– А если не через Налимов Плес? – опять спросила Бортэ.
– Если предал Колояр, от соседей его тоже добра не ищите. Летите по течению реки. Новый Волчок сразу узнаете – нет теремов и стен выше тех, что в нем. На берегу три истукана: Любомудр и Негослава, друг к другу склонившиеся и глаза навеки закрывшие, и Ясинка с лебедиными крыльями. Воик это место знает, он дорогу помнить должен.
– Батюшка, – молвил младший сын, – когда ты из дома уходил, воткнул нож старый в дерево у крылечка терема. Коли потемнеет оружие твое, поймут домашние, что беда случилась. Позволь братьям и проси Честимира свои ножи, долго для превращений используемые, в лесу этом в потайном месте воткнуть.
– Да, да! – закивала головой Агафия.
– Ладно. Только, Воик, если все-таки потемнеют ножи – девиц в Новый Волчок тащить нечего. Найди им приют надежный. Нас не ищи, домой возвращайся, позаботься о сестрах и матушке, – вздохнул Радолюб.
Они уже в лес зашли далеко. Солнце ярко светило сквозь не обросшие еще листвой, но покрытые почками ветки деревьев. Прошлогодняя хвоя рыжела на низких молодых соснах. Честимир шагал впереди, иногда даже по лужам, думая о предстоящей разлуке с племянницей и опасном пути. Радолюб шел следом, по сторонам оглядываясь, выбирая подходящее место. Агафия и Бортэ держались вместе, воду и грязь обходили. Княжна спросила у волколака мудрого:
– Кого, кроме кередов, надо по дороге в Новый Волчок больше всего опасаться?
Девица в зеленом платке скривилась, вспомнив свою встречу с лешим: если бы не пришедшая на подмогу медведем обернувшаяся Агафия, не вернулась бы Бортэ в свою юрту. Княжна и (тогда еще) ханум пока не знали друг друга. Так и познакомились…
– Бойтесь пуще всего поончаха. Это или девка, или мужик с веревкой, а в макушке дырка. Когда видит кого в отчаянии, преследует того, пока с ума не сведет, повеситься не уговорит. От духа этого не убежать, уговоров он ничьих не слушает. Один способ спастись: конем обернуться и напугать чудище. Поончах их боится, уйдет охотно. Жаль, не сразу волколаки об этом догадались. Сказывают, так боится нечисть жеребцов, что и на том свете ездит на душах тех, кто по просьбе ее повесился. Может, другое что. Не заводят в тех местах коней люди.
Воик нашел случайно в кустах череп лошадиный. Выбрав сосну подходящую и к корням ее кость страшную положив, воткнули в серо-рыжий ствол ее Честимир, Добрыня и Путята ножи. После возвратились все в Беркут и объявили Зверополку и Колояру, кто к княгине Ясинке пойдет и кто останется в избе у глухой хозяйки и бормотавшего что-то с печки деда. В путь собрались быстро, желая после обеда отправиться. Покуда старший и средний братья показывали знакомым с Палицкого Холма и Налимова Плеса коней и телеги, Радолюб нацарапал на куске бересты сетку рек и отметил точками, куда волколакам в случае чего лететь надобно. Агафия, с позволения хозяйки, укладывала в узелки странникам хлеб, встав так, чтобы с улицы в горнице одна спина ее видна была и всех закрывала.
Проводили девицы и Воик прежних спутников и новых знакомых своих до ворот. Золотоволосая племянница заклинала дядюшку оживленно:
– Только смотри, Честимир, без нас с Бортэ на княжество не венчайся и не женись – на твоих праздниках я побывать хочу!
– Коли хочешь, на что угодно поспорим, что холостым мне еще долго ходить.
– Как долго? До осени, к примеру?
– Если женится Честимир до осени, пусть подарит нам с тобой, Агафия, терем отдельный. Молодая парочка часто обняться хочет, словечко друг другу шепнуть ласковое, а мы, девицы чистые, в любом углу мешаться будем, так уж заведено, – рассуждала Бортэ с серьезным видом.
Глаза ее блестели лукаво. Поняв смысл речей кередки, княжна и юноши – Воик, Путята, Добрыня, Зверополк и Колояр – рассмеялись, схватившись за животы. Немалых трудов стоило Радолюбу и Честимиру угомонить молоденьких волколаков.
– Не женюсь. Коли слово не сдержу – будет вам терем, проказницы, – пообещал дядюшка.
– Ура! – закричали девицы довольно.
Вспомнил тут Честимир рассуждения своей племянницы о любви и, обеспокоенный, к подругам обратился:
– Ты, Агафия, без нас чем-нибудь займись. Скоро в лесу травы целебные вырастут. Собирай, как я тебя учил. В окна зря не пялься. На парней не заглядывайся. Говорить лишний раз ни с кем не смей, кроме Бортэ, да и думай лучше или обо мне, или о ней.
Кередка, слушая это, скорчила рожицу, а Агафия залепетала смущенно:
– Дядюшка, что ж это, ей-богу!
Честимир продолжал:
– А ты, Бортэ, следи за всем. Коли найдется такой, из-за которого у племянницы моей из-под ног земля уплывет, а в душе неземной огонь разгорится, гони бесстыдника метлой через все село!
– Он не то что Агафию – мать родную позабудет! – пообещала Бортэ с готовностью.
Княжна и юноши снова рассмеялись.
Девицы и Воик у ворот еще долго стояли. Кередка, положив голову в зеленом платке на плечо подруги, думала о том, как скоро навели люди хана Сартака страх на жителей земель у рек Смородина, Танагат и, может быть, Ах-Умар. К добру это для народа кочевого или к худу? А для Честимира, Радолюба, Добрыни и Путяты? Княжны?.. Счастье девицы с золотой косой, кажется, на весах тяжелее всего было бы. Агафия обнимала Бортэ рукой за плечи. Может, все страхи и слезы оттого берутся, что и вправду измотала дорога дальняя племянницу будущего князя волколаков? Село Беркут тихое. Изба не терем в милом сердцу Светлоровске, а обходиться малым уже дело привычное. Покоя и отдыха давно желала Агафия. Да и кередка у нее все еще есть! Никто не думал о Воике, а тот печалился, что голова в зеленом платке не на его плечо опустилась, и надеялся, что без порицания батюшки и братьев сладят они с Бортэ быстро.
Глава 8
Свидетель бог, я полностью воздам
За твой угасший разум, роза мая!
Дитя мое, Офелия, сестра!
У. Шекспир. Гамлет (перевод Б. Пастернака)
Село Беркут укреплений в виде частокола деревянного не имело – неоткуда было прийти врагу. Народы по другую сторону Смородины на избы, скот и поля смотрели равнодушно, а для жилья облюбовали места подальше оттуда. Далеко в воду уходило серое полотно крепкой пристани, слишком большой для привязанных к столбам деревянным челнов – лодочек, выдолбленных из стволов старых и крепких дубов, сосен и осин. От реки наверх дорожка шла к пятнадцати дворам. Один из них окружен был забором самым высоким, а резные кони и солнца с избы и хозяйственных построек, выкрашенные в красный и черный, на улицу выглядывали весело, будто подмигивали в честь какого праздника прохожим. Тугая на ухо Прасковья из избы, где остались обоз княгини Ясинки, Воик и девицы, показала Агафии на этот двор богатый и сказала очень громко:
– Бояр Выстрогодских хоромы.
Княжну простота таких хоромов смутила. В Светлоровске ремесленники умелые жили не хуже. Вовремя девица одумалась: Прасковья, никогда из Беркута не уезжавшая, едва ли терема видела, да и строить палаты в дальнем селе никто не захочет. Может, приезжают бояре раз в год по малому делу? Агафия поспешила дальше за спутницей своей. Они шли уже мимо белой, нежной, как яблоневый цвет, церкви. Возле нее дети малые лепили уточек из грязи. Не успела земля высохнуть: вчера снег растаял, сегодня дождь закапал. Ребятишки, Прасковью и гостью ее увидевшие, побежали в разные стороны с криками:
– Вековуха!
– Волосье непетое!
– Ведьма!
– Берегись – глухим станешь!
– Взглядом проводишь – замуж не выйдешь!
Щеки Агафии покраснели, как конек на крыше избы бояр Выстрогодских. Прасковья догадывалась, о ком кричат, но повернулась к княжне и сказала беззлобно:
– Это дети Устиньи.
– Все шестеро? – спросила очень громко Агафия.
– Ага. Баба веселая. В избе шаром покати – стены голые, вот те крест. Муж Анисим по разным деревням пьянствует – на какие гроши, мне неведомо. С женой раз в год увидятся – и новое чадо. Растут, как цветики полевые. Что-то с ними дальше будет?
Все дети были низкими и тощими, а рубашечки грязными и заплатанными. Однако выглядели ребятишки веселыми. Они уже нашли что-то на дороге и окружили это. Коротко стриженные светлые головки шевелились, словно одуванчики от ветра. Самый старший на руках держал младшего.
– Они у добрых баб едят из милости, у сердитых воруют без жалости. Потому, должно быть, еще на ногах, а не в землице сырой. А у зажиточного Корнилия жена никак выносить чадо не может, хоть и сама по виду не хворая. Эх! Один слепнет от золота, а другой от голода.
В полдень по улице никто больше не ходил. Отдыхали люди после обеда и трудов утренних. Прасковье на селе показываться в такое время было лучше всего. Агафии знакомиться ни с кем не хотелось. Обернувшись, она еще на детей смотрела, отходя от церкви, как вдруг дернула девицу вековуха за рукав и сказала:
– Устинья бредет!
Увидела княжна бабу высокую, крупную, румяную, с животом, из-под рубахи цвета непонятного и армяка, во многих местах рваного и незашитого, чуть ли не кричавшим об ожидании матушкой младенца. Агафия глаза опустила. Прасковья головой покачала. Заметив вековуху, баба улыбнулась широко и к знакомой приблизилась. До чужой девицы Устинье дела словно и не было.
– Соседушка, как моя изба? – спросила матушка, ладони сложив у самого уха Прасковьи и крича туда.
– Почем я знаю? Ты через двор от меня живешь!
– Я у Пелагеи ночевала. Вчера у Фроси. Сейчас к Татьяне на пироги иду. А надо бы в первый раз за весну домой наведаться, – засмеялась Устинья и пошла своей дорогой.
Немного не доходя до своего двора, показала Прасковья Агафии место запущенное – двор этой бабы, жившей как пташка, гнезда не свившая. Ворот не было вовсе.
– А им не от кого запирать. Попроси дурака дверь стеречь – он ее на плечи взвалит и по ягоды пойдет. Анисим створки сам снял – то ли печь топить, то ли на спор, – рассказывала спокойно Прасковья, а княжне плакать хотелось от жалости к детям.
Крыльцо избы набок наклонилось. Сквозь распахнутые дверь и окна видны были грязные голые стены и пол. Какие-то столбы, бревна и доски хранили еще память о разобранных хозяевами непутевыми бане или хлеве.
Следующий двор ворота имел – и сейчас их раскрывала совсем молоденькая девица, почти ребенок. Волосы у нее были темно-рыжие, всклокоченные, заплетенные в короткую косу. Рубаха – грязная, серая, с кое-где оборванной желтой тесьмой – сидела на нищенке мешком. Почуяв, видно, Агафию и Прасковью за своей спиной, маленькая хозяйка к ним обернулась:
– Вот и гости пришли к нам с сестрицей!
Схватив княжну за руку, девочка затащила ее на двор, где сараи, хлев, конюшня и амбар покосились. В них гулял ветер. Но страшнее всего была изба – темная, с дверью закрытой и рухнувшей крышей.
– Ты Ванюшу не видала? Сестрица его ждет. Зовет меня сегодня и говорит: «Коли придет Ванюша, так обрадуюсь, что тебе, Аксютка, платочек желтый подарю!» А я тебе сказку расскажу. Жила-была княжна – красавица писаная. Летит сова по небу ночному. Внучка плачет – бабка ее топить ведет. Ха-ха-ха!
Лада-млада, кудри-кольца,
Полюбила своевольца!
Он за стог не силой вел.
Там цветочек алый цвел.
Ай-люли, ай-люли!
Сваты к ладе не пришли…
Агафия смотрела со страхом в глаза безумной. Были очи большими, цвета выцветшего лопуха, полными одиночества и тоски, словно внутри кто-то понимал всю тягость житья-бытья нищенки, помочь рвался, но не мог.
– Чего сюда пришла побираться? Собак спущу! Пока по чужим дворам шастаешь, со своего самое дорогое унесут, – рассердилась вдруг безумная.
Прасковья вытащила Агафию за рукав на улицу. Княжна уже настолько испугалась и опечалилась, что сама бы еще долго у избы с обрушившейся крышей простояла.
– Это Аксютка-дурочка. Две дочери у моих соседей было: Матрена и Аксютка. Младшая за старшей хвостиком бегала, слово каждое на веру принимала, без сестрицы ни есть, ни спать не могла. Все на них любовались. Да пришла беда – батюшка с моста через речку Заряницу упал. Повредил ногу. Бабам одним с хозяйством большим управиться не по силам было. Наняли работника Ванюшу. Стала по нему Матрена сохнуть. Может, правда наврал девке с три короба. Может, вел себя как положено и любви не хотел. Кончилось лето красное. Встал хозяин на ноги. Ушел паренек. Старшая дочка за ним подалась – воротили, побранили. Три дня девка слезы лила. На четвертый в церковь ходила, с сестрой гуляла, с подругами вечером пряла да пела. На пятый прыгнула с моста, в Зарянице утопилась на глазах у родных своих. И баграми тыкали, и ныряли – а тело не нашли. В тот же вечер Аксютка умом тронулась, из дома начала убегать, нести околесицу, как юродивая. На девятый день после смерти Матрены крыша избы обвалилась, так родители и померли. Десять лет назад дело было.
Агафия и Прасковья вернулись домой. Бортэ, сидя у окна, вышивала алыми нитями на небеленом холсте-новине узоры из точек и рек с берестяной карты Радолюба, положенной на стол. Воик устроился напротив и выглядел довольным. Заметив бледность княжны, кередка спросила подругу:
– Что случилось?
– После, – пробормотала Агафия, опускаясь рядом с Бортэ на одну лавку. – Воик, ты на ножи смотреть ходил?
Говорили волколаки тихо, и тугая на ухо равнодушная хозяйка беседы их не слышала.
– Ходил. Чистые ножи. Так ведь Честимир, Радолюб, Добрыня, Путята, Зверополк и Колояр только вчера отбыли.
– Моя тетка говорила, что иные дни длятся как три осени, – сказала Бортэ, не поднимая глаз от шитья.
– А мы тут рассуждали, где жить лучше: в городе большом или в селе.
Агафия глаза широко распахнула Кередка в юртах кочевых племен выросла. Чего же она такого могла сказать Воику? Княжна бросила взгляд на подругу. Бортэ лицо сделала, точно загадку услышала или откровение, светлое в черный красившее.
Вечером паренек достал из сундучка своего, перенесенного с телеги в избу, кленовые гусли, расписанные черными оленями и цветами пестрыми, – захотел девиц потешить. Прасковья пряла, о своем думая. Агафия взялась было помогать вышивать, да запуталась в нитке, не туда приток Ах-Умара поместила – Бортэ пришлось зубами перегрызть красную шерсть и переделывать. Княжна сдалась и просто смотрела на пламя лучины, слушая игру и пение Воика и сравнивая это с трудами гусляров, в Светлоровске княжескую и боярские семьи потешавших. Музыка молодого волколака лилась грубо, словно медведь плясал, но заметное старание юноши делало ее приятнее. Голос паренька был сильным, хоть и не всегда попадали слова под звуки, слетавшие с десяти звонких, на малую часть медных, струн.
Ой, мела вчера метелица, мела!
Меня милая сударушка ждала.
Я по полюшку – белым конюшкой,
По лесочку пойду рыжей белочкой,
А по улице – черной курицей,
А по дворику – верным псом твоим.
До утра бродить, что ли, около?
Я в окно влечу ясным соколом.
Никогда мне с тобой не распроститься,
И вовек нам двоим не разойтиться!
Бортэ и Агафии песня понравилась, Воика они долго хвалили. Пареньку кередка показалась задумчивей обычного.
Ночью девицы, задвинув занавески, обсудили на полатях все, что пережить за день минувший успели. Бортэ истории о детях Устиньи и дурочке Аксютке тронули.
– Жаль мне и бедных, и безумную! Приглядеть бы кому за ними.
Кередка лежала, приподнявшись на локте, сняв с головы платок. Агафия наматывала короткую черную прядь на палец, о своем думая.
– Я попрошу Прасковью завтра напечь пирогов и раздам детям и Аксютке.
– Дай мне лечь, – попросила Бортэ, и рука княжны у волос ее исчезла. – Надо придумать, как платок иначе завязывать. Мне жарко в нем. А семь ртов кормить мы сможем ли? Сколько денег Радолюб оставил Воику?
– Хватит и на доброе дело. Что мы, звери дикие, чтобы молча на чужую худую долю смотреть?
– Всем разве поможешь?
– Разве я тебя прошу помогать? Ты лучше пока в избе посиди, в село не суй носа. Едва ли и здесь кередов любят.
– Впору уж рожу перекроить, – пошутила Бортэ.
– Лучше того, что есть, у нас с тобой не выйдет, – ответила Агафия, и обе девицы захихикали, рты зажимая руками.
– Ну так где жить лучше? Как вы с Воиком рассудили? – спросила золотоволосая девица, когда подруги успокоились.
– Воик хороший, но болтун. Я ему почти не отвечала – боялась ошибку совершить, и тогда бы мы дорогу к Новому Волчку не нашли.
– Ой, Бортэ, за нами приедут. Нас туда проводят, – сказала Агафия, но сердце ее сжалось, словно от тоски.
С утра со двора глухой вековухи на заброшенный через забор перебиралась девица в белой рубахе, зелеными узорами и тесьмой украшенной. Нимало не тревожась о том, что алые голенища сапог видны во всей красе из-под задравшегося подола, Бортэ спрыгнула вниз. Подошла кередка к открытому настежь сараю, заглянула внутрь. Увидела прислоненные к стене косы. Цокнула языком. Много чего еще было там такого, о чем княжна Агафия, о землепашестве мало знавшая, подруге не рассказывала, потому кередка развернулась и пошла к избе. Дверь не открывалась. Решив, что Аксютка заперлась, Бортэ захотела уйти. Проходя мимо стены, заглянула девица в пустое окно – без ставен или бычьего пузыря. Никого! На досках посреди пола (не остатках ли крыши, которые после похорон и убрать-то некому?) и столе лужи. На печи выросло два одиноких кустика. Сундуки, лавки и прялка были опрокинуты. Старые рубахи просто так валялись мятыми кучами, и на выцветшем холсте темнели следы грязных босых ног. Бортэ забралась в избу через окошко и направилась к двери по скрипучим половицам. Кто-то заперся изнутри! Кередка потянула руку к щеколде, как вдруг позади нее послышался топот, словно через горницу побежал ребенок маленький. Девица обернулась. Никого! Бортэ присела, опершись спиной о доски двери, и незаметно для глаз чужих под подолом рубахи нащупала нож в голенище сапога.
– Аксютка?
Глупости. Сколько ж лет ей было, когда сестра Матрена утопилась? В колыбели лежала? Бортэ плавно поднялась, руку с ножом за спиной держа.
– Я драться не буду! За меня всегда другие дрались.
Кередка прикидывала, как лучше уйти подобру-поздорову. Вдруг из кустов на печи раздался голос:
– Ох, какой парень уродливый!
Глава 9
Сколько их? куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят…
А. С. Пушкин. Бесы
Бортэ знала, что она красива, что есть в ее лице и осанке черты, которые мужчинам приятны и их женам, сестрам и дочерям не противны. Конечно, вдали от юрт у кередки не было ни шелков, ни золота, ни пудры, но разве это нужно не для того, чтобы добавить блеска, а чтобы заставить сухие кизяки гореть изумрудами? Вспомнив, что косичек-змеек по плечам и спине уже никогда не будет, Бортэ поняла, как ее приняли за юношу.
– Так я же девица!
– Еще и голос противный! – запищали из кустов на печи.
Кередка пошла на звук. Услышав ее шаги, что-то маленькое спрыгнуло вниз на те доски, на концах которых стояла гостья, и они под ногами в красных сапогах взмыли вверх. Бортэ упала назад, ударилась спиной об стену, охнула и быстро наступила на бок лежавшего в комнате сундука. Зверек или дух неведомый прыжком поднял другую часть пола. Вода из луж полетела в лицо девице, заставив гостью закрыть глаза рукавом. Что-то тем временем толкнуло расписные стенки ящика, и тот заскользил к другой стенке со скрипом, шорохом. Опасаясь за свою спину, Бортэ, не дожидаясь, пока сундук остановится, подалась на валявшуюся лавку, но не удержалась на узком ее боку, направленном к небу чистому да облакам пышным (крыши-то не было), и упала на пол лицом. Чуть-чуть до угла печки не долетела! Из носа и лба над одним глазом брызнула кровь. Враг неведомый прыгнул прямо на девицу, словно раздавить ее или пройти сквозь нее хотел. Голова у Бортэ кружилась. Из последних сил схватила она что-то, прислоненное к белому кирпичному печному боку, и швырнула в создание неведомое. Противник с писком и визгом отлетел назад. Когда Бортэ поднялась, пошатываясь, она своего врага увидела – крошечного человечка в белой рубахе до колен, перевязанной черным кушаком. Он был весь покрыт шерстью цвета волос Аксютки (заметила бы Агафия, будь она в той избе). На руках и ногах темнели когти длинные. Большие уши торчком стояли. Что-то пыталось вырваться. Ухват, брошенный Бортэ, прижал крепко-накрепко человечка за пояс к стене избы.
В дверь застучали. Послышался встревоженный голос Агафии, прибежавшей из-за шума услышанного на соседский двор:
– Аксютка, отопри!
Бортэ подставила нож к горлу врага своего и многозначительно молвила:
– Гм!
На большее сил не оставалось. Голова гудела, от солоноватого и железного привкусов во рту тошнота подступала к горлу. Человечек понял все. Он щелкнул пальцами, и щеколда упала на пол. Переступая через порог, Агафия окинула взглядом горницу, и корзинка из ее рук упала на пол.
Вскоре Бортэ уже сидела на поставленной правильно и придвинутой к печке лавке. Княжна, намочив утирку в луже на столе, прикладывала к щекам и носу подруги ткань сырую и прохладную. Человечек со стенки верещал:
– И так был страшен, а теперь и того пуще! У-у-у!
– Помолчи! – огрызнулась Агафия, а затем к кередке обратилась: – Бортэ, как же это получилось?
Та что-то пробормотала на своем языке с мрачным видом.
– Не поняла.
– Если я тебе это переведу, Честимир шкуру с меня спустит.
– Коли парень в бабьем платье здесь помрет, хоть за ноги, да вытащи его из избы. Мне покойник в горнице не нужен, – не унимался человечек.
– Рот закрой, – злилась Агафия еще сильнее.
– У меня хозяйка не ты, а Аксютка!
– Кого это я к стенке прибила? – спросила Бортэ.
Княжна задумалась и не сразу ответила:
– Домового. Мне про них рассказывал Честимир.
– Это он на хозяев крышу обрушил?
– Не я! Не я! Чтоб у меня глаза лопнули, коли вру! – завопил человечек.
Агафия отошла от Бортэ, подошла к стене и взяла пушистую лапку домового в руку.
– Мы не со злом сюда пришли. Я знаю, что ты не виноват, что ты, как положено, избу свою берег от всего дурного. У меня в корзинке пироги с капустой. Коли я тебя отпущу – поешь спокойно, не обидишь нас с подругой?
– Дались мне твои… А-а-а! – закричал человечек, когда Агафия выдернула ухват из стены.
Ловко, как кошка, приземлился на пол. Бортэ, ожидая худого, поджала ноги. Но княжна размотала лежавший в корзине рушник, достала румяный мягкий пирожок и протянула человечку.
– Ведьма! – выпалил тот, однако лакомство принял и отошел от девиц в дальний угол – есть.
– Домовые не злые, – объяснила Агафия подруге. – Живут на чердаке или за печкой. По ночам хозяйство стерегут, полы в избе метут, по воду ходят, зерно сушат, гривы и хвосты скотине чешут. Если беда скоро – предупреждают семью храпом, воем, топотом, мяуканьем, стуком в окно.
– И у Прасковьи такой есть?
– Да. Только там у домового хозяйство – проказничать некогда. А здесь запустение, даже Аксютка не ночует. Вот он и бесится. Коли Устинья с детьми и мужем в своей избе жить не начнут, будет и у них такое же горе.
Человечек доел пирог и, не опасаясь ничего, уже по пояс погрузился в корзинку Агафии, стоявшую на полу, и чавкал. Бортэ спросила:
– И его кормить будем?
– Всякой живой душе ласка нужна. А он, поди, оголодал – сколько лет на этом дворе ни крошки не было?
– Восемь ртов, – покачала головой кередка.
– Домовые маленькие, много не съедят.
Но в это время человечек поднял голову, довольно урча. Шерсть на руках и лице была в крошках и капусте, рубаха испачкалась, из большого рта два пирога торчало. Девицы не смогли сдержать улыбок. Новый знакомый проглотил пищу и сказал беззлобно:
– Вот уродины.
– Зачем ты так говоришь? Можно же похвалить, поблагодарить, попросить еще пирогов принести завтра, – заметила мягко Агафия.
– Еще чего!
– Нет ли здесь миски? Я хочу оставить поесть Аксютке.
Домовой прыгнул на печь и загремел там чем-то. Вернулся назад с грязным чугунком. Агафия, вздохнув, пошла к реке мыть посудину. Бортэ сидела на лавке у печи. Новый знакомый напротив нее на полу уселся и почти пропел:
– Нос распух, глаза заплыли. Родная мать увидит – испугается.
– Княжна придет – назовешь ее красавицей. Или ни один пирожок до тебя не доберется – сама все съем.
Домовой скорчил кередке рожу.
Агафию пришлось ждать долго. Воротилась она в мокрой рубахе, а Бортэ и человечку объяснила смущенно:
– В Смородину упала. В первый раз чугунок мыла.
Кередка чувствовала себя совсем слабой. Оставив пирожки на столе, княжна в одну руку подхватила корзину, а другой обняла подругу и велела:
– Обопрись на мое плечо.
Когда девицы кое-как спустились с крылечка, голос из окна пропищал им вслед:
– Благодарствую, милые! Еще приходите!
– И все-таки как ты лоб об печку не пробила? – ворчала Агафия, когда они, покачиваясь, вышли со двора на улицу.
– Может, это печка бы разбилась, а я была целехонькая? Да и раны у волколаков заживают быстро. Ах, если б кто увидел наш бой! Сказку бы сочинили.
– Я тебе сколько угодно сказок насочиняю, только себя береги.
– Будто я сама виновата, что у вас под каждой кочкой кто-то могучий и неведомый?
– Это потому, что тебе только бурю подавай. Да держись крепче. Чуть-чуть… Почти пришли, Бортэ!
Девицы были уже на своем дворе. Воик сидел на лавочке под окошком избы. Заметив спутниц своих, он помахал рукой, но потом наморщил брови и встал удивленный. Почему одна за другую так хватается? У кередки лицо стало сине-желто-красным, все распухло. У Агафии волосы были мокрыми, прилипли к щекам и лбу, а коса висела плетью. Да и что алело на рубахах у обеих?! Бортэ не нашла ничего лучше сказать, чем:
– Худо ты, Воик, за нами приглядываешь! Уже первая кровь пролилась.
Княжна подтащила кередку к лавке.
– Унеси ее в избу.
Паренек с охотой обнял девицу раненую за плечи, а вторую руку потянул к коленям, но Бортэ мягко отстранилась и на то место, где прежде юноша сидел, шлепнулась.
– В избе душно. Я лучше здесь побуду.
– Принеси ей воды. Я пока в лесу соберу крапиву – опять кровь пошла, – распорядилась Агафия, протягивая Воику корзину. – Бортэ, голову назад не закидывай. Плохо будет.
Княжна ушла по тропинке к реке Зарянице. Кередка сидела на лавке, закрыв глаза. Паренек с сожалением смотрел на изуродованное лицо девицы и заметил вдруг, что ничем его она не прикрывает от его взгляда. Доверяет! Сердце стало биться чаще. Почему не дала себя понести? Смущается! То ли любит уже, то ли вот-вот полюбит. От радости у Воика дух захватило. Прижав к груди корзину, он побежал в избу за водой.
Глава 10
Будем лишь помнить, что вечно к иному,
К новому, к сильному, к доброму, к злому,
Ярко стремимся мы в сне золотом…
К. Д. Бальмонт. Будем как солнце! Забудем о том…
Потеплело. Трава и деревья зеленели, словно наступило уже красное лето. Пышный, свежий, теплый еще, что даже сквозь тряпицу чувствовалось, каравай к груди прижимая, Агафия шла быстрыми шагами по улице села Беркут, шестерых ребятишек Устиньи разыскивая. Заметила девица их за церковью. Там росла береза о двух стволах – один засох, другой здравствовал, и на легком ветру листья казались вышитыми косо зеленым шелком прямо по небу голубому. Старший мальчишка забрался невысоко по первому стволу и повис вниз головой, крепко обхватив ветку руками и ногами. Братья и сестры встали рядом в круг около Аксютки. Все семеро были растрепанные и чумазые.
– Мы вчера Матрену видели. Под коровой Корнилия сидела, молоко сосала из вымени! – врал старший сын.
– Страшная Матрена, как кикимора, – поддержали другие дети выдумку.
– Шипела и угольками в нас плевалась.
– Ночью звезды с неба украла, чтобы я упал и лоб о крыльцо ушиб.
Аксютка не понимала, что о погибшей сестре ее говорят. Улыбаясь, она бормотала бессмыслицу:
– Я залезу козочке в одно ушко бабушкой, из другого вылезу княжной.
– Княжной! – не унимался старший. – А Матрену велишь на иконах писать? А меня сделаешь воеводой!
– А меня епископом!
– А меня боярином!
– А меня женой Корнилия, чтобы коровы свои были…
Агафия покраснела от досады. Некому было научить детей уму-разуму. На всю улицу такие глупости кричать! Хорошо, что люди добрые или в поле, или на огородах трудятся и не услышат ничего.
Княжна подошла к ребятишкам и безумной и сказала строго:
– Что же вы к Аксютке пристаете?
– А зачем она тут есть? – спросил старший брат нагло.
– Покушайте хлебушка, а я расскажу, как и зачем Бог человека создал, – предложила Агафия, вспомнив, чему учили ее в Светлоровске по книгам бесценным, и разворачивая рушник, чтобы достать каравай.
Мальчишка с дерева спустился проворно, поглядел на девицу золотоволосую хитро исподлобья, резко выхватил угощение и побежал прочь, хохоча. За ним, как стая птиц, кинулись братья и сестры, самого младшего, выпучившего глазенки и засунувшего в рот кулачок, унося на руках. С Агафией осталась одна Аксютка. Впрочем, сирота безумная опять не ведала, что вокруг нее творится, и сама себе рассказывала с выражением:
– Приехали к кукушке сваты. Думали, что девка. В избе-то пусто. А у соседей-то все птенцы – кукушата!
– Давай я тебя домой отведу? Покушаешь, – предложила княжна, взяв собеседницу свою за руку.
Аксютка пошла за сердобольной девицей в свою избу, где домовой стерег принесенную Агафией для сироты-хозяйки кашу, но не съела ни ложки, а через окно выбралась опять во двор и ушла неведомо куда.
Ночью в жарко натопленной бане при избе тугой на ухо Прасковьи княжна сетовала, что даром пропадают ее о милосердии в Беркуте хлопоты, и втирала в спину растянувшейся на лавке Бортэ мазь, по давнишним заветам Честимира составленную. Кожа кередки будто свет золотистый испускала.
– Ума не приложу, как детям Устиньи помочь. А ведь они еще малы. Вырастут – набедокурят – то-то накажут их в селе за это. Учить ребятишек надо смолоду. Младенец весь день грязный кулачок сосет. Так и захворать недолго. Не больно? – спросила вдруг Агафия, когда Бортэ сделала движение головой.
– Нет. Столько времени уже с ними бьешься. Бросила бы, а?
– А кто тогда им поможет?
«А кто мне поможет? – хотелось спросить Бортэ. – У меня сейчас никого нет, кроме тебя. Друзья далеко, да и вспоминают обо мне только словами неласковыми, не иначе. Семьи больше нет. На улицу выйти не могу. Целый день этой спиной, которую ты гладишь, которая по твоей вине обезображена, подпираю белую стенку печки. Зачем травы целебные собирать? Зачем дети эти и Аксютка?»
Агафия закончила мазать тело снадобьем и отошла к ведру с водой, опустив руки туда. В рубахе, державшейся на одном плече, и с золотыми прядями, волнистыми после того, как расплетена была коса чуть ли не до колен длиной, казалась девица Бортэ не то херувимом с икон в тереме князей Светлоровска, не то Мокошью, которую, по страху боярыни Варвары, хотела Агафия вышивать вечером в день приезда кередки в столицу. По опущенным плечам и глазам печальным подруги догадалась бывшая ханум, что девица устала. Ох, не до упреков сейчас, не до просьб. Бортэ приподнялась на локтях и завела разговор о том, что княжне нравилось всего более сейчас:
– Какие травы в снадобье, которым ты мне спину мажешь?
