Приключения Пиноккио
История деревянной куклы
Карло Коллоди
Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов
Переводчик Алексей Борисович Козлов
© Карло Коллоди, 2023
© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2023
© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2023
ISBN 978-5-0060-0313-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
I
Как плотник-мастер Вишня нашёл полено, которое умело плакать и смеяться, как ребёнок.
– Давным-давно в некотором царстве – государстве жил да был…
– Король! – сразу крикнут мои маленькие читатели…
– Нет, ребята, кабы дело было так, не было бы драк! Вы ошиблись! Когда-то жил да был просто кусок деревяшки….
Это было не роскошное дерево, а простое сосновое полено, из тех, которые зимой бросают в печи и камины, чтобы разжечь огонь и обогреть комнаты.
Уж не ведаю, как так случилось, как это произошло, да только дело в том, что в один прекрасный день этот кусок дерева оказался в мастерской старого плотника, которого на самом звали мэтром Антонио, хотя все в округе прозывали его просто мастером Вишней из-за кончика его носа, который всегда был лоснящийся и сизо-багровый, как переспелая вишня.
Как только мастер Вишня обнаружил этот кусок дерева, он страшно обрадовался, и, размахивая руками от радости, пробормотал вполголоса:
– Эта деревяшка попалась мне в руки как раз вовремя, пожалуй, я сделаю из неё ножку стола! Сказав это, он сразу же схватился за острый топор, чтобы счистить с полена кору и обтесать полено. Но только он замахнулся, чтобы ударить по полену в первый раз, как из полена послышался тоненький голосок: -Эй, ты! Не бей меня! Мастер Вишня так и остался стоять с поднятой в воздух рукой, потому что услышал, как этот тонкий тонкий голосок повторился, как будто порекомендовав ему:
– Слышишь? Не бей меня! Представляете, какое тогда сделалось лицо у доброго старого мастера Вишни?
Он внимательно обвёл взглядом комнату, чтобы увидеть, откуда мог взяться этот голосок, и никого не увидел! Он заглянул под лавку, там никого, он заглянул в шкаф, который всегда был закрыт, и там пусто, он порылся в горе стружек и опилок – и снова никого, он открыл дверь мастерской, чтобы выглянуть и на улицу – пусто. А не может ли быть так…
– Я понял! – вдруг осенило его, и тогда, смеясь и почесывая макушку, он сказал, – Видать, этот тонюсенький голосок просто померещился мне! Лучший способ изгнать дурные голоса из головы – получше потрудиться! А ну, давай-ка, за работу!
И, взяв топор в руку, он торжественно ударил по полену.
– Ой! Ты что делаешь? – воскликнуло полено тонким, жалобным голоском, – Мне больно!
На этот раз мастеру Вишне мало не показалось, он выпучил глаза от страха, широко разинул рот, высунул язык до груди и и стал похож на шута, какие в древности украшали городские фонтаны. Как только к нему вернулся дар речи, он начал тараторить, дрожа и заикаясь от испуга:
– Но откуда взялся этот голос, который сказал: «Ох!?…» Здесь точно нет ни одной живой души! Что это за кусок дерева, которому по силам плакать и жаловаться, как ребенку? Я не могу поверить в это. Это просто деревяшка! Вот она! Это просто полено для камина, точно такое же, как и все остальные поленья, и если бросить его на огонь, можно приготовить горшок с фасолью… Или как? А что, если там, внутри, кто-то прячется? Ну, если внутри кто-то скрывается, тем хуже для него. Я сам его словлю и проучу!
И, сказав это, он обеими руками схватил это бедное полено и принялся немилосердно лупить им в стены комнаты.
Затем он остановился и прислушался, пытаясь расслышать, нет ли в ответ какого-нибудь знакомого жалобного голоска. Он ждал две минуты, и ничего не дождался; ждал пять минут, и ничего; десять минут, и никакого результата!
– Я понял! – сказал он тогда, напрягаясь от смеха и взъерошив парик, – видно, тот голос, который сказал, – «Ох!» – это был я сам! Давай-ка, хватит бездельничать! Приступим лучше к работе!
Сказать-то он сказал, но из-за того, что на него навалился жуткий страх, он, чтобы набраться смелости, попытался запеть.
Между тем, бросив топор, он взял в руки рубанок, чтобы очистить, обтесать и обстрогать полено, но когда он взялся обтёсывать его вверх и вниз, он услышал обычный тонюсенький голосок, который сказал ему, смеясь:
– Прекрати! Я боюсь щекотки!
На этот раз бедный мастер Вишни просто рухнул на пол, как громом поражённый. Когда он снова открыл глаза, то обнаружил, что сидит на земле, прислонившись к верстаку.
Он увидел в зеркале свою перекошенную физиономию и кончик носа, который из сизо-красного стал сине-фиолетовым.
II
Маэстро Вишня дарит полено своему другу Джезеппо, который забирает его себе, чтобы сделать из него себе потрясающую марионетку, которая умеет танцевать, стрелять, фехтовать и крутить сальто.
В этот момент в дверь постучали.
– Тук-тук! -Проходите! – сказал плотник, не имея сил встать на ноги.
Тогда в мастерскую вошёл старикан, которого звали Джузеппо, но соседские мальчики, чтобы разозлить его, называли его по прозвищу Кукурузина, всё из-за его жёлтого парика, который очень напоминал початок кукурузы.
Джузеппо был диковинный, чудной старик. Горе тому, что осмелился назвать его Кукурузиной! называть его Полендиной! Услышав такое, он сразу превращался в зверя, и попробуй потом остановить его. -Доброе утро, маэстро Антонио! – сказал Джузеппо, – Чего это вы сидите на земле?
– Я обучаю муравьёв таблице умножения!
– Хорошее дело всегда хозяина найдёт!
– Что привело вас ко мне, дружище Джузеппо?
– Ноги! Знаете, маэстро Антонио, я пришел к вам, чтобы попросить вас об одном одолжении!
– Если не шутите, я всегда к вашим услугам! – нашёлся плотник, поднимаясь на колени и приподнимая парик вместо шляпы.
– Как ни странно, сегодня утром у меня в мозгу мелькнула мысль!
– Подозреваю! По вам сразу видно!
– Я решил изготовить для себя такую ужасно красивую деревянную марионетку, такую потрясающую марионетку, чтобы она умела танцевать, фехтовать и вообще целыми днями крутить сальто-мортале. С этой марионеткой я хочу попутешествовать по миру, и давать представления, чтобы заработать себе на кружку вина и кусок хлеба! Коллега! Что вы думаете по этому поводу?
– Браво, Кукурузина! – крикнул тот самый тоненький голосишка, про который можно сказать только то, что никто не знал, откуда он взялся.
Услышав, что его назвали Кукурузиной, Джузеппо, покраснел, как сладкий перец, и, повернувшись к плотнику, заорал ему прямо в лицо:
– Как ты смел оскорбить меня?
– Кто тебя оскорбил?
– Ты только чт назвал меня Кукурузиной!
– Я этого не делал!
– Только посмотрите на него! «Это сделал не я!» Я говорю, это ты сказал только что!
– Нет!
– Да!
– Нет!
– Да!
Они завелись и заводились всё больше, больше и больше, пока не завелись совсем и не перешли от слов к делу. Наконец сцепившись между собой, как две собаки, они стали драться, царапаться, кусаться и плеваться друг в друга.
Закончив бой, маэстро Антонио нашёл в своих руках желтый парик Джузеппы, и Джузеппо вдруг ощутил у себя во рту противный вкус парика плотника.
– Кто мне теперь вернёт мне мой парик? – в сердцах воскликнул маэстро Антонио, всплеснув руками, – А ну давай мне свой парик!
– А ты слезай с меня и давай мне свой! И тогда – мир! Так, обменявшись старыми, грязными париками, они пожали друг другу руки и поклялись оставаться верными друзьями на всю оставшуюся жизнь. – Итак, дружище Джезеппе, – сказал плотник в знак примирения, – Какую такую услугу вы от меня изволите потребовать?
– Я хотел бы иметь хорошее полено,, чтобы сделать из него классную марионетку… Вы даёте мне это полено?
Маэстро Антонио, лучась от счастья, сразу же пошёл в тёмный угол комнаты и взял на скамье тот самый кусок дерева, который так сильно недавно напустил на него страху. Но когда он протянул полено, чтобы передать его другу, кусок дерева встрепенулся, и, яростно выплеснувшись его из рук, и с силой ударил бедного Джезеппу по коленкам. – Ах! Как вы, однако, маэстро Антонио, изящно отдаёте свои вещицы? Где вы воспитывались? Не в Сорбонне ли? Вы чуть не сбили меня с ног и отбили мне все коленки!… Чуть не убил меня, чудила!
– Клянусь, это не я!
– Значит, это был я!… Кому ж тогда кроме?
– Во всём виноват этот обрубок дерева!.. -Вот это-то я понял сразу! Когда вы уронили его мне на ноги!
– Я не ронял ничего!
– Лжец! Где вы научились так лгать?
– Джузеппо, ради бога, прошу вас, не обижайтесь на меня! Если нет, я снова назову вас…. Кукурузиной…
– Осёл! Как ты смеешь?
– Кукурузина!
– Дурак!
– Ку-ку! Ру! Зи! На!
– Вот ты мерзкая обезьяна! -Пристал, как банный лист! -Ку! Ку! Ру! Зи! На!
Услышав, что его имя Кукурузина в третий раз, Джузеппо вконец вышел из себя, потерял остатки рассудка и набросился на плотника. И били, и тузили они друг друга так, что любо-дорого было смотреть!
К концу боя маэстро Антонио обнаружил ещё две отменные царапины на носу, не говоря уж об отсутствии двух пуговиц на жилете его верного друга. Сравняв таким образом счёт чужих побед, они пожали друг другу руки и поклялись оставаться верными друзьями на всю оставшуюся жизнь.
Тем временем Джузеппо взял с собой своё бесценное бревно и, поблагодарив маэстра Антонио за прекрасный приём и доброту, захромал домой.
III
Плотник Джузеппо, вернувшись домой, сразу же начинает обтёсывать марионетку и называет её Пиноккио. Первые шаги кукольного уродца.
Дом Джузеппо представлял собой небольшой тёмный подвальчик, едва освещенный и расположенный под самой лестницей. Никто нигде не мог узреть мебели проще – старое, продавленное кресло, худая кровать и колченогий некрашенный стул. В задней стене виднелся камин с горящим в нём огнем, но огонь был не настоящий, он был нарисован на обвисшей, старой холстине, а рядом с огнём был тоже нарисованный горшок, который весело кипел и под облаком дыма, который был нарисован так здорово, что в самом деле напоминал струящийся дым.
Войдя в дом, Джузеппо сразу же схвал инструменты и принялся вырезать и мастерить свою марионетку.
– Ну, и как мне назвать его? – спросил он себя, – Назову-ка я его Пиноккио! Это имя принесёт ему удачу. Я знал целую семейку Пиноккио: Пиноккио – отец, Пиноккио-мамаша и Пиноккио – сыновья, и всё у них было хорошо. Самый богатый из них просил милостыню, и надо сказать, получалось у него это просто здорово!
Как только он нашёл для своей марионетки имя, его работа пошла как по маслу, и он сразу же сделал кукле волосы, потом выскоблил лоб, и в конце концов вырезал глаза.
Глаза куклы сначала были крепко сощурены, и когда он понял, что они как будто шевелятся и что они вдруг раскрылись и пристально смотрят на него, он просто обалдел.
Когда до Джузеппо дошло, что деревянная кукла смотрит на него этими двумя деревянными глазами, Джузеппо стало немного дурно, и он сказал с лёгкой досадой:
– Деревянные зенки! Пошто вы пялитесь в меня? Но ему никто ничего не ответил.
И вот, он поморщился, но нос, только что сделанный, начал расти, и расти, и расти, и расти, и через несколько минут превратился в шнобель, конца которому не было видно.
Бедному Джузеппо было довольно трудно вырезать этот нос; но чем больше он стачивал его, и заглядывал на него сбоку, тем длиннее становился этот нахальный носище. Тогда он оставил нос в покое и принялся вырезать рот. До окончания рта оставалась ещё уйма времени, как рот стал растягиваться в улыбке, хохотать и корчить смешные рожи.
– Хватит ржать! – сказал непреклонный Джузеппо раздражённо, но ничего не добился… Если бы он обратился к стене с воззванием, результат был бы лучше. -А ну, перестань смеяться, повторяю! – крикнул он угрожающим голосом и сжал кулаки.
Тогда рот перестал смеяться, но из него высунулся весь язык, какой там был.
Джузеппо, чтобы не испортить свои дела и настроение, сделал вид, что ни чего не замечает, и продолжил работу. После рта он принялся за подбородок, потом шею, потом взялся за плечи, живот, руки и ноги. Едва закончив с руками, Джузеппо вдруг почувствовал, как кто-то сдирает парик у него с головы. Но стоило ему отвлечься и глянуть вверх, как он увидел свой жёлтый парик в руке у марионетки.
– Марионетка!.. – крикнул он, – А ну-ка, сейчас же отдай мне мой парик обратно!
А Пиноккио, вместо того, чтобы вернуть парик, тут же напялил его себе на голову, и прямо-таки утонул в нём.
Такая наглость и дурацкие насмешки Пиноккио ввергли Джузеппо в такую мрачную меланхолию, какой он в жизни не испытывал. Тогда, повернувшись к Пиноккио, он сказал ему:
– Бирбасын! Я еще не кончил создавать тебя, а ты уже задираешь ноги на стол, задираешь нос и начинаешь хамить своему родному отцу! Плохо, мальчик мой, совсем плохо!
Сказал он, и вытер слезу. Ему оставалось вырезать только ноги и ступни.
Когда Джузеппо закончил вырезать последнюю ногу, он почувствовал сильный удар ногой по кончику носа.
– Я это сам заслужил! – сказал он тогда про себя, – Я должен было думать об этом раньше! Теперь уже слишком поздно!
Затем он взял деревянную марионетку на руки и положил её на землю, прямо на пол комнаты, чтобы она могла научиться ходить.
Но ноги у деревянного человечка – Пиноккио совсем не гнулись, и он практически не мог ходить, поэтому Джузеппо взял его за руку и водил за собой, чтобы научить его делать шаг за шагом.
Когда ноги у него разходились, Пиноккио начал ходить сам по себе и бегать по комнате, пока, распахнув входную дверь, как-то раз он не выскочил на улицу и дал дёру. Поминай его, как звали.
И бедный Джузеппо помчался за ним следом, да куда уж ему догнать, потому что этот плутяра Пиноккио прыгал, как заяц, и немилосердно стучал своими деревянными ногами по дороге, и грохотал, надо вам заметить, как двадцать пар крестьянских копыт.
– Лови его! Хватай его! – кричал Джузеппо, но люди, застывшие на улице от удивления, завидев эту тощую деревянную марионетку, бегущую, как гончий пёс перед бородачом, заколдованно стояли, смотрели, и глядя на всё это, и смеялись, хохотали, ржали и закатывались от смеха, так, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Тут в конце концов, на удачу, на улицу выскочил карабинер, который, услышав всё это хлопанье и дикий стук, и полагая, что это жеребёнок вырвался из стойла решил раскорячиться посильнее, расставить руки и поймать-таки беглеца, с тем, чтобы вернуть жеребёнка хозяину, и тем самы предотвратить ещё большие несчастья!
Но Пиноккио, издалека заметив карабинера, который раскорячился так сильно, что забаррикадировал всю улицу, от неожиданности встал на карачки и попытался проскользнуть у того между ног. Увы, тут его постиг полнейший афронт.
Карабинер, не двигаясь, аккуратно ухватил его за его безразмерный нос (о, непропорциональный этот нос, казалось, он был сделан плотником специально для того, чтобы за него могли ухватиться карабинеры) и вернул в руки Джузеппо, который, в качестве наказания, хотел немедленно дать ему урок и хорошо надрать уши. Но представьте его изумление, он стал искать у него ухи, он не нашёл их. У того не было ни одного уха! Как вы полагаете, почему? Да просто потому, что увлёкшись работой, он совсем забыл об ушах и не сделал их! Пришлось ему взять Пиноккио за шиворот и таким образом препроводить его домой. Пока они шли, Джузеппо угрожающе мотал головой и читал кукле нотацию:
– Сейчас же пойдём домой! А дома, ты уж не обессудь, я покажу тебе, где раки зимуют! Ты у меня попляшешь!
Услышав такие угрозы, Пиноккио, недолго думая, кинулся на землю, и больше ни ногой! Не идёт – и всё тут! Тут вокруг них собралась большая толпа всяких грязных бездельников и лоботрясов, которые стали на все лады комментировать происходящее. Все говорили, кто во что горазд. – Бедная, несчастная марионетка! – говорили некоторые, – О, как он прав, что не хочет возвращаться домой! Кто знает, как бы его избил этот жуткий злодей Джузеппо! Видно, он задаст ему там такого жару!… А другие, ещё более злобные, предрекали зловеще:
– Этот Джузеппо выглядит, как светский лев, а на деле это настоящий тиран, вы знаете, что он творит с детьми? Стоит оставить эту бедную марионетку в его руках, как он, видит бог, тут же разломает её на куски!
Короче говоря, и так они болтали и подзуживали друг друга, так много сделали, чтобы у карабинера зашли колбочки за трубочки, а памороки за ум, а ум за разум, что карабинер тут же решил освободить Пиноккио и арестовать беднягу Джузеппо с тем, чтобы препроводить его в тюрьму. На того от неожиданности напал ступор, и он слова не мог сказать в свою защиту, и только плакал, как телёнок, и, направляясь к тюрьме, заикался, рыдая и причитаю невесть о чём: – Несчастный сынок! Неблагодарное дитя моё! А я так старался, так много сделал, чтобы выстрогать из тебя приличного маленького мальчика! Вот так всегда со мной! Но что поделать, я сам виноват! Так мне и надо!! Я должен сам думать головой! Надо было думать об этом раньше!… То, что произошло дальше, настолько экстраординарная, настолько выходящая за все рамки, настолько странная история, что вы почти наверняка не поверите мне, и поэтому я расскажу вам обо всём этом в других главах.
IV
История про Пиноккио и Грилло – Говорящего Сверчка, из которой вы видите, как непослушные, злые мальчишки не любят, когда им делают замечания те, кто, как ни странно, знает гораздо больше них.
Итак, я вынужден сообщить вам, ребята, что в то время, как бедный Джузеппо был препровождён совершенно без его вины в городскую тюрьму, этот мерзкий мальчишка Пиноккио, оставшийся один и совершенно освободившийся от лап карабинера, припустил прямо через поля и пригорки, чтобы поскорее вернуться домой. Он шустро перепрыгивал через высокие пригорки, высоченные заборы и изгороди из винограда и вьюнка, перескакивал ручейки, канавы и ямы с водой полные воды, и был страшно похож на загнанного зайца, козла или лепрекона преследуемого ушлыми охотниками.
Подскочив к дому, он обнаружил, что входная дверь приоткрыта. Он толкнул её, и вошёл внутрь, и как только щёлкнул щеколдой двери, сразу упал на землю, испустив вздох величайшего облегчения. Но это счастье, надо сказать, длилось недолго, потому что он услышала в комнате какие-то звуки, и вдруг ему послышалось, что в комнате кто-то пропищал:
– Крий-крий-крий!
– Кто там меня зовет? – в испуге вскочил Пиноккио.
– Это я!
Пиноккио обернулся и увидел большого Сверчка, медленно карабкающегося вверх по стене.
– Скажи, Сверчушка, а ты кто?
– Я Сверчок с ноготок, говорящий Сверчок, и живу в этой комнате уже больше ста лет!
– Но теперь эта моя комната! – сказала марионетка, стуча каблуками по полу, – И если ты захочешь доставить мне истинное удовольствие, то немедленно убирайся отсюда подобру-поздорову, и не оглядывайся! А то как бы чего не вышло!
– Я никуда отсюда не уйду! – ответил не очень обрадованный такой гостеприимностью Сверчок, – Ну, если сначала не открою тебе великой правды!
– Разрешаю! Ну-ка, Сверчишка- дрянчишка, дрынчишка, быстро говори свою великую, святую правду и убирайся восвояси подобру-поздорову, пока я такой добрый, вот и всё! Иначе я за себя не отвечаю! – Горе тем ребятишкам, которые восстают против своих родителей и из-за своих капризуль покидают отчий дом. Им никогда больше не будет хорошо в этом мире; и рано или поздно им придётся горько сожалеть об этом!
– Ну, ты и распелся, мерзкий сверчок! Я от тебя такого не ожидал! Распелся тут, певец! Пой, Сверчок мой, как тебе угодно и нравится! Но я-то знаю, что завтра, на рассвете, я умотаю отсюда, потому что, если я останусь здесь, со мной поневоле случится то же, что и со всеми остальными ребятами, то есть они взашей отправят меня в школу, итак или иначе, с люовью или силком, мне всё равно придётся учиться и корпеть над прописями и учебниками, а я, честно говоря, учиться совсем не хочу, и мне больше нравится бегать за бабочками, лапзить по деревьям и разорять птичьи гнёзда! Знаешь, какие там яйца? -Бедный мой, бедный глупышонок! Грюльерелло! Но разве ты не знаешь, что, поступив так, ты вырастешь просто красивым придурком, так что все будут играть с тобой, водить тебя за нос и обманывать тебя?
– Ну ты, грилаччо делля малавгурио! Старый, зловрещий Сверчишка! Завали свою гнилую пасть! – воскликнул Пиноккио, – Вот! Гнилушка болотная! Но Сверчок, который был терпелив и всегда пребывал в философском настроении, так что, вместо того, чтобы обидеться на эту дерзость, и ответить в соответствующем духе, продолжал тем же добродушным тоном:
– А если ты не хочешь ходить в школу, почему бы тебе, деревяшка, в конце концов, не научиться хотя бы одному ремеслу настолько, чтобы честно заработать себе хотя бы на кусок хлеба?
– Хочешь, я тебе скажу? – возразил Пиноккио, который сразу начал терять терпение, – Скажу, как жахну! Среди ремесел мира есть только одно, которое мне действительно по душе!
– И что это за ремесло? – Есть, пить, спать, веселиться, куролесить и с утра до ночи бродяжничать по свету!
– Ну, с таким ремеслом, – сказал Сверчок, привыкший говорить со всеми со своим обычным спокойствием, – все, кто преуспеет в нём, почти наверняка попадут в больницу или в тюрьму.
– Эй, ты, полегче у меня на поворотах! Мио гриллаччо делля мал'авгурио!… – Лучше не выводи меня из себя! А то, если я рассержусь, тебе лучше не станет! Попляшешь у меня!
– Бедный Пиноккио! О, если бы ты знал, как мне жаль тебя!
– Тебе жаль меня? Это почему ещё?
– Потому что ты деревянная марионетка и, что ещё хуже, потому что у тебя деревянная голова!
При этих последних словах Пиноккио вскочил и в ярости и, схватив со скамьи деревянный молоток, швырнул его в говорящего Сверчка.
Возможно, он даже не хотел сделать Сверчку что-то плохое и не думал угодить в него, но, к сожалению, молоток угодил прямо Сверчку в голову, так что бедный Сверчок, едва успев проскрипеть напоследок «кри-кри», так и остался висеть, как мёртвый, пришибленный к стене жук.
V
Пиноккио голоден и ищет яйцо, чтобы сделать себе омлет, но в самый прекрасный момент омлет убегает в окно.
Тем временем наступила ночь, и Пиноккио, вспомнив, что ничего не ел, почувствовал унылое не то бурчание, не то бормотание в животе, очень напоминавшее аппетит.
Но аппетит у мальчишек разгорается жутко скоро, и через несколько минут аппетит Пиноккио превратился в голод, а голод, за секунду стал волчьей алчбой, и такой, что хоть режь его ножом, а он должен быть удовлетворён.
Бедный Пиноккио, схватившись за живот, сразу же помчался к очагу, где кипел горшок, и стал снимать с горшка крышку, чтобы увидеть, что внутри, но горшок, как мы уже знаем, был просто нарисован на стене. Представьте себе, как он лоханулся. Его нос, который был уже и так ужас каким длинным, стал ещё длиннее, по крайней мере, на целых четыре пальца.
Затем он побежал по комнате и стал рыться во всех ящиках и во всех складских помещениях в поисках хлеба, может быть, удасться найти булку, калач, кусок сухого хлеба, кростерелло, кости, оставшейся от трапезы собаки, поленты муффиты, рыбные кости на кухне, вишневую косточку, короче говоря, всё, что угодно из того, что можно жевать, но он так и ничего не нашёл, совсем ничего, ничего-ничего.
И между тем голод рос, и он всегда расттёт, когда рыщешь вокруг, чем перекусить, и бедный Пиноккио не нашёл никакого избавления от него, кроме как зевать и зевать так долго, что иногда рот у него доходил до ушей. Зевнув, он плюнул, и почувствовал, что живот у него втянут, так что смотреть страшно.
Тогда, плача и отчаявшись, он говорит:
– Говорящий сверчок был прав! С моей стороны как некрасиво было огорчить моего деда и сбежать из дома… Если бы мой Святой Отец был дома сейчас, я бы тут не подыхал от зевоты! О! какая ужасная болезнь – эта голодуха!
Тут он увидел в мусорной куче что-то круглое и белое, похожее на куриное яйцо. Один прыжок и бросок на него – одно очко! Это было действительно яйцо.
Радость марионетки невозможно описать: мне надо научиться изображать такое. Не веря своим глазам и полагая, что это сон, он вращал это яйцо в руках, касался его руками нежно, целовал и ласкал.
– А теперь как мне его испечь? Я хочу сделать омлет?… Но как? Нет, лучше испечь его на тарелке!… Или оно было бы более ароматным, если бы я обжарил его на сковороде? А может, сделать его всмятку? А что, если я приготовлю его с выпивоном? Нет, самое худшее-приготовить его на тарелке или в кастрюле! Я слишком хочу его сожрать!
Сказав это, он поставила кастрюлю на котел, полный горящих углей, плеснув в кастрюлю вместо масла немного воды: и когда вода начала закипать бац!… он разбил скорлупу и опрокинул яйцо на сковородку.
Но вместо белка и желтка из яйца выбежал веселый, пушистый, вежливый до омерзения и донельзя разговорчивый цыпленок, который, делая красивый реверанс, сказал:
– Большое спасибо, господин Пиноккио, что вы помогли мне выбраться из сего яйца и избавили меня от необходимости самому ломать оболочку! До свидания, будьте здоровы, тьма поцелуйчиков, чмоки-чмоки, и много приветствий вашему дому, чадам и домочадцам! Привет семье, короче!
Сказав это, он расправил крылья и, просунувшись окно, которое было открыто, улетел, оставив Пиноккио одного, а Пиноккио, как истукан, стоял у окна, провожая его взглядом, пока глаза могли его видеть. Бедная марионетка стояла там, как зачарованная, с вытаращенными глазами, с открытым ртом и с яичной скорлупой в руке. От такого удара судьбы Пиноккио стал плакать, визжать, стучать ногами по земле от отчаяния и, плача, говорил: – Чёрт возьми, а ведь говорящий Сверчок был абсолютно прав! Если бы я не сбежал из дома и если бы мой Святой Папаша был здесь, я бы сейчас не голодал. Эх! Какая ужасная напасть – голод!…
И поскольку он не мог угомонить страшные страдания своего деревянного тела, и оттого, что желудок ворчал всё больше и больше, а он не знал, что сделать, он подумал, что надо срочно убиратьс я из дому и бежать сломя голову в соседнюю деревню, в надежде найти там какого-нибудь прикольного, милосердного чудика, который паче чаяния даст его немного хлеба.
VI
Пиноккио засыпает, водрузив ноги на жаровню с углями и утром просыпается без ног.
На самом деле это была, без всяких преувеличений, воистину адская ночка. Гром гремел, как сумасшедший, молния сверкала так, как будто небо пылало огнём, и холодный ветер, бешено свистя, поднимал огромные облака пыли, заставляя визжать и скрипеть все деревья в округе.
Но тут он нашел всё темным и пустынным. Лавки были закрыты. Двери домов – на засовах, закрыты, на дверях замки, окна закрыты, и на улице не было даже паршивой собаки. Теперь это была воистину страна мёртвых.
Тогда Пиноккио, охваченный отчаянием и голодом, прильнул к какому-то дверному звонку и начал дребезжать и греметь звонком во все тяжкие, говоря про себя:
– Авось какая-нибудь псина заскулит!
Ворота заскрипели, и тут он вперился в старикашку, с ночным колпаком на голове, который кричал вне себя от ярости:
– Кого тут принесло? Что ты шляешься в неурочный час?.
– Прелюбезнейший сударь, не знаю, как вас там…! Вы не могли бы дать мне немного хлеба?
– Подожди, я скоро вернусь, – заговорчески ответил старик, полагая, что ему придется иметь дело с кем-то из этих мерзких мальчишек, которые развлекаются по ночам, звоня в колокола домов, чтобы не давать покою к людям, которые спокойно спят.
Через полминуты окно снова открылось, и знакомый, скрипучий голос обычного старикашки крикнул Пиноккио:
– Фэтти! А ну, стань под окно и подставь шляпу!
Пиноккио, у которого пока ещё не завелось своей шляпы, доверчиво подошёл ближе и протянул руку, и даже не понял, как его окатил целый вал холодной воды, который залил его всего, с головы до ног, как будто он был увядший горшок герани.
Он побрёл назад и вернулся домой весь мокрый, как цыплёнок, окончательно прибитый усталостью и голодом. И потому, что у него не было больше сил стоять на месте, он сел, уперев мокрые, согнутые ноги над котлом, полным горящих углей.
И так он и заснул, и во сне ноги, которые были, как мы все помним, деревянными, загорелись у него, и стали обугливаться, и так обугливались до той поры, пока не превратились в золу.
А Пиноккио спал и так храпел, словно у него были запасные ноги. Наконец на рассвете он проснулся, смотрит, кто-то молотит кулаком в дверь. – Кто там? – спросил он, зевая и тараща глаза.
– Это я! – ответил низкий голос.
Этот голос был голосом Джузеппо.
VII
Джузеппо возвращается домой и даёт марионетке завтрак, который бедняга припас для себя.
Бедный Пиноккио, у которого всегда были глаза во время сна были широко открыты, так и не заметил, как сгорели обе его ноги. Как только он услышал голос своего отца, он спрыгнул с табурета, чтобы бежать и вытащить кол из дверного засова, но вместо этого, после двух или трёх шатаний, он с таким грохотом упал на пол плашмя, как будто с пятого этажа сбросили мещок с деревянными ложками.
– Открой! – крикнул Джузеппо с улицы.
– Дедулька, я не могу… – отвечала марионетка, плача и всё время падая на пол.
– Почему ты не можешь?
– Потому что мои ноги съели!
– А кто их тебе съел?
– Кот! – сказал Пиноккио, видя, как кошка, стоявшая перед ним, забавляется тем, что играет с какой-то щепкой.
– Открой, говорю! – повторил Джузеппо, – Открой сейчас же! Если не откроешь, я приду домой, я задам тебе перцу!
– Я не могу стоять, поверьте мне! О! Бедный я! Бедный! Несчастный! Я всю жизнь буду ползать коленках!
– Джузеппо полагая, что всё это нытьё-очередная уловка этого жулика, и подумал, что хорошо бы покончить с этим, и, взобравшись на стену залез в дом через окно.
С самого начала он хотел обрушить на негодника всю свою ярость, но потом, когда он увидел своего Буратино, распростёртого на земле и оставшегося без ног, он сразу смягчился, он сразу же взял его на руки, стал целовать его и тысячу раз приласкал и облобызал его, и наконец нашёл в себе силы сказать, всхлипывая:
– Пиноккьюшка ты мой! Как ты умудрился пожечь свои ножки?
– Не знаю, отец святой, но поверьте, это была адская ночь, и я буду помнить о ней до конца жизни. Гром гремег, молния сверкала, и я был очень голоден, а когда говорящий Сверчок сказал мне: «Тебе и так хорошо! Ты был плохим и заслужил это!», а я сказал ему:" Держись, Сверчок!…», а он сказал мне: «Ты марионетка, и у тебя деревянная голова!», а я схватил молоток и швырнул его в него, и он умер, но это его вина была, потому что я не хотел убивать его, смотри в оба, тут я поставил сковородку на горящие угли котла, но цыпленоку бежал и сказал:" До свидания! Чмоки-чмоки и тысяча поцелуйчиков!» А голод всё рос, поэтому этот старичок в ночном колпаке, глядя в окно, сказал мне:" Поди и подставь шляпу», а я так и остался с этой водой на голове, потому что просить хлеба – это не позор, не так ли? Я сразу же вернулся домой, и потому, что был голоден, как акула, положил ноги на котёл, чтобы поскорее высушить их, и вы вернулись, и я нашёл их сожжёнными, а между тем голод у меня по прежнему есть, а ног у меня больше нет! Нет их!… Их!… Их!… Их!…
И бедный Пиноккио начал плакать, рыдать во весь голос и пыхтеть так громко, что его слышали на расстояния пяти миль.
Джузеппо, который из всего этого громкого бреда понял только то, что марионетка чудовищно проголодалась, вытащил из кармана три груши и, вручив их Пиноккио, сказал:
– Эти три груши должны были быть моим завтраком, но я охотно отдаю их тебе, Пиноккио! Съешь их, пока столяр будет тебя чинить!.
– Если ты хочешь чтобы я их съел, сделай милость – почисти их!
– Почистить их? – удивленно возразил Джузеппо, – Я бы никогда не поверил, мой мальчик, что ты такой разборчивый и такой придира? Плохо! Ты просто какой-то изнеженный барчук, а не деревянная кукла! Привереда эдакий! В этом мире, с детства нужно привыкать есть всё, что тебе дают, потому что никогда не знаешь, что может случиться с нами. Случаев всяких много!… – Как хорошо ты сказал! – согласился Пиноккио – Можно, я запишу за тобой? Но что бы ты не сказал, я никогда не буду есть фрукты, которые не очищены! Заруби себе это на носу, старина! Я не могу страдать от такой жёсткой кожуры!
И вот добрый человек Джузеппо, вынув нож и вооружившись ангельским терпением, очистил три груши и положил их на один угол стола, а всю кожуру на другой угол стола.
Когда Пиноккио в два укуса сожрал первую грушу, он хотел выбросить сердцевину, но Джузеппо удержал его руку, пытаясь втолковывать ему:
– Не выбрасывай шкурки: всё в этом мире может когда-нибудь понадобиться!
– Ну, я сердцевину на самом деле не ем принципиально!… – воскликнула наглая марионетка, обернувшись и перекосившись, как последняя гадюка.
– Кто знает! Много всего на свете!… – повторил Джузеппо, пытаясь не взорваться от ярости.
Но, как бы то ни было, в итоге все три сердцевины груш вместо того, чтобы быть выброшенными в окно, были аккуратно сложены на угол стола в компании грушовых шкурок.
Съев, или, лучше сказать – слопав, или ещё лучше – сожрав три груши, Пиноккио сделал чудовищный зевок и заныл:
– Бятянь! А я ничуть не наелся!
– Но мне, мой мальчик, больше нечего тебе дать!
– Нечего? Как это может быть – ничего? Ты шутишь?
– У меня остались только эти шкурки и косточки от груш.
– Ну, ты и фрукт, батя! – сказал Пиноккио, – И мне что? Терпеть? Ладно! Если больше ничего не найдёшь, я сожру кожуру!
И начал жрать. Сначала он слегка приоткрыл рот, показывая, как он недоволен невкусным блюдом, но потом одну за другой он в один присест закинул в пасть всю шелуху, а после шелухи и сердцевину вместе с костями, а когда закончил пиршество, радостно хлопнул руками по животу и сказал злорадно:
– Да! Теперь всё в порядке!
– Видишь ли, – заметил Джузеппо, – Ты ведь сейчас должен согласиться, что я был прав, когда говорил тебе, что не надо быть слишком софистичным или слишком изнеженным в своих пристрастиях и вкусах. Дорогой мой, никто никогда не знает, что может случиться с нами в этом мире. Много случаев… —
