марок 500 и 600 строящейся в это время Красноярской ГЭС; общая стоимость фабрики 33 млн. рублей (около 50 млн. долларов США в ценах 1959 г.). Изучая чертежи, мы пытались задавать вопросы Корженевскому, но отвечал неохотно, был хмурым; нас это не смущало, поскольку были поглощены знакомством с чертежами; естественно, мы не могли предугадать технических и организационных проблем, с которыми позже пришлось встретиться; в 17-00 рабочий день был окончен, приехали домой, молча приготовили ужин из гречневой каши, заправленной мясной тушонкой, поели, каждый думал о решении, которое должны принять; легли на кровати и начали взвешивать за и против; сошлись на том, что объекты интересные, немного смущало, что рабочие зэки и удаленность от города; но мы уже знали, что все наши товарищи, с которыми мы жили в этой коммунальной квартире, работают в городе тоже с зэками, а некоторые ребята строят достаточно удаленные городские объекты; в итоге, решили работать «на Березовке». Гена сел на кровать, взял свой баян, открыл ноты и начал наигрывать какую-то унылую мелодию; я попросил сыграть что-нибудь повеселее, и он заиграл свой любимый чардаш Монти; затем затянули Сулико и что-то еще; пришли в комнату ребят (в основном харьковчан), которые работали мастерами с зарплатой 115 рублей на промышленных объектах треста; посидели в компании, было весело, немного выпили, рассказали им о своей разведывательной поездке на строительство Березовской фабрики, но ни о какой Березовке они слыхом ни слышали; вернулись к себе и легли спать, думая о том, что нас ждет впереди; я вспомнил, что еще в Ростове, когда нас распределили в Абакан и Канск, была информация, что там строят в основном заключенные и это несколько смущало нас, «домашних ребят»; но с другой стороны, на производственной практике после 4-го курса на строительстве крупного завода на Кубани, я работал с бригадой бывших заключенных, недавно освободившихся, и понял, что, несмотря на их бравый вид и многочисленные татуировки на теле, это обычные люди, с которыми можно нормально работать. Утром мы пришли к Нестеренко и дали согласие; оклад назначили нам 120 руб., все-таки не 115, как получали наши ребята; начальник отдела кадров Фадеев оформил нас мастерами, завел трудовые книжки, издал приказ; стали мы на комсомольский учет; зашли к Нестеренко и выслушали последнее напутствие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.