VIII
Джузеппо приделывает новые ноги Пиноккио и продает свою собственный плащ, чтобы купить ему Букварь.
Не успел Деревянный Человечек насытиться и избавиться от мук голода, как тут же начал биться и плакать, потому что ему захотелось заполучить пару новых ног.
Но Джузеппо, чтобы наказать его за все его фокус ы и проделки, полдня не отзывался на его нытьё и рёв, а затем он сказал:
– А с какой стати я должен делать тебе новые ноги? Может быть, для того, чтобы увидеть, как ты снова сбегаешь из дому? -Обещаю вам, – всхлипывая, сказала марионетка, – что с сегодняшнего дня я буду добр.…как устрица! -Так говорят все малолетние дети, когда им требуется чегото дабиться от взрослых! – покачал головой Джузеппо. -Клянусь честью… Я свято клянусь… Я обещаю вам, что пойду в школу, буду учиться так прилежно, что меня завалят золотыми медалями! -Все детки вешают такую лапшу на уши, когда им надо чего-нибудь добиться! Эти россказни мне все уши проели! -Ну, я не такой, как другие ребята! Я лучше всех, и всегда говорю правду. Я обещаю вам, Святой Отец, что научусь искусству, и что я буду утешением, посохом и основным подспорьем вашей благородной старости. Джузеппо, хотя и соорудил на лице выражение разгневанного тирана, в глазах его, полных слёз, таилось совсем другое, а сердце его буквально заходилось от жалости по бедному Пиноккио, который был в таком плачевном состоянии. Поэтому он больше ни о чём с ним не говорил, а, взяв в руки инструменты и два куска сухой древесины, со всем своим усердием приступил к работе. И менее чем за час ноги были пготовы: две стройные ноги, сухие и ладные, такие, какие могут быть вылеплены только гениальным художником.
Тогда Джузеппо сказал марионетке:
– Закрой глаза и поспи!
И Пиноккио закрыл глаза и притворился спящим. А в то время, когда он притворялся спящим, Джузеппо возился с небольшим количеством костного клея, расплавленным в яичной скорлупе, вот он и приклеил его тело к ногам на месте и приклеил их так хорошо, что даже ни одного шва не было видно.
Как только Деревянный Человечек осознал, что у него снова появилось две ноги, он тут же спрыгнул со стола, где лежал, и принялся кувыркаться и выделывать сальто, и сделал их тысячу штук, не меньше, как человек, обезумевший от радости.
– Чтобы вознаградить вас за то, что вы сделали для меня, – сказал Пиноккио своему деду, – я хочу немедленно пойти в школу.
– Хороший парень! Откуда у тебя, мой мальчик, такие правильные мысли? – Но чтобы пойти в школу, мне нужно немного приодеться.
Джеппетто, который был беден и не имел ничего за душой и ни гроша в кармане, тогда сделал ему платье из цветочной бумаги, пару башмаков из дубовой коры и небольшой колпак из хлебного мякиша. Пиноккио сразу же бросился бежать к котелку с вобой, чтобы увидеть своё отражение, и остался так доволен собой, что сказал, прихорашиваясь:
– Я в шоке! Ну, просто настоящий джентьмен!
– Действительно! – возразил Джузеппо, – Это так, но надо иметь в виду, что джентльменом человека делать не красивый наряд, а чистая одежда!
– Кстати, – не согласилась ушлая марионетка, – чтобы ходить в школу, мне всегда чего-то не хватает, и теперь у меня для этого кое-сего нет!
– То есть? -А вот где мой букварь? Я так по нему скучаю!
– Ты прав: но откуда мне его взять?
– Это очень просто: ты идешь к торговцу книгами и покупаешь его! -А как насчёт денег?
– У меня их нет.
– У меня тоже! – сказал добрый старик, делая вид, что это его не касается. А потом загрустил и закручинился.
Пиноккио, хотя и был весёлым мальчиком, тоже загрустил: потому что если уж случилось настоящее несчастье, то, что это несчастье понимают даже глупые мальчики.
– Терпение! – вскричал вдруг Джузеппо, вскочив на ноги; и, схватив в руки старую латаную-перелатаную шёлковую куртку, он напялил её на себя и выскочил из дома. Вскоре он вернулся, и когда он вернулся, у него в руке был Букварь для сына, но куртки у него его больше не было. Бедняга был в одной рубашке, а на улице шёл снег.
– А где же же куртка, дед?
– Продал.
– Почему ты её продал?
– Потому что мне было жарко!
Пиноккио понял этот ответ в полёте, потому что, не в силах сдержать порыв своей благодарности, тут же прыгнул на шею Джузеппо и начал целовать его.
IX
Пиноккио продает Букварь, чтобы пойти посмотреть кукольный театр.
Как только снег прекратился, Пиноккио засунул свой новенький Букварь подмышку и поспешил в школу. По дороге через его деревянную маленькую головёнку проносилось множество мелких иыслишек, и он сразу нафантазировал перед собой тысячи воздушных замков, один краше другого.
И, говоря о себе, он размечтался. – В школе я хочу первым делом научиться читать, во-вторых, сразу же за этим научусь писать, а завтра, клянусь честью, – складывать цифры! Потом, как только я разберусь с этими цифрами и разбогатею, я истрачу свои первые деньги на то, чтобы сделать моему дедуле красивый, дорогой подарок – я подарю ему самую дорогую суконную куртень! Нет, простите, а почему суконную? Чёрта с два! Я подарю ему новую куртень всю из золота и серебра и из блестящих пуговиц. И этот бедняга действительно заслуживает этого! Как-никак, из-за того, чтобы, короче говоря, чтобы купить мне книги и дать мне образование, он остался зимой в одной рубашонке с короткими рукавами! А тут такая холодрыга на носу! Только любящие отцы способны на такие несусветные жертвы! В то время, как Пи ноккио распинался в длинных речах и доводил себя до слёз трогательными рассуждениями, вдруг ему показалось, что он вдали услышал музыку, все эти дудки и барабаны: пи-пи – пи, пи-пи – пи, зум, зум, зум, зум.
Он остановился и прислушался. Эти звуки доносились откуда-то из-за длинной перекладины у дороги, ведущей к маленькой деревушке, построенной на берегу моря.
– Что это за музыка? Жаль, что мне кровь из носу надо тащиться в школу, а не то я бы… Какое-то время он так и оставался стоять, полностью озадаченный. Нкжно было принять разумное решение. А как его принять, когда тебя в разные стороны тянут разные соблазны. В любом случае, нужно было принять решение; или идти в школу или бежать слушать дудку крысолова. -Ладно! – сказал Пиноккио, – Я принял решение! Сегодня я иду слушать крысолова, а завтра в школу. На учёбу всегда есть время!
Сказав это, он пожал плечами, спрыгнул с перекладины и помчался дальше, как ветер бегом. И чем дальше он бежал, тем отчетливее слышался звук дудок и грохот бас-барабана: пи-пи – пи, пи – пи, пи-пи, зум, зум, зум, зум.
И вот он очутился посреди площади, полной народа, который толпился вокруг большого деревянного Шапито с раскрашенным тысячью цветов балдахином.
– Что это за балаган? – открыл рот Пиноккио, обращаясь к совсем маленькому сельскому мальчику, который смотрел на всё это завороженными глазами, засунув палец в нос.
– Прочитай афишу, на которой написано, и узнаешь.
– Я бы с удовольствием прочитал, но сегодня я ещё не умею читать.
– Браво, осёл! Тогда я тебе сам прочитаю. Так вот, на этой афише красными буквами, как огонь, написано: «БОЛЬШОЙ КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР» Большой Кукольный Театр… И давно началось представление? – Только что! – И сколько стоит билет на вход? -Четыре сольдо! Пиноккио, мгновенно воспылавший любопытством, тут же потерял голову и сказал, не стыдясь, маленькому мальчику, с которым разговаривал:
– Ты не одолжишь мне денег до завтра?
– Я бы с радостью отдал их тебе, – ответил ему паренёк, но сегодня я не могу дать их! -За четыре сольдо, я, так и быть, отдам тебе моя классную курточку!
– Т ты хочешь, чтобы я отдал ьебе четыре солько за цветную куртку из бумаги? Первый же дождичок превратит её в ничто!
– Хочешь, я дам тебе свои башмаки?
– Да, они классно сгодятся для растопки плиты!
– Сколько ты мне дашь за мой чудный колпак?
– Ха! Прекрасное приобретение! Очень хорошая покупка! Колпачок из хлебного мякиша! Стоит мне заснуть, и его у меня на голове сожрут крысы! Пиноккио даже привстал на цыпочках. Ну, что тут поделаешь. Колебался он, колебался, да и коль пошло такое дело – режь последний огурец, да ти рубапнул с плеча и сказал:
– Ты не дашь мне четыре сольдо за мой новый Букварь?
– Я ещё маленький, и мне запретили покупать всё, что угодно у других мальчиков! – ответил ему его маленький собеседник, у которого было больше здравого смысла, чем у него.
– Даю за букварь четыре полновесных сольдо! – крикнул старьёвщик, торговавший старым тряпьём и свистульками. Он случайно оказался при разговоре мальчиков и слышал всё, о чём они говорили. И через пару мгновений книга перешла из рук в руки. А вы помните, что как раз в это время бедный Джузеппо в одной рубашке и без тёплой куртки дрожал от холода, радуясь, что его сынок Пиноккио пошёл в школу с новым Букварём и наконец приобщится к грамоте и арифметике.
X
Театральные куклы признают своего брата Пиноккио и устраивают ему грандиозную вечеринку, но в самом прекрасном сесте появляется кукловоди пожиратель огня Муржафог, и Пиноккио ожидает плохой конец.
Появление Пиноккио кукольном театре оказалось поистие революционным событием.
Надо знать, что занавес был уже поднят, и комедия началась.
На сцене шукстрили Арлекин и Пульчинелла, которые беспрерывно ссорились друг с другом и, как полагается в таких случаях, всё время поносили друг друга и угрожали в любой момент обменяться грузом тумаков и пощёчин.
Вся почтенная публика надрывала животики, слушая склоки этих двух марионеток, которые бранились и оскорбляли друг друга с с таким энтузиазмом, талантом и верностью жизни, как будто были не деревянными куклами, адвумя разумными людишками, живущими в этом мире.
Вдруг что-то случилось, и Арлекин, бросив играть роль, и, повернулся к зрителям, простёр куда-то далеко руку и намекая на что-то, начал кричать трагическим голоском:
– С небосвода! Нет! Не сон! Пиноккио! Это он!
– Это действительно Пиноккио! – заорала Пульчинелла.
– Это он! – воскликнула госпожа Розаура, испуганно выглядывая из дальней кулисы сцены.
– Это Пиноккио! Это Деревянный Человечек! Пиноккио! – хором закричали все марионетки, выбравшись толпой из-за кулис.
– Это Кукла! Это наш брат Пиноккио! Ура Пиноккио!…
– Пиноккио, иди ко мне! – закричал Арлекин, – отдайся в в объятия своих деревянных братьев!
При таком ласковом приглашении Пиноккио ничего не оставалось, как выскочить из задних рядов и одним прыжком добраться до сцены. Ещё один прыжок, и он едва не уселсЯ на голову дирижёра. Её одна секунда и оттуда он брызнул на сцену.
Невозможно вообразить себе все обнимашки, целовашки, подмигашки, щипки и тычки, которые получил Пиноккио в доказательство искренней симпатии этого сообщесттва взъерошенных актеров и актрис этой драматической деревянной труппы.
Это зрелище было неописуемо трогательным, но тут зрители, которые сидели в зале, видя, что комедия буксует, встрепенулись и принялись кричать: «Мы хотим комедии! Комедию! Мы хотим комедии!»
Они орали так, что многие сорвали голос, но марионетки, вместо того, чтобы продолжить игру, только удвоили шум и вопли и, посадив Пиноккио на плечи, с триумфом понесли к краю рампы.
Тогда из-за кулис выскочил Кукловод, такой уродливый, страшный человечек, что все испуганно посмотрели на него. У него была чёрная, густая борода, как чернильные каракули, и такая длинная, что она спускалась с его подбородка до земли. Достаточно сказать, что, когда он шёл, он цеплялся за неё ногами. Рот его был широко разинут, как печь, а глаза были похожи на два фонаря из красного стекла, с горящим светом внутри. Он щёлкал большим хлыстом, сделанным из змей и лисьих хвостов, скрученных вместе.
При неожиданном появлении Кукловода все сморщились и застыли, как неживые: больше никто не вздрогнул. Было слышно, как летают мухи. Эти бедные марионетки, мужчины и женщины, дрожали, как беззащитные осенние листья на деревьях.
– Зачем ты пришёл в мой театр? – спросил Кукловод у Пиноккио, громыхая сиплым голосом, как вконец простуженный людоед.
– Милостивый государь! Поверьте мне, я ни в чём не виноват!…
– Хватит! Сегодня вечером я с тобой рассчитаюсь! Закончив пьесу, Кукловод пошёл на кухню готовить на ужин прекрасного молодого барашка, которого медленно вращал на вертеле, изредка принюхиваясь к восходившему дыму. Ему не хватило дров, чтобы закончить печь и подрумянить барашка, и он позвал Арлекина и Пульчинеллу и сказал им:
– Эй, вы! Принесите сюда ту марионетку, которая висит вон на том гвозде. Кажется эта кукла сделана из очень хорошей, сухой деревяшки, и я уверен, что, бросив её в очаг, я получу прекрасный огонь для моего жаркого!
Арлекин и Пульчинелла сначала колебались, но, испугавшись пристального взгляда своего безумного хозяина, повиновались, а затем вернулись на кухню, неся на руках бедного Пиноккио, который, извиваясь, как угорь, вытащенный из воды, отчаянно кричал: -Святой Отец! Отец мой, спаси меня! Я не хочу умирать, нет, я не хочу умирать!…
XI
Маньяфог принимается за чихание и милует Пиноккио, который затем спасает своего друга Арлекина от смерти.
Кукловод Маньяфог (а его звали именно так) производил впечатление страшного человека, и тут уж не поспоришь, особенно жуткой казалась его чёрная борода, которая с утробы матери покрывала всю его грудь до ног, но в глубине души плохим человеком он не был. Попробуйте-ка оценить, когда он увидел перед собой этого бедного Пиноккио, который бился и орал: «Я не хочу умирать, я не хочу умирать!», он тут же задрожал и захлебнулся от ярости, но, выдержав немного времени, в конце концов помиловал его, и в финале испустил громкий чих.
При этом чихании Арлекин, который до этого страдал и стоял согнувшись вдвое, плача и стеная, сразу повеселел лицом, и, наклонившись к Пиноккио, вдруг шепнул ему вполголоса:
– Мужайся, братец! Кукловод Маньяфог чихнул, а это знак того, что он пожалел тебя, и теперь ты спасён! Тут надо пояснить, что в отличие от людей, которые, когда жалеют и милуют кого-то, начинают пускать нюни, плакать или тереть красные глазёнки, Маджафрог просто начинал элементарно чихать! И если он чихнул в присутствии кого-то, это значило, что тому дозволено ещё пожить какое-то время! Весьма странный способ продемонстрировать своё доброе сердце, не правда ли?
Начихавшись вдосталь, Кукловод, приказал Пиноккио в своём жутко грубоватом стиле:
– Кончай плакать, тля! Не могу видеть чмошных нытиков! От твоего зубодробительного нытья у меня опять заныл живот! Ох, как закололо! Мать честная! Всё из-за тебя! Нет, у меня точно будет спазм! Вот он на подходе! Уже рядом! Почти… Почти… Этчи, э-чхи! Ап! Чхи! И он ещё два раза чихнул на бис.
– Будьте здоровы! – вежливо сказал Пиноккио.
– Спасибо! А твой отец и мать живы? – для проформы спросил Кукловод Маджафрог – Пожиратель Огня.
– Отец – да, а мама – не знаю… Никогда не сталкивался с ней!
– Кто знает, какое горе было бы твоему старому, бедному отцу, если бы ты сейчас расположился между этих жарких углей! Бедный старик! Мне так жаль его… Этчи, этчи, этчи, – Ап! Чхи! И он сделал еще три порядочных чиха, которые свидетельствовали буквально о натуральном приступе доброты.
– Будьте здоровы! – сказал Пиноккио.
– Не стоит беспокойства! Я ещё до конца не решил, что мне с тобой делать! Меня тоже надо пожалеть, потому что, как видишь, у меня больше нет дров, чтобы закончить печь этого чудесного жареного барашка, а ты, если сказать по-правде, был бы мне очень нужен! Но раз уж я пожалел тебя и моё милосердие столь безгранично… Так что придётся потерпеть до лучших времён! Ладно! Вместо тебя я поставлю под вертел какую-нибудь глупую марионетку из моей обширной коллекции. О-ля-ля! Жандармы! Ко мне!!!
По его команде тут же откуда ни возьмись появились два деревянных дуболома-жандарма, длинные, сухие поленицы, с люцернской шляпой на голове и саблями наголо в чудовищных руках.
Тут Кукловод Маньяфог рявкнул хриплым голосом:
– Взять этого глупого Арлекина, хорошо связать его, а затем бросить в очаг, чтобы он хорошо прогорел в огне! Я хочу, чтобы мой барашек хорошо прожарился! Аминь!
Представьте себе лицо бедного Арлекина! С него сразу слетели все румяна и пудра! Он так испугался, что ноги у него тут же подкосились, и он без чувств рухнул на пол.
Пиноккио при виде этого душераздирающего зрелища бросился к ногам Кукловода Маджафрога и, плача, стеная и и орошая всю его длинную противную бороду горючими слезами, начал умоляющим голоском просить за него:
– Господин Маньяфог! Мистер Пожиратель Огня!…Помилуйте!
– Здесь нет господ! – жёстко возразил кукловод, – Здесь все товарищи!
– Помилуйте, господин товарищ!… – взывал Пиноккио – Синьор кавалер!
– Заруби себе на носу – здесь нет синьоров! Здесь нет кавалеров! Откуда ты свалился, нечисть?
– Я? Пожалейте, господин комендант!
– Ты что, рехнулся? Здесь нет никаких комендантов!
– Командир, пощады!
– Бандюга! Где ты увидел здесь командиров?
– Помилуйте, Ваше Превосходительство!…
Почувствовав, что его называют превосходительством, Кукловод Маджафрог сразу же просиял, как полная Луна и стал как будто даже более человечным. Он прямо поплыл на глазах публики и стал куда более сговорчивым. После этого, он, возведя руки к небу, сказал Пиноккио вполне миролюбиво:
– Ну, и чего ты от меня хочешь?
– Прошу помиловать бедного Арлекина!… -И какая мне от этого польза! От милости должна же быть хоть какая-то польза! Если я пощадил тебя, это не значит, что мой барашек не должен нормально подрумяниваться, и кому-то не предстоит заменить тебя в печи! Ты так и не понял! Я хочу, чтобы мой ненаглядный барашек был идеально зажарен и принёс мне счастье! – В таком случае, – воскликнул Пиноккио с достоинством, которого от него никто не мог ожидать, и высоко подняв голову и отшвырнув прочь свой колпак из хлебного мякиша, – в таком случае, я знаю, как мне поступить! Вперёд, господа полицейские! Вяжите меня, и киньте скорее в огонь. Я не могу допустить, чтобы бедного Арлекина, моего лучшего друга, бросили в огонь вместо меня!
Эти слова, произнесённые столь высоким голосом и с таким героическим пафосом, заставили всех марионеток, присутствовавших при этой сцене, заплакать. Сами жандармы, хотя и были деревянными, плакали в четыре глаза, как два молочных ягнёнка.
Пожиратель Огня, по сути, оставался твёрд и непреклонен, как кусок антарктического льда: но затем мало помалу его стала одолевать жалость, наконец, он тоже стал пускать слюни и чихать. И сделав четыре или пять чихов, он ласково развёл руками и сказал Пиноккио:
– Ты очень хороший парень! Подойди ко мне и поцелуй меня!
Пиноккио тут же подбежал и, вскарабкавшись, как белка, по бороде Кукловода, забрался на верхотуру и и поцеловал его в кончик носа.
– Значит, благодать моя? Я помилован? – спросил бедный Арлекин, едва слышным голосом.
– Благодать твоя! Ты помилован! – ответил Пожиратель Огня, потом вздохнул и пощупал голову.
– Ладно! Пусть будет так! На этот вечер я смирюсь с тем, что мне придётся съесть полусырого барашка, но в другой раз горе тому, кого коснётся моя благодать!… Гори всё синим пламенем!
При известии о получении благодати все марионетки помчались на сцену, зажгли там все светильники и люстры, как на гала-вечере, стали скакать, прыгать и танцевать.
Был уже рассвет, а они всё плясали.
XII
Кукловод Манджафок даёт пять золотых монет Пиноккио, чтобы тот отнёс их к его деду Джузеппо, и Пиноккио, с другой стороны, позволяет Лисе и Коту убедить себя отправиться вместе с ними.
На следующий день Манджафок отозвал Пиноккио в сторонку и спросил::
– Как зовут твоего отца?
– Джузеппо.
– И чем он занимается?
– Он нищий.
– Много зарабатывает?
– Зарабатывайте столько, сколько нужно, чтобы никогда не иметь ни копейки в кармане. Представьте себе, что, чтобы купить мне школьный Букварь, он должен был продать единственную куртень, которая у него завалялась: куртень, который весь был из заплат, дырок, бахромы и чумных бацилл!
– Бедный горемыка! Я начинаю почти сочувствовать ему! Вот тебе пять золотых монет. Иди сейчас, отнеси это ему и передай привет от меня!
Пиноккио, как легко себе представить, тысячу раз поблагодарил Кукловода, всё время кланяясь ему. Потом он обнял одного за другим всех марионеток этой гоп-компании, и обнял даже бугаёв-жандармов, а потом, вне себя от радости, отправился в путь, чтобы побыстрее прошмыгнуть в свой дом.
Но он еще не успел пробежать и пол-километра, как столкнулся на дороге с хромой, одноногой Лисой и слепым на оба глаза Котом, которые шли, поддерживая друг друга, как добрые товарищи по несчастью. Лиса, которая была хромой, шла, опираясь на Кота, а Кот, у которого Лиса служила поводырём, всё время вращал головой.
– Доброе утрецо, Пиноккио! – сказал ему Лиса, приветливо поздоровавшись с ним.
– Откуда ты знаешь моё имя? – спросил донельзя удивлённый Деревянный Человечек.
– Я хорошо знала твоего деда!
– Где ты его видела?
– Я видел его вчера на пороге его дома.
– И что он делал?
– Что делал, что делал… Ох! Он был в одной рубашонке и дрожал от холода, как цуцык!
– Бедный дед! Но, дай бог, с сегодняшнего дня он больше не будет дрожать!
– Почему это?
– Потому что я стал важной шишкой!
– Важной шишкой? Ты? – сказала Лиса и стала хохотать, так что морда у неё стала красной, как у рака в Сретенье, раскраснелась, хохочет, обхохатывается от смеха. И Кот тоже стал в усы ухмыляться, но при этом старался не показывать, как ему всё это смешно, а только расчёсывал лапой свои пышные седые кавалерийские усы…
– Нечего смеяться! – невозмутимо воскликнул Пиноккио, – Мне очень жаль, что у вас слюнки текут, когда вы думаете о моих успехах и богатстве, и вам придётся сдохнуть от зависти, но вот тут, имейте в виду, у меня, по секрету, пять прекрасных, распрекрасных золотых монет!
И достал монеты, подаренные ему Пожирателем Огня. При звуке вожделеных золотых монет Лиса невольным движением вытянула ногу, которая казалась сморщенной, а Кот широко раскрыл глаза, в которых внезапно вспыхнули два зелёных дьявольских огонька, но тут же, как будто опомнившись, сразу же закрыл их настолько неприметно, что Пиноккио ни о чём не смекнул.
– А теперь, – спросила его Лиса, – что ты собираешься делать с этими монетами?
– Прежде всего, – ответил Деревянный Человечек, – я хочу купить для своего отца новую красивую куртку, всю из золота и серебра, с большими блестящими пуговицами, а потом я хочу купить для себя Букварь…
– Букварь? Зачем он тебе? Зачем тебе Букварь?
– Затем, что я хочу пойти в школу, чтобы начать там учиться по-настоящему…
– Посмотри на меня! – сказала Лиса, – Я от глупой страсти к учёбе потеряла ногу! Неужели мой опыт ничему не научит тебя?
– Посмотри и на меня! – сказал Кот, – От глупой страсти к учению я утратил оба глаза!
В это время Белый Дрозд, который сидел на изгороди у дороги, запел свою обычную серенаду, и вот о чём там пелось:
– Пиноккио, не слушай Советы дураков! Закрой скорее уши! Беги, и будь таков! Если не послушаешься, то пожалеешь!
Бедный Дрозд! Лучше бы он этого никогда не говорил! Кот резко вскочил, кинулся на него и, не давая тому даже секунды времени, чтобы убежать, хрум-хрум, сожрал его вместе с перьями и всем остальным.
Съев его, он прочистил рот, выплюнул изо рта перья и хвост, мечтательно закрыл глаза и снова стал слепым, как прежде.
– Бедный Дрозд! – сказал Пиноккио Коту, – Почему ты так скверно поступил с ним? Он был хороший!
– Я сделал это, только для того, чтобы преподать ему небольшой, компактный урок хороших манер и здравого смысла! Так что в следующий раз он научится не лезть в чужие делишки!
Они уже прошагали больше пол-пути, когда Лиса, остановившись на ровном месте, упёрла рук и в боки и сказал марионетке:
– Ты хочешь удвоить свои золотые монеты?
– То есть? Как это?
– Ты хочешь, чтобы из пяти убогих золотых цехинов вдруг сделалосьсначала десять, потом сто, тысяча, две тысячи?
– Ещё бы не хотеть! А как?
– Это очень просто! Вместо того, чтобы возвращаться домой, ты должен пойти с нами…
– И куда вы меня ведёте?
– В стране Сипух-Болванию!
Пиноккио немного подумал, а затем решительно сказал: – Нет, я не хочу больше никуда идти! Тут я уже близко к дому, и я хочу идти домой, где меня ждет мой Святой Отец! Бедный старикан, вах-вах-вах, кто знает, как он вздыхал вчера, видя, как я не вернулся домой. К сожалению, я оказался плохим сынком, и Вещун-Сверчок был прав, когда говорил: «Непослушные мальчики ничего не достигают в этом мире!» И я попробовал это на свой счёт, потому что со мной случилось много несчастий, и вчера вечером в доме Пожирателя Огня я столкнулся с великой опасностью и на собственной шкуре чуть не понял, что такое погибель… Бррр! Мне кажется, я снова начинаю дрожать, как только подумаю об этом!
– Итак, – сказала Лиса, – ты в самом деле надумал шлёпать к себе домой? Тогда иди, и тем хуже для тебя…
– Тем хуже для тебя! – прохрипел Кот, – Ты ещё пожалеешь об этом! – Подумай хорошенько, Пиноккио, ты, вижу, готов растоптать своё счастье своими же ногами! -Да, ногами топчешь! – повторил Кот, – Шварк! Шмарк!
– Подумай хорошенько, Пиноккио, потому что ты удачлив! Пойдёшь с нами станешь богат!
– За удачу! – повторил Кот.
– Твои пять цехинов в одночасье превратятся в две тысячи! Раз – и всё! Они твои! Только мешок взять не забудь!
– Две тысячи! – повторил Кот, – Они твои!
– Но как же так получилось, что их стало так много? – спросил Пиноккио, разинув рот от счастливого изумления.
– Я тебе сейчас объясню, буквально на пальцах, чтобы всё было понятно, и всё было разложено для тупых и непонимающих по полочкам… – сказала Лиса, – Ты должен знать, что в стране Сипух-Болвании есть благословенное поле, которое все называют Полем Чудес. Вот! Ты приходишь на это поле, отрываешь в этом поле небольшую яму и кладёшь в неё, скажем, золотой цехин. Затем засыпаешь ямку землей: всё, поливаешь её двумя ведрами Фонтанной воды, бросил на неё попутно горсть соли и вечером со спокойной совестью спокойно ложись спать. Между тем, в течение ночи цехин прорастёт и отцветёт, как оглашенный, а на следующее утро, возвращйся в поле, что ты там находишь? А? Вот то-то и оно! Ты найдёшь красивое, пышное, ветвистое дерево, на котором качается такое количество золотых цехинов, сколько зёрен пшеницы на поле пшеницы в июне!
– Ох, как чудесно! – сказал Пиноккио все более ошеломленный открывшимися перспективами, – Если бы я похоронил в этом кладбище свои пять цехинов, на следующее утро, сколько цехинов я бы нашёл у вас?
– Это очень просто посчитать! – ответила Лиса – это можно посчитать на пальцах одной руки. – каждый цехин принесёт тебе не менее пятисот цехинов прибыли: умножь пятьсот на пять, и на следующее утро найди в кармане две тысячи пятисот блестящих и звонких цехинов.
– О, как замечтательно! – воскликнул Пиноккио, пританцовывая от радости, а потом стал вращаться на одной ноге, – Как только я их соберу, я возьму себе две тысячи, а остальные пятьсот отдам в подарок вам, друзья! Вы заслужили мой подарок!
– Подарок нам? – вскричала Лиса презрительно и обиженно, – Дай-то бог! Вернее, храни тебя бог от такого! Вернее, нас храни бог!
– Ты освободишься от всего! Будешь свободен, как птица! – повторил Кот.
– Мы… – подхватила Лиса, – Мы работаем не ради трусливых, алчных и хищных интересов, как некоторые думают, нет, мы работаем только, чтобы обогатить других! Мы несём людям счастье и радость!
– Упаси бог! – вторил Кот, – Вернее, бог в помощь!
– Какие хорошие люди! – подумал про себя Пиноккио и, забыв о своём Святом Отце, о новой куртке, о Букваре и обо всех добрых делах, сказал Лисе и Коту:
– А ну, пошли скорей! Я иду с вами!
XIII
Таверна «Варёный Рак»
Они шли, шли, шли, и конце концов поздней ночью, усталые, как черти, доплелись до таверны «Варёный Рак».
– Давайте остановимся здесь ненадолго! – предложила Лиса, – Надо чуток заморить червячка и храпануть парочку часиков. В полночь мы снова отправимся в путь, чтобы завтра, на рассвете, быть на Поле Чудес.
Войдя в таверну, они втроём уселись за стол, но ни у кого из них не было аппетита.
Бедный Кот, чувствуя себя сильно нездоровым, маялся желудком, и не смог съесть ничего, кроме тридцати пяти огромных кефалей с томатным соусом и четырёх отменных порций свиной требухи с пармезаном, и потому, что требуха не казалась ему достаточно приправленной и пикантной, он трижды выкликивал слугу, чтобы принесли ему ещё порцию масла и тёртого сыру!
Лиса охотно закинула бы в брюхо что-нибудь и сама, но поскольку врач наказал ей блюсти строгую диету, ей пришлось довольствоваться всего лишь простым молоденьким, сладким, чрезвычайно нежным и отменно прожаренным зайчишкой, с очень лёгким, летящим гарниром из фантастически откормленных цыпляток и юных петушков-первоцветов.
Закусоном к зайцу послужило дымящееся рагу из куропаток, тетёрок, кроликов, лягушек, ящериц и винограда paradisa, на третье был подан паштет из соловьиных языков, а так есть ей не хотелось совершенно.
По её словам, её так тошнило от еды, что она даже не могла ничего поднести ко рту.
Тот, кто ел меньше всего, оказался Пиноккио. Он попросил дольку грецкого ореха и кусочек хлебца, да и то оставил всё в тарелке, и ни к чему толком не прикоснулся. Бедный сын, в мечтах уже предвкушавший Поле Чудес, был уже заранее сыт золотыми монетами.
Когда они поужинали, Лиса сказала трактирщику::
– Дайте нам две хорошие комнаты, одну для мистера Пиноккио, другую для меня и моего спутника. Прежде чем мы снова отправимся в путь, мы вздремнём. Помните, однако, что в полночь нас нужно поднять ото сна, чтобы нам продолжить путь.
– Да, сэр! – ответил трактирщик и подмигнул Лисе и Коту, как бы говоря: «Ладненько! Уж как я понял вас, никому не понять!»
Как только Пиноккио залез в постель, он вдруг заснул, и ему приснился сон. Ему снилось, что он вдруг оказаться один посреди поля, и на этом поле было полно деревьев, увешанных гроздьями золотых цехинов, которые, покачиваясь под ветром, звенели: «Дзин-нь! Дзин-нь! Дзин-нь!», словно говорили: «Кто хочет нас, придите за нами!». Но когда Пиноккио уже был под самым красивом, большим деревом, когда он протянул руку, чтобы схватить горстью все эти прекрасные монеты и начать рассовывать их в карманы, он обнаружил, что внезапно проснулся от трёх жутких ударов в дверь спальни.
Это явился трактирщик, который пришёл сказать, что полночь на носу.
– А мои товарищи готовы? – спросила его марионетка. На большее фантазии у Пиноккио не хватило.
– Ничего себе, готовы! Они уехали без малого два часа назад! Ищи ветра в поле!
– Что за спешка? Чего это они так?
– А Коту вдруг стало ясно, припомнилось ему, что его старшенький сынок-котишка отморозил ножки и ему грозит опасность!
– А за ужин заплатили?
– Да что вы говорите такое? Как эти добрые люди могут быть так бестактны, чтобы оскорбить этим ваше сиятельство.
– Жаль! Это оскорбление было бы мне приятнее всего! – сказал Пиноккио, почесывая затылок. Затем спросил:
– А мои верные друзья сказали, где я могу их найти?
– На Поле Чудес, утром, в самый разгар дня!
Пиноккио заплатил цехин за свой ужин и за ужины своих товарищей, а затем тоже выскочил из трактира. Кругом была такая темень, что Пиноккио пришлось пробираться вперёд почти на ощупь. Стояла такая тишина, какой не бывает даже на забытом кладбище. Ни один лист на деревьях не шевелился, только несколько ночных птиц, переходя дорогу от изгороди к изгороди, хлопали крыльями перед самым носом Пиноккио, который, шарахался от них в страхе, и кричал: «Эй! Кто это там?» – и эхо окрестных холмов отзывалось вдалеке: «Кто там? Кто там? Кто там?»
Между тем, когда он шёл, он увидел на большом пне маленькое животное, которое светилось бледным тусклым светом, как ночная лампа в прозрачном фарфоровом абажуре.
– Кто ты? – спросил Пиноккио, стараясь походить на судью, который выносил только смертные приговоры.
– Я тень Сверчка-Говорчка! – ответил зверек тусклым-претусклым голоском, который, казалось, едва пробивался с того света. – Чего ты от меня хочешь? – спросила марионетка, – В себя снова поверил?
– Я хочу дать тебе совет, Пиноккио! Вернитесь назад и отнеси эти четыре цехина, которые остались у тебя, куда надо – твоему бедному Санте, который плачет и убивается по тебе, как безумный, рвёт и мечет в печали, что больше тебя не увидит.
– Завтра мой отец станет ленд-лордом, потому что эти четыре цехина завтра превратятся в две тысячи!
– Не доверяй, мой мальчик, тем, кто обещает тебе разбогатеть с утра до вечера. Как правило они либо сумасшедшие, либо мошенники! Послушай меня! Вернись. в Сорренто!
