Морис Леблан
Загадка замка Орнекен
…и маршал Жоффр в бой нас поведет!
В сентябре 1915 года в парижской ежедневной газете «Журналь» начал печататься роман-фельетон (так называли роман с продолжением) о событиях, происходивших в начале Первой мировой войны. Французское название романа – «L’eclat d’obus», что в переводе на русский язык означает «Осколок снаряда». Спустя год в петроградском журнале «Аргус»[1] был напечатан его русский перевод под названием «Военная тайна». Публика встретила новый роман, написанный на злобу дня, с искренним восторгом. И это понятно. Его «шпионская» фабула в полной мере отвечала антигерманским настроениям, которые в тот период господствовали в странах Антанты. Но главное заключалось в том, что создателем романа был сам Морис Леблан.
К началу Первой мировой войны Леблан уже был одним из самых именитых французских писателей, автором популярнейших в ту эпоху детективных романов, новелл и пьес. Придуманный им литературный персонаж, благородный джентльмен-грабитель Арсен Люпен, мгновенно завоевал умы и сердца европейских читателей благодаря своему интеллекту, ловкости, образованности и высоким моральным качествам.
Появление на литературной сцене Арсена Люпена состоялось в 1905 году. Счастливая мысль создать чисто французского культового героя детективных романов, способного конкурировать с самим Шерлоком Холмсом, пришла в голову Пьеру Лаффиту, директору популярного парижского журнала. Он и предложил Леблану попробовать себя в этом литературном жанре. Леблан попробовал, и результат превзошел все ожидания.
Да и почему было не попробовать, ведь терять ему было нечего. К тому времени литературная карьера уже немолодого и весьма талантливого писателя, несмотря на все его усилия, никак не складывалась.
С юных лет Леблан мечтал стать писателем и журналистом. Правда, при его скучном буржуазном происхождении он вряд ли мог надеяться, что станет знаменитым литератором. Но так уж сошлись звезды, что сам момент появления Мориса на свет был отмечен благосклонным Провидением. Оно, казалось, недвусмысленно намекнуло, что новорожденного ждет громкая литературная слава. Еще бы, ведь 11 ноября 1864 года роды у матери будущего знаменитого писателя принимал хирург Ахилл Флобер, родной брат самого Гюстава Флобера!
Отец Мориса, богатый торговец углем, и не думал поощрять чудаческие устремления сына. После окончания лицея он отправил его работать на фабрику, с которой молодой Леблан попросту сбежал в Париж, чтобы воплотить в жизнь свою мечту о карьере на ниве «серьезной» литературы.
Леблан оказался вполне успешным журналистом. Он сотрудничал с различными печатными изданиями и одновременно упорно трудился над своими первыми литературными произведениями. В течение нескольких лет ему удалось опубликовать несколько романов и «психологических» новелл. Их высоко оценили такие корифеи художественной литературы, как Альфонс Доде, Жюль Ренар, Малларме, Морис Метерлинк. Но беда заключалась в том, что читающую публику эти произведения талантливого автора так никогда и не заинтересовали.
И только благодаря счастливой идее, пришедшей в голову Пьеру Лаффиту, удача наконец улыбнулась Леблану. Правда, успех, выпавший на долю нового литературного героя, объясняется не одним лишь везением или талантом автора. Огромную роль в популяризации фигуры Арсена Люпена сыграли титанические усилия самого Лаффита, который с помощью ловких рекламных ходов сумел разжечь интерес любителей романов-фельетонов к новому детективному персонажу, изображенному в новелле «Арест Арсена Люпена». Спустя два года вышла первая книга о джентльмене-грабителе, а после нее Леблан осмелился замахнуться на святое: в 1908 году был опубликован роман, в котором Люпен переиграл самого Шерлока Холмса. Гнев А. Конан Дойля был настолько силен, что Леблану даже пришлось в последующих изданиях заменить имя великого сыщика Sherlock на Herlock.
Так к Морису Леблану пришел настоящий успех, и в дальнейшем все складывалось для него как нельзя лучше. Привлекательный литературный образ набирал все большую популярность, а удачливый автор не сидел сложа руки и своего персонажа, как говорится, «раскрутил на полную катушку». Об Арсене Люпене были написаны еще шестнадцать романов, тридцать семь новелл, четыре пьесы для театра и множество киносценариев. В образ джентльмена, совместившего в одном лице как бы две сущности – ловкого грабителя и защитника униженных и оскорбленных – буквально влюбились миллионы читателей, а затем и кинозрителей.
Правда сам Леблан, мечтавший о карьере писателя-классика и видевший себя в рядах французских академиков, своего героя не любил и всячески стремился избавиться от его навязчивого преследования. В противоположность Флоберу, заявившему «Госпожа Бовари – это я», Леблан не уставал повторять: «Люпен – это не я!» В 1910 году писатель даже попытался взбунтоваться против своего героя, написав роман, в котором не нашлось места Люпену. Однако издатели быстро поставили бунтовщика на место, в результате чего триумфальное шествие Арсена Люпена продолжилось еще в пяти романах.
В 1908 году за вклад в развитие французской литературы Морис Леблан был удостоен ордена Почетного легиона. А когда началась Первая мировая война орденоносец Леблан оказался в первых рядах тех деятелей французской культуры, которые горячо поддержали вступление Франции в войну и в меру своего таланта прославляли французскую армию и доблестных защитников отечества.
Предлагаемый вашему вниманию роман Мориса Леблана есть не что иное, как посильный вклад известного писателя в победу французского оружия на полях мировой войны. Уверен, что въедливый читатель обязательно спросит: «Почему переводчик изменил авторское название?» Отвечаю: «Читайте роман и, полагаю, вы согласитесь со мной».
Уже с первых страниц романа становится понятно, что написан он зрелым мастером детективного жанра, обладающим даром виртуозно «закручивать» невероятную сюжетную интригу. Правда, для нужд военного времени понадобился не детективный, а шпионский роман, но и в этом жанре Леблан продемонстрировал свое великое умение захватить интерес читателя и держать его в постоянном напряжении вплоть до полной и окончательной победы добра над злом.
Можно с уверенностью сказать, что как произведение шпионского жанра этот роман очень даже неплох. Если вы любитель захватывающих головокружительных сюжетов, то вас ожидает погружение в упоительный мир вечной борьбы разведки и контрразведки. Положенная в его основу интрига отличается большой оригинальностью, сюжетные ходы весьма необычны, и за время, потраченное на чтение романа, вы будете в полной мере вознаграждены полученным удовольствием.
Интересна фигура главного героя, в роли которого на этот раз выступает обычный молодой француз. В его личности, как и в личности Арсена Люпена, органично совместились многие выдающиеся качества. Он истинный патриот, бесстрашный солдат, хитроумный разведчик и решительный контрразведчик, одинаково успешно совершающий подвиги на поле боя, на невидимом фронте, и в тылу врага.
Но если в своей «шпионской» части роман не вызывает никаких вопросов, то в моральном плане, как произведение о Первой мировой войне, он может показаться странным и непривычным. Более того, роман не имеет ничего общего с известными произведениями на эту тему, на которых воспитаны целые поколения советских и российских читателей. И в этом его главная особенность. Можно даже сказать, что он не вписывается в существующую норму. Ведь когда речь идет о Первой мировой войне, привычной нормой является литература «потерянного поколения» с ее антивоенным пафосом и категорическим отрицанием воинствующего шовинизма.
У российских читателей представления о Первой мировой войне в основном формировались под влиянием произведений Ремарка, Хемингуэя, Фицджеральда, а также Анри Барбюса, Ромена Роллана, Анатоля Франса, ну и, понятно, Ярослава Гашека. Люди постарше назовут Олдингтона, Бернарда Шоу и Алексея Толстого.
Что объединяет всех этих писателей помимо неприятия войны как таковой? Ответ известен: пришедшее к концу войны понимание того, что шовинистическая пропаганда, отравившая мозги людей ненавистью к людям другой национальности, есть не что иное, как бесстыдная ложь, распространявшаяся в интересах тех, кому война была выгодна. Все это давно известно и описано в многочисленных трудах, посвященных литературе «потерянного поколения».
Так вот, роман «Загадка замка Орнекен» написан с позиций воинствующего национализма, что, разумеется, непривычно. Во всяком случае, представителей старшего поколения националистическая тональность романа, скорее всего, несколько шокирует.
И все же попытаемся отнестись к позиции автора с пониманием, хотя бы по той причине, что непривычное тоже имеет право на существование. Литература националистического и патриотического толка о Первой мировой войне существовала всегда, и была она весьма обширна. А то, что читатели в большинстве своем с ней не знакомы, свидетельствует лишь о том, что в былые времена мы не имели свободного доступа к мировой литературе. Для нынешних поколений читателей «другая» литература о Первой мировой войне уже не столь интересна, потому что сама война была давно, вспоминают о ней нечасто, ее заслонили другие, более близкие нам исторические события, да и писателей, представляющих эту литературу, уже мало кто помнит.
Тем не менее, полагаю, что «другим» взглядом на исторические события пренебрегать не следует. Он помогает лучше понять историю, дает возможность увидеть ее во всей полноте. Например, мы точно знаем, что «потерянное поколение» – это символ разочарования в идеалах, взглядах и лозунгах, с которыми народы Европы начинали взаимное уничтожение в 1914 году. Но не стоит забывать, что такое разочарование стало достаточно массовым лишь к концу войны. А в августе 1914 года всеобщий шовинистический угар не обошел ни одну страну, вовлеченную в мировую войну. В это время и в Германии, и в России, и в Англии, и во Франции государственная и негосударственная пропаганда буквально сорвалась с цепи. Немцам, русским, англичанам и французам настойчиво прививали оголтелый патриотизм и ненависть к «вражеским» нациям.
Например, крайне активно велась националистическая пропаганда в Великобритании с ее характерными киплинговскими интонациями и призывами, разжигающими ненависть к немцам.
В России известие об объявлении войны также вызвало невероятный патриотический угар. Особенно отличился в этом смысле «просвещенный» класс, вдруг обнаруживший лютую ненависть к «тевтонам» и страстное желание сокрушить «исконного врага» земли русской. Приветствуя начало войны с Германией, Николай Гумилев писал: «И воистину светло и свято дело величавое войны…». Но все же основной массе населения, в том числе и рядовому составу армии, за все годы войны привить осознанную ненависть к немцам так и не удалось. И это понятно. К началу XX века русско-германские отношения еще не были омрачены истребительными войнами, главными жертвами в которых становилось мирное население. Генерал Брусилов в своих мемуарах отмечал, что солдаты в окопах совершенно не понимали, кто такие немцы и даже не знали, где находится Германия, и задавался вопросом: «Можно ли было при такой моральной подготовке к войне вызвать сильный патриотизм и подъем духа в народных массах?»
Зато во Франции большинство населения питало острую, глубокую и выношенную ненависть к немецкой нации. Именно такой «настоявшейся» в течение многих десятилетий ненавистью проникнуты слова, мысли и чувства персонажей романа Леблана и в первую очередь главного героя романа Поля Дельроза.
История жизни Поля Дельроза складывалась весьма необычно. В отрочестве ему довелось пережить страшное потрясение: на глазах ребенка немецкие шпионы убили его отца. Понятно, что после такой трагедии мальчик, став молодым мужчиной, сохранил на всю жизнь острую неприязнь ко всем немцам без исключения.
Но если неприязнь к немцам у Поля вполне понятна и объяснима, то откуда взялась столь мощная воинственная германофобия у всей французской нации? Ведь известно, что даже в период крайнего обострения кризиса на Балканах в 1914 году французы в массе своей не желали войны с немцами и не верили, что война может начаться. Народ Франции и французские политики боялись войны, и вплоть до убийства Жореса антивоенные настроения были достаточно сильны. При всей напряженности политической обстановки переходить через роковую черту и жертвовать благополучным укладом мирной жизни никто не хотел. Сказывались и умонастроения людей, формировавшиеся в течение долгих лет под влиянием пацифистских и социалистических идей.
Однако стоило Германии направить угрожающую ноту французскому правительству, как в стране произошел настоящий взрыв воинственно-националистических настроений. Тут уж немцам припомнили все, и в первую очередь – небывалое национальное унижение, случившееся в результате разгрома Франции в франко-прусской войне 1870–1871 гг.
Надо сказать, что французам испокон веков было присуще надменно-высокомерное отношение к немцам[2]. Этот комплекс превосходства, достигший пика во времена наполеоновских войн, всегда вызывал у населения Германии глухой протест. В преддверии мировой войны он трансформировался в открытые призывы проучить надменного соседа. Известно, что в дни крайнего обострения кризиса немецкие газеты писали о «кровожадных французских разбойниках», защититься от которых можно лишь, "основательно выбив из них зуд шовинизма и национальное высокомерие".
Не оставалась в долгу и французская пресса. В газетах печатались статьи, в которых утверждалось, что немцы жестоки и коварны, что они «дикари», стремящиеся стереть Францию с лица земли и уничтожить французскую нацию. Кстати, немаловажную роль в создании образа «немецкого варвара» сыграла французская литература. Вспомним произведения Мопассана и Золя, в которых описываются зверства прусской армии на территории Франции, например, сборник «Меданские вечера», повести и новеллы Мопассана, такие как «Пышка», «Мадемуазель Фифи», «Два приятеля», «Тетка Соваж», роман Эмиля Золя «Разгром».
Разумеется, патриотический подъем, охвативший в первые дни войны подавляющую часть французского населения, объясняется не только «бытовой» германофобией. Претензии к немцам были вполне конкретны. Французы жаждали реванша за поражение в войне 1870–1871 гг., горели желанием отплатить за разгром их армии, за издевательства над людьми на оккупированных территориях, за ограбление страны (немцы вывезли огромное количество вооружений и другого имущества, и им была выплачена контрибуция в размере пяти миллиардов франков), ну и, само собой, за аннексию Эльзаса и Лотарингии.
Именно реваншистскими настроениями, как и планомерным раздуванием ненависти к немцам французской прессой, объясняется тот факт, что войну поддержало подавляющее большинство французов. Почти все известные деятели искусства, литературы, науки, снискавшие в предвоенные годы репутацию гуманистов и пацифистов, поддержали войну прямо и безоговорочно. Даже семидесятилетний Анатоль Франс заявил, что если бы не возраст, то и он надел бы солдатскую шинель. Правда, впоследствии он каялся и сожалел о том, что поддался шовинистическим настроениям. Однако в тот момент на стороне Анатоля Франса было подавляющее число литераторов, тогда как последовательных и несгибаемых противников войны, таких как Ромен Роллан, были единицы.
Анри Барбюс, которому в 1914 году исполнился 41 год, на волне патриотизма и германофобии добровольно отправился на войну. В то время он подобно пятидесятилетнему графу д’Андевилю, тестю Поля Дельроза, мог бы сказать: «Я воюю с немцами, потому что я француз». Но уже через год, испытав на себе все ужасы войны, он заявит устами одного из персонажей романа «Огонь»: «В конце концов, для чего воевать? Для чего мы не знаем; но для кого, это мы можем сказать. Ведь если каждый народ ежедневно приносит в жертву идолу войны свежее мясо полутора тысяч юношей, то только ради удовольствия нескольких вожаков, которых можно по пальцам пересчитать. Целые народы, выстроившись вооруженным стадом, идут на бойню… И как только у нас откроются глаза, мы увидим, что между людьми существуют различия, но не те, какие принято считать различиями, а другие; тех же, что принято считать различиями, не существует.»
Романы Барбюса и Леблана были опубликованы практически в одно и то же время. Но если у Барбюса за год пребывания в окопах отношение к войне изменилось самым радикальным образом, то Леблан, продолжал твердо стоять на своих позициях, полагая, что как деятель культуры обязан внести свой вклад в победу над врагом.
Давайте попробуем понять позицию Мориса Леблана.
Начнем с того, что роман написан по горячим следам невероятно драматических событий на французско-германском фронте. В августе-сентябре 1914 года французская армия вновь, как и в период франко-прусской войны, оказалась на грани катастрофы. Но ведь в таких ситуациях литература, как и вся национальная культура, действительно обязана направить весь имеющийся у нее потенциал на поддержку и укрепление морального духа своих воинов. Мы это знаем из опыта Великой Отечественной войны, в годы которой главным стал лозунг «Все для фронта, все для победы», а художественная литература и журналистика стали органической частью политической работы в войсках. А, между прочим, воспитание ненависти к врагу – это общепризнанная составная часть политической работы, которая ведется во всех армиях мира. От словосочетания «воспитание ненависти» многим становится не по себе. Но на войне без этого невозможно обойтись, что и подтвердил своим авторитетным мнением генерал Брусилов (см. выше). Кто знает, какому количеству бомб и снарядов оказалась эквивалентна ударная мощь стихотворения К. М. Симонова «Убей его»?
Так убей немца, чтоб он,
А не ты на земле лежал
……………………………………………………
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей![3]
Сейчас приходится слышать мнение, что это стихотворение – не пропаганда, а лишь боль души поэта. Но вот свидетельства писателей-фронтовиков.
Писатель Михаил Алексеев: «Мне, политруку миномётной роты, в самые тяжёлые дни Сталинградской битвы не нужно было без конца заклинать своих бойцов: «Ни шагу назад!» Мне достаточно было прочесть стихотворение Симонова «Убей его!» – стихотворение, появившееся как раз в ту пору. Свидетельствую: оно потрясло наши солдатские души»
Поэт Михаил Львов: «В 1944 году, на Сандомирском плацдарме, за Вислой, говорил мне мой друг-танкист о стихотворении Симонова «Убей его!»: «Я бы присвоил этому стихотворению звание Героя Советского Союза. Оно убило гитлеровцев больше, чем самый прославленный снайпер…»
Но вернемся к ситуации на фронтах, описанной в романе Леблана. Роман начал печататься в сентябре 1915 года, а за год до этого немцы стояли на подступах к Парижу.
Начало войны складывалось для французской армии крайне неблагоприятно. Уже в первые ее дни стало очевидно, что Германия лучше, чем страны Антанты, подготовилась к войне. Немецкая армия была лучше вооружена, более эффективно отмобилизована, но главное ее преимущество в начальном периоде состояло в наличии четкого плана моментального разгрома и уничтожения французской армии (так называемый план Шлиффена). Для быстрого завершения войны, которая велась на два фронта, немцы сосредоточили на франко-германском фронте 80 % своих вооруженных сил, намереваясь до завершения мобилизации в России нанести через Бельгию удар в обход основных сил французской армии с ее последующим окружением и уничтожением. На всю операцию немцы отвели от 4 до 6 недель, а по ее завершении планировалось перебросить немецкие войска на российско-германский фронт.
В течение месяца события развивались в точном соответствии с планом германского командования. Неожиданным оказалось лишь отчаянное сопротивление бельгийцев. Но и оно было сломлено, и перед немецкой армией открылся прямой путь на Париж, из которого даже пришлось эвакуировать в Бордо правительство страны.
Однако затем в сентябре немецкое наступление застопорилось. Германская армия не стала в соответствии с планом Шлиффена обходить Париж с севера, а двинулась напрямик. Но на реке Марне немецкие войска натолкнулись на сильное сопротивление французов, которым удалось собрать в этом месте значительные силы. В период с 5 по 12 сентября на Марне происходила грандиозная битва, итоги которой во Франции называют «чудо на Марне». В результате немецкий план молниеносной войны провалился.
Известно, что «чудо на Марне» удалось совершить в том числе благодаря самоотверженному и гибельному прорыву русских армий генералов Самсонова и Ранненкампфа, вынудившему немцев снять дивизии с западного фронта. Но решающим фактором стало то, что французская армия, а с ней и вся нация, сплотились, и совместно дали отпор врагу. В песне Ива Монтана говорится, что парижский таксист – это «шофер-мародер». Но парижские «мародеры» перебросили на Марну целую дивизию. Конечно, эта акция преследовала в том числе пропагандистские цели и, в частности, была направлена на поддержание морального духа запаниковавших парижан. Тем не менее, в ней был большой смысл. Армия под руководством маршала Жоффра готовилась к решающему сражению, и ей помогали все, кто мог, в том числе таксисты. Помогали и люди пишущие – литераторы, журналисты – и среди них Морис Леблан. Очевидно, что «Загадка замка Орнекен» замысливалась как сражающийся роман, идеологическое оружие войны, которое не убивает, но в нужный момент способно выстрелить и попасть точно в цель.
Роман этот, конечно, не документальный. Но временами он напоминает репортаж с поля боя, особенно когда описываются стойкость французских солдат и их союзников, яростные атаки и марш-броски на пределе человеческих сил. А еще Леблан не пожалел красок при описании зверств немецких войск. Мы понимаем, что это один из приемов воспитания ненависти к врагу. Но мы также знаем, что действия немецких войск на захваченной земле сами по себе способны вызвать такую ненависть к солдатам кайзера (и фюрера), какую невозможно воспитать даже самой действенной пропагандой.
Изобразив немцев как варваров, дикарей, убийц женщин и детей, Леблан добавляет и еще одно лыко в строку: немцы применяют бесчестные и даже запрещенные приемы ведения войны. Но в данном случае он имеет в виду отнюдь не применение газов. Леблан предъявляет немцам довольно забавную по нынешним временам претензию: немцы занимаются шпионажем, а это, по мнению автора романа, достойно презрения и является незаконным методом ведения войны. Об этом же говорит и главный герой романа, утверждающий, что немцы – презренная нация шпионов.
Эта деталь кажется странной, но она весьма показательна и поучительна.
Действительно, во Франции презрение к шпионажу с давних времен было своего рода национальной традицией. Отвращение к шпионам в свое время подметил Эмиль Золя, писавший в романе «Разгром»: «У нас, во Франции, людям противно прикоснуться к шпиону, а у них, в Германии, шпионство почетное дело, похвальный способ служения родине…»[4]. Но, между прочим, презрение к шпионажу при подготовке к франко-прусской войне обернулось полным пренебрежением французов к сбору военной информации вообще. А в результате все уверились в том, что Франция готова к войне лучше, чем Пруссия. Что из этого вышло хорошо известно.
В завершение остановимся на отношении Мориса Леблана к сущности описываемой им войны. О том, что война по существу является империалистической, и французы защищают свою колониальную империю от «белокурой бестии», стремящейся расширить свое жизненное пространство, в романе нет ни слова. Боевые действия ведутся на территории Франции, и поэтому война в романе изображается как защита отечества от коварного агрессора. Леблана не волнует вопрос о том, за чьи интересы воюют народы. Персонажи его романа, не щадя жизни, защищают родину и символизируют героизм всего французского народа и его отдельных представителей.
Их безусловным лидером является новый молодой супергерой, одерживающий победы над любыми врагами. Даже сам кайзер Вильгельм II пасует перед умом, отвагой и решительностью Поля Дельроза.
Безусловным героем является и главнокомандующий французской армией. Это высокий статный мужчина с мудрыми глазами и густыми усами. Нетрудно догадаться, что перед нами сам маршал Жоффр, считающийся (наряду с Петеном) национальным героем Франции.
Настоящей героиней оказалась жена Поля. Ей пришлось столкнуться с невероятными трудностями, но она не сдалась и с честью выдержала все испытания. Элизабет Дельроз – это символ бесстрашных французских женщин.
Бернар д’Андевиль, юный соратник Поля, тоже герой. Он символизирует молодое поколение французов.
Тесть Поля – аристократ, в 1914 году ему уже исполнилось 50 лет, как и автору романа. Но когда родина в опасности, граф без колебаний отправляется на войну. Этот представитель старшего поколения французов, безусловно, является героем.
И вообще, все воюющие на стороне Франции – это герои, и они, уверен автор, победят в войне с немецкими захватчиками. Правда, на момент написания романа Леблан еще не знал, что победа в той войне действительно будет за французами, и французский маршал (но не Жоффр) примет капитуляцию Германии. Тогда в Компьенском лесу Франция по праву заняла почетное место среди победителей в мировой войне.
Морис Леблан умер в 1941 году. Ему было уже много лет, и его преследовал призрак Арсена Люпена. О том, как он пережил позорную капитуляцию Франции в 1940 году, нам ничего не известно.
Известно только, что через двадцать пять лет после описываемых событий героический пафос, характерный для французских защитников отечества в годы Первой мировой войны, бесследно исчез. В 1940 году французские маршалы и политики, располагавшие сильнейшей армией, даже с помощью союзников не смогли противостоять вермахту и сдали свою родину немцам. И хотя немало французов не смирилось с оккупацией и тысячи патриотов в меру сил оказывали сопротивление захватчикам, тем не менее, большая часть нации предпочла не умирать стоя, а жить на коленях.
Но это совсем другая история…
Леонид Мерзон, переводчик
Часть первая
I. Таинственное преступление
– Вы только представьте себе, – с волнением сказал Поль Дельроз, – ведь в тот момент он оказался прямо передо мной, и все это происходило на территории Франции!
Элизабет взглянула на своего молодого мужа с такой нежностью, на какую способна только юная новобрачная особа, приходящая в полнейший восторг от любого слова любимого человека.
– Вы повстречали Вильгельма II во Франции? – уточнила она.
– Я видел его собственными глазами и никогда не забуду ни одного, даже малейшего обстоятельства, сопутствовавшего этой встрече. А ведь с того момента прошло довольно много времени…
Поль внезапно сделался очень серьезным, словно это воспоминание вызвало у него самые тягостные чувства.
Элизабет попросила мужа:
– Поль, пожалуйста, расскажите обо всем подробно.
– Конечно, я все вам расскажу, – отозвался Поль. – В ту пору я был еще совсем ребенком, но это происшествие имело столь трагические последствия для моей жизни, что я просто обязан рассказать о нем, не упуская даже мельчайших деталей.
Они вышли из вагона. Поезд прибыл на вокзал Корвиньи. Это была конечная станция местной железнодорожной линии, которая шла от окружного административного центра, пересекала долину реки Лизерон и, не доходя шести лье до границы, упиралась в маленький лотарингский городок, который Вобан[5], как сказано в его «Мемуарах», окружил «самыми совершенными, какие только можно себе представить, равелинами».
На вокзале царило необычно оживление. Бросалось в глаза большое количество солдат и офицеров. На перроне, заваленном разнообразным багажом, собралось множество путешественников, ожидавших отхода поезда в направлении административного центра. В толпе отъезжающих вперемешку стояли почтенные буржуазные семейства, крестьяне, рабочие и обычные курортники, приехавшие на воды в окрестные городишки, сообщение с которыми осуществлялось через Корвиньи.
Это был последний четверг июля 1914 года. Уже на следующий день должны были объявить мобилизацию.
Элизабет почувствовала беспокойство и теснее прижалась к мужу.
– О, Поль! – произнесла она, вся дрожа, – только бы не было войны!..
– Война? Что за странная идея!
– А почему так много отъезжающих, почему целые семьи уезжают подальше от границы?
– Это еще ни о чем не говорит…
– Возможно, но ведь вы только что просматривали газеты. Очень уж плохие новости. Германия готовится к войне. Немцы все предусмотрели… Я так волнуюсь, Поль! А вдруг нам придется расстаться, и я ничего не буду знать о вас… а если вас ранят… а что потом?..
Он сжал ее руку.
– Не бойтесь, Элизабет. Ничего плохого не случится. Чтобы война началась, кто-то должен ее объявить. Но ведь надо быть сумасшедшим, обезумевшим преступником, чтобы осмелиться принять такое отвратительное решение!
– Я вовсе не боюсь, – ответила она, – я даже уверена, что буду мужественно держаться, если вас призовут в армию. Только… только дело в том, что по отношению к нам это более жестоко, чем по отношению к большинству других людей. Подумайте только, дорогой мой, ведь поженились мы только сегодня утром.
Вспомнив о недавнем бракосочетании, она ощутила бесконечную радость, и красивое лицо Элизабет, обрамленное копной золотистых локонов, осветилось доверчивой и яркой улыбкой. Она прошептала:
– Поль, мы поженились сегодня утром… Вы, конечно, понимаете, как мало счастья я пока еще вкусила.
Внезапно толпа на перроне пришла в движение. Все собравшиеся устремились к выходу. Оказалось, что по привокзальной площади прошествовал к ожидавшему его автомобилю генерал в сопровождении двух старших офицеров. Потом раздались звуки военной музыки: по площади промаршировал батальон пехотинцев. За пехотинцами двигались артиллеристы. Упряжка из шести лошадей тянула огромное осадное орудие, которое, несмотря на громоздкий лафет, казалось легким благодаря невероятной длине его ствола. Замыкало колонну стадо быков.
Полю не удалось найти носильщика, и он стоял на тротуаре, держа на весу две дорожные сумки. Внезапно к нему приблизился какой-то человек. На ногах незнакомца красовались кожаные гетры, а одет он был в охотничью куртку с роговыми пуговицами и штаны из грубого зеленого бархата. Человек снял фуражку и произнес:
– Вы господин Поль Дельроз, не так ли? Я управляющий за́мком…
У управляющего было открытое, энергичное лицо, кожа на котором загрубела от солнца и холодов, в волосах блестела седина, и в целом он имел довольно суровый вид, характерный для старых служителей, привыкших за долгие годы к полной независимости. Уже семнадцать лет он находился на службе у графа д’Андевиля, отца Элизабет, и руководил его обширным поместьем Орнекен, расположенным неподалеку от Корвиньи.
– Так это вы, Жером! – воскликнул Поль. – Очень хорошо. Значит, вы получили письмо от графа д’Андевиля. А наши слуги уже приехали?
– Все трое появились сегодня утром, сударь. Они помогли нам, жене и мне, немного прибраться в замке, чтобы достойно встретить господина и госпожу.
Он отдельно поприветствовал Элизабет, которая в ответ улыбнулась и сказала:
– Вы узнаете меня, Жером? Как давно я здесь не была!
– Вам было четыре года, мадемуазель. Мы с женой так сильно горевали, когда узнали, что мадемуазель больше не возвратится в замок, как и господин граф… Все это из-за воспоминаний о его безвременно скончавшейся супруге. А что, господин граф не заедет к нам этим летом?
– Нет, Жером, полагаю, что не приедет. Хотя и прошло уже много лет, но он по-прежнему горюет.
Жером уложил дорожные сумки в тележку, которую взял напрокат в Корвиньи, и пошел впереди, толкая тележку перед собой. За более крупным багажом он намеревался приехать позднее и увезти его в собственной повозке.
Погода в тот день была великолепная. По этой причине у коляски, поданной к вокзалу, был сложен откидной верх.
Поль с женой уселись в коляску.
– Ехать недалеко, – сказал управляющий, – всего четыре лье… но дорога все время идет в гору…
– А в каком состоянии замок? Он хоть немного пригоден для проживания? – спросил Пьер.
– Конечно! Правда, нельзя сказать, что все помещения в нем имеют жилой вид. Ну да сами увидите. Мы сделали все, что смогли. Моя жена так рада приезду хозяев! Она будет встречать вас у крыльца. Я предупредил ее, что господин и госпожа прибудут примерно в половине седьмого или в семь…
Когда коляска отъехала от вокзала, Поль сказал жене:
– Достойный человек этот управляющий, но, похоже, ему не часто удается с кем-нибудь поговорить. Он немного заторможенный…
Дорога взбиралась вверх по крутым местным склонам. В черте города дорога служила главной магистралью и рассекала город точно посередине. По обеим ее сторонам теснились магазины, лавки, общественные сооружения и гостиницы, а еще то там, то здесь попадались необычные для этих мест скопления людей. В какой-то момент дорога пошла вниз, в обход старых бастионов, построенных Вобаном. Затем она запрыгала по небольшим возвышенностям, разбросанным на равнине, по сторонам которой расположились форты с большими и малыми башнями.
Извилистая дорога шла среди полей, засеянных овсом и рожью. Стоявшие по сторонам дороги тополя образовали над ней некое подобие тенистого купола. Неспешно катилась коляска, и Поль Дельроз продолжил прерванный на вокзале рассказ о трагическом случае, случившемся, когда он был еще ребенком.
– Как я вам уже говорил, Элизабет, то, что произошло в моем детстве стало истинной драмой, и она никогда не изгладится из моей памяти. Об этом происшествии много говорили в те годы. Ваш отец, который, как вы знаете, был другом моего отца, узнал о нем из газет. По моей просьбе, он не стал вам ничего рассказывать, потому что я хотел, чтобы вы именно от меня узнали об этом происшествии, несмотря на то, что мне и сейчас больно об этом вспоминать.
Их руки встретились. Поль понял, что жена воспримет каждое его слово с искренним сочувствием. Немного помолчав, он продолжил.
– Мой отец был из той породы людей, которые сразу вызывают симпатию и даже искреннюю приязнь у каждого, с кем им доводится общаться. Человек он был пылкий, благородный, очень чувствительный, неизменно благожелательный, в любой момент готовый прийти в восхищение от любого красивого предмета или зрелища. Он любил жизнь и пользовался ее благами с какой-то неизъяснимой поспешностью.
В 1870 году он записался в армию добровольцем и свои лейтенантские погоны заслужил на поле боя. Героическая солдатская жизнь настолько полно отвечала его человеческой природе, что он пошел в армию и во второй раз, когда начались военные действия в Тонкинском заливе, а затем и в третий раз во время войны за покорение Мадагаскара.
Из последней кампании отец возвратился в чине капитана и даже стал офицером ордена Почетного легиона. Сразу по возвращении он женился.
Когда мне исполнилось четыре года, моя мать неожиданно умерла. Смерть жены стала жестоким ударом для отца, и тем не менее он нашел в себе силы и окружил меня нежной и неустанной заботой. Он сам взялся за мое воспитание. Особенно внимательно отец следил за моим духовным и телесным развитием. Чего только он ни придумывал, чтобы я закалился и стал сильным и отважным парнем. Каждое лето мы выезжали на морское побережье, каждую зиму проводили в занесенных снегом и покрытых льдом горах Савойи. Я любил его всем сердцем. Даже сейчас, вспоминая о нем, я ощущаю искреннее волнение.
Когда мне исполнилось одиннадцать лет, мы вдвоем отправились в путешествие по Франции. Прежде он намеренно откладывал это путешествие, дожидаясь, когда я достигну возраста, в котором буду способен оценить весь смысл такой поездки. По существу, это было паломничество по тем местам, где он храбро сражался в страшное для страны время.
Его рассказы о битвах, завершившихся ужасной национальной катастрофой, произвели на меня неизгладимое впечатление. Сколько слез пролил он, а вслед за ним и я, на берегах Луары, на равнинах Шампани, в долинах Вогез, но в особенности в деревнях Эльзаса! Какая наивная надежда охватывала меня, когда я внимал его словам, полным такой же горячей надежды!
«Поль, – говорил он мне, – я уверен, что придет день, когда и тебе придется сразиться с тем же врагом, с которым сражался я. Заклинаю тебя, невзирая на все произносимые прекраснодушные речи об умиротворении Германии, проникнись прямо сейчас острой ненавистью к этому врагу. Что бы ни говорили, помни, что это варвары, звери, убежденные в своем национальном превосходстве, кровожадные хищники. Однажды этот враг уже раздавил нас и не успокоится, пока не раздавит опять, причем на этот раз окончательно. Когда придет этот день, вспомни, Поль, о тех местах, по которым мы с тобой вместе прошли. Эти места станут этапами нашей будущей победы, я в этом полностью уверен. Никогда не забывай о них, и пусть радость побед не сотрет в твоей памяти названия мест, где мы испытали боль и национальное унижение: Фроэсшвильр, Мар-ла-Тур, Сен-Прива и многие другие! Не забывай об этом, Поль!..».
Потом он улыбнулся и добавил: «Впрочем, зачем я беспокоюсь? Враг сам возбудит ненависть в сердцах не только тех, кто все забыл, но и тех, кто еще с ним не встречался. Разве они могут измениться? Вот увидишь, Поль, вот увидишь. Все, что я говорю тебе, даже в малой степени не отражает кошмара реальной действительности. Это не люди, это чудовища.»
Поль Дельроз замолчал. Жена с нерешительностью в голосе спросила его:
– Вы полагаете, что ваш отец был прав?
– Думаю, что на отца давили воспоминания о событиях недавнего прошлого. Я много путешествовал по Германии, какое-то время даже жил там, и думаю, что состояние умов в этой стране довольно сильно изменилось. Признаюсь, временами я перестаю понимать то, что сказал мне отец… Однако… однако очень часто я теряю покой, когда вспоминаю его слова. Кроме того, все, что случилось потом, выглядит настолько странно!
Между тем, коляска замедлила ход. Дорога постепенно взбиралась на один из многочисленных холмов долины Лизерона. Со стороны Корвиньи заходило солнце. Навстречу проехал дилижанс с багажом пассажиров на крыше, за ним проследовали два автомобиля, в которые набились путешественники с многочисленными чемоданами. По полю проскакал кавалеристский разъезд.
– Давайте разомнем ноги, – предложил Поль Дельроз.
Они спешились и двинулись вслед за коляской. Поль продолжил свой рассказ:
– То, что я сейчас расскажу вам, Элизабет, запечатлелось в моей памяти в виде отдельных очень четких деталей. Они словно выплывают из густого тумана, за завесой которого я ничего не могу разглядеть. Не могу с уверенностью утверждать, но, насколько я помню, по завершении этой части путешествия мы должны были отправиться из Страсбурга в Шварцвальд. Я не знаю, что повлияло на изменение намеченного маршрута. Помню только, что было утро, когда на вокзале в Страсбурге мы сели в поезд, который направлялся в сторону Вогез… да, точно, в Вогезы. Отец все читал и перечитывал какое-то недавно полученное письмо, которое доставило ему большое удовольствие. Возможно, что именно из-за этого письма наши планы изменились. Ничего точно я утверждать не могу. По пути мы пообедали. Стояла жара, как перед грозой, и я заснул. Помню только центральную площадь маленького немецкого городка, где мы взяли напрокат велосипеды и оставили чемоданы в камере хранения… а потом… все так смутно!.. мы двинулись в направлении какой-то местности, воспоминания о которой у меня практически не сохранились. В какой-то момент отец сказал: «Смотри, Поль, мы пересекаем границу… мы опять во Франции…».
Через некоторое время… не знаю, сколько времени прошло… он остановился, чтобы уточнить дорогу у какого-то крестьянина, который показал нам кратчайший путь через лес. Что это была за дорога? Не знаю. В моем мозгу остался какой-то непроницаемый мрак, в котором погребены все мысли и воспоминания.
Но время от времени этот мрак рассеивается, и я с удивительной четкостью вижу лесную поляну, высокие деревья, мох, похожий на бархат, и старую часовню. Всю эту картину крупными каплями заливает усиливающийся дождь, и отец говорит мне: «Бежим, Поль, укроемся от дождя.»
Мне все время кажется, что его голос звучит где-то у меня внутри. И еще я четко вижу маленькую часовню, стены которой позеленели от сырости. Крыша часовни выступает за клирос, и под ней мы укрываем наши велосипеды. В этот момент из глубины часовни до нас долетает звук разговора и раздается скрип открывающейся боковой двери.
Кто-то выходит из часовни и говорит по-немецки: «Никого нет. Давайте быстрее.»
Как раз в этот момент мы огибали часовню, намереваясь войти в ту же дверь. Отец шел впереди и неожиданно наткнулся на человека, который произнес по-немецки эти слова.
Оба отпрянули назад. Иностранца, судя по его виду, эта нежданная встреча сильно раздосадовала, а отец казался совершенно ошеломленным. Пару секунд они стояли в полной неподвижности и смотрели друг на друга. Я услышал, как отец пробормотал: «Возможно ли это? Император…»
Его слова меня удивили, но я часто видел портрет кайзера, так что сомневаться не приходилось: перед нами стоял не кто иной, как император Германии.
Германский император во Франции! Он быстро наклонил голову и поднял до самых свисающих полей шляпы бархатный воротник своей широкой пелерины. Затем император повернулся в сторону часовни. Оттуда вышла дама в сопровождении какой-то личности, скорее всего, слуги. Но на него я даже не взглянул, потому что, не отрываясь, смотрел на даму. Это была высокая, еще молодая, довольно красивая брюнетка.
Император с откровенной грубостью схватил ее за руку и потащил за собой, гневно выговаривая слова, расслышать которые мы не могли. Они двинулись по той же тропинке, по которой и мы добрались до этой поляны, и которая шла в направлении границы. Слуга бросился вслед за ними, обогнал их и пошел впереди.
«Странная история, – со смехом произнес отец. – Какой черт заставил Вильгельма II так рисковать? Надо же, среди бела дня! Неужели эта часовня представляет какой-то особый интерес? Пойдем, Поль, посмотрим.»
Мы вошли в часовню. Дневной свет едва пробивался сквозь витраж, почерневший от пыли и паутины. Но и такого освещения было достаточно, чтобы рассмотреть приземистые колонны и голые стены. Не было ничего, что могло бы привлечь интерес самого императора. Отец сказал: «Очевидно, что Вильгельм II явился сюда, как турист, просто решил рискнуть, а теперь, конечно, он страшно расстроен из-за такого происшествия. Возможно, та дама убедила его, что их прогулка не таит никакой опасности. Потому-то он так рассердился и обрушился на нее с упреками.»
– Не правда ли странно, Элизабет, что все эти незначительные обстоятельства, не представляющие интереса для ребенка моего возраста, прочно запечатлелись в моей памяти, тогда как более существенные факты мне запомнить не удалось? Однако рассказываю я вам только о том, что и сейчас стоит у меня перед глазами и продолжает звучать в моих ушах. Ведь и сейчас я вижу так же четко, как и тогда, как мы выходим из часовни, и вдруг из леса появилась спутница императора, торопливо прошла по поляне и обратилась к моему отцу со словами: «Могу я попросить вас об одной услуге, сударь?»
Она задыхалась. Должно быть, ей пришлось бежать. Внезапно, не дожидаясь ответа, она добавила: «Персона, с которой вы повстречались, желает поговорить с вами.»
Незнакомка свободно говорила по-французски, без малейшего акцента.
Мой отец явно смутился. Но его нерешительность вывела незнакомку из себя, словно, проявив неуверенность, отец нанес недопустимое оскорбление приславшей ее персоне. Она резко произнесла: «Полагаю, вы не собираетесь ответить отказом.»
«Отчего же, – ответил отец, в голосе которого проступили нетерпеливые нотки, – я ведь не приемлю никаких приказаний.»
«Это не приказ, – проговорила она, с трудом сдерживая раздражение, – это пожелание.»
«Хорошо, я готов побеседовать. Передайте этой персоне, что я к ее услугам и буду ждать ее здесь.»
Возмущению дамы не было предела. «Нет, нет, это вы должны…»
«А вы хотите, – громко заявил отец, – чтобы я взял на себя труд пересечь границу и отправился туда, где меня изволит ожидать эта персона? Сожалею, сударыня, но к таким действиям я не готов. Передайте этой персоне, что если она опасается, что я, став невольным свидетелем вашего свидания, не сохраню увиденное в тайне, то она беспокоится совершенно напрасно. Пойдем, Поль, нам пора возвращаться.»
Он снял шляпу и поклонился незнакомке. Но она загородила ему дорогу.
– Нет, нет, вам придется выслушать меня. Ваше обещание сохранить все в тайне недорого стоит. Необходимо покончить со всей этой историей тем или иным образом и вам придется согласиться…»
Остальные ее слова я не расслышал. Она стояла напротив отца и бросала на него озлобленные враждебные взгляды. Красивые черты ее лица странно контрастировали с застывшим на нем зверским выражением, от которого я пришел в ужас. Ах, как же я сразу не догадался!.. Но я еще был так мал! И к тому же все произошло так стремительно!.. Она приблизилась к отцу и буквально прижала его к большому дереву, которое росло справа от часовни. Голоса обоих звучали очень громко. Она сделала угрожающий жест. Он в ответ рассмеялся. И немедленно произошло то, чего я никак не ожидал: она выхватила нож – помню, как в сумерках сверкнуло его лезвие – и ударила отца прямо в грудь два раза… два раза… прямо в грудь. Отец упал.
Поль Дельроз побледнел и замолчал. Было видно, как мучительны для него эти воспоминания.
– Ах, – прошептала Элизабет, – твоего отца убили… Бедный Поль, мой бедный друг…
Помолчав, она продолжила, задыхаясь от волнения:
– А что случилось потом, Поль? Вы закричали?..
– Я закричал, бросился к отцу, но был схвачен безжалостной рукой. Это была та самая личность, слуга императора. Он выбежал из леса и схватил меня. Я увидел, как над моей головой занесли нож, ощутил страшный удар в плечо и упал.
II. Закрытая комната
Элизабет слушала Поля, затаив дыхание, а тем временем коляска добралась до вершины холма и остановилась. Молодожены дошли до нее и присели на краю дороги. Перед ними простирались покрытые зеленой растительностью волнистые очертания долины Лизерона. Долину пересекала извилистая река, вдоль берегов которой шли две дороги, точно повторявшие ее изгибы. Освещенный заходящим солнцем Корвиньи, расположившийся метров на сто ниже вершины холма, остался позади. Впереди, примерно на расстоянии одного лье, виднелись башенки Орнекена и руины главной башни замка.
Элизабет, которую рассказ Поля привел в ужас, долго молчала. Наконец, она проговорила:
– Ах, Поль, все это так страшно. Вы, конечно, очень страдали.
– Все, что произошло потом, полностью стерлось из моей памяти. Я был в беспамятстве вплоть до того дня, когда оказалось, что я нахожусь в незнакомой мне комнате, и за мной ухаживают старая кузина моего отца и какая-то монахиня. Это была самая приличная комната постоялого двора, находящегося между Бельфором и границей. Оказалось, что двенадцать дней тому назад хозяин постоялого двора рано утром обнаружил, что к его заведению ночью подбросили два бездыханных окровавленных тела. Осмотр показал, что одно тело уже полностью остыло. Это было тело моего бедного отца. Зато я все еще дышал.
Выздоравливал я долго. Иногда наступало облегчение, но потом вновь начиналась лихорадка, я бредил и все время пытался спастись. Из всех родственников у меня оставалась только эта старая кузина отца. Она продемонстрировала чудеса преданности и окружила меня невероятной заботой. Через два месяца, когда я уже немного оправился от полученной раны, она увезла меня к себе. Смерть отца и ужасные обстоятельства его гибели стали для меня настолько тяжелым ударом, что для полного выздоровления мне потребовалось несколько лет. Что же касается самого трагического происшествия…
– И что было дальше? – нетерпеливо спросила Элизабет. Она обняла мужа за шею и казалось, что этим жестом она пытается защитить его от грозящей опасности.
– А дальше, – сказал Поль, – все застопорилось. Раскрыть тайну случившегося так и не удалось. Правда следствие велось очень тщательно и старательно, скрупулезно проверялись немногие имевшиеся у них сведения, источником которых был я сам. Но все усилия были напрасны. К тому же полученные от меня сведения были крайне расплывчаты. Что я мог им сообщить помимо того, что произошло на поляне и перед часовней? Да и где находилась эта часовня? В какой стране случилась эта трагедия?
– Но ведь вы с отцом путешествовали, прежде чем оказались в этой местности. Мне кажется, что если попытаться восстановить ваш маршрут непосредственно от Страсбурга…
– Но вы, наверное, и сами понимаете, что следователи отработали эту версию. Французских правоохранителей не удовлетворила помощь, предоставленная им немецкими коллегами, и они пустили по следу самых лучших полицейских. Однако, когда я уже достиг более сознательного возраста, знаете, что показалось мне самым странным? То, что не удалось отыскать никаких следов нашего пребывания в тех местах. Понимаете, никаких! А ведь именно о том, что мы там находились, я помню совершенно точно, потому что в Страсбурге мы спали и вкусно ели целых два дня. Следователь, который вел дело, пришел к выводу, что воспоминаниям, сохранившимся у полумертвого потрясенного ребенка, доверять нельзя. Но я-то знаю, что он неправ. Я всегда это знал и знаю сейчас.
– Что же из этого следует, Поль?
– А то, что меня неотступно преследует одна и та же мысль. Мне кажется, что существует связь между полным исчезновением следов бесспорных фактов, которые легко проверить или восстановить, таких как пребывание двух французов в Страсбурге, их поездка по железной дороге, сдача багажа в камеру хранения, аренда велосипедов в эльзасском городке, и тем основополагающим обстоятельством, что сам император был непосредственно, подчеркиваю, непосредственно вовлечен в это дело.
– Но ведь мысль о том, что такая связь существует, должна была прийти не только в вашу голову, Поль, но и в голову следователя…
– Очевидно, что так оно и было. Однако ни следователь, ни полицейские, ни одно официальное лицо из тех, кому я давал показания, так и не признали факт присутствия в тот день в Эльзасе германского императора.
– Но почему?
– Потому что все германские газеты сообщили, что в тот момент он находился во Франкфурте.
– Во Франкфурте?
– Да, черт побери! Как он приказывает, так газеты и пишут, и никогда не сообщается, где он находится на самом деле, если кайзер того не желает. Во всяком случае, мне сказали, что я ошибся, а в целом следствие столкнулось с таким количеством препятствий, тупиков, лжи и придуманных алиби, что стало ясно, что за всем этим стоит какая-то всемогущая сила, не знающая преград. Ничем иным невозможно объяснить то, что следствие зашло в тупик. Послушайте, разве могут два француза проживать в гостинице в Страсбурге без того, чтобы их имена сохранились в гостиничной книге регистраций? Не знаю, как это получилось, выкрали эту книгу или вырвали соответствующие страницы, но следы нашего пребывания в гостинице так и не нашлись. В итоге – никаких доказательств, никаких следов. Хозяева и работники гостиницы и ресторана, вокзальные кассиры, служащие железной дороги, те, кто сдавал нам в аренду велосипеды, всех их обязали хранить молчание, и ни один из них этого обязательства не нарушил.
– Но, Поль, ведь впоследствии вы и сами могли бы заняться поисками этого места.
– Именно этим я и занялся, когда стал постарше. Я четыре раза обошел приграничные районы от Швейцарии до Люксембурга и от Бельфора до Лонгви. Я опросил множество людей, осмотрел разные местности. А сколько времени я потратил, копаясь в глубинах своего мозга и пытаясь извлечь оттуда хотя бы обрывочные воспоминания, которые помогли бы мне отыскать место разыгравшейся трагедии. Но все было тщетно. Казалось, что прошлое окутано непроницаемой тьмой, через которую никогда не сможет пробиться даже луч света. Лишь три зрительных образа неотступно маячили передо мной. В память врезались детали пейзажа, на фоне которого разыгралась трагедия: деревья на поляне, старая часовня, тропинка, убегающая вглубь леса. Образ самого императора. И образ… образ женщины, совершившей убийство.
Голос Поля вдруг стал едва слышным. Его лицо исказилось от боли и ненависти.
– О, этот образ! Проживи я хоть сто лет, все равно перед глазами всегда будет стоять эта сцена, и всегда будет казаться, что мельчайшие детали происходящего освещены нестерпимо ярким светом. Где-то внутри меня отпечатались форма ее рта, выражение глаз, прическа, особенности походки, линия силуэта. Причем это не какое-то видение, которое я могу вызвать по собственной воле. Нет, это часть меня самого, часть моей личности. Кажется, что пока я находился в бреду, все таинственные силы моего духа слились и заставили организм впитать в себя эти кошмарные воспоминания. К счастью, прежнее состояние болезненной одержимости уже прошло, но иной раз я по-прежнему испытываю ужасные страдания, в особенности, когда наступает вечер, и я остаюсь один. Мой отец убит, а та, что убила его, все еще жива и она безнаказанна, счастлива, богата, пользуется уважением и продолжает заниматься своим разрушительным, исполненным ненависти делом.
– Скажите, Поль, а вы смогли бы ее узнать?
– Смогу ли я ее узнать? Да я узнаю ее среди тысяч и тысяч женщин! Даже если с годами она станет неузнаваемой, я все равно распознаю под старческими морщинами лицо молодой женщины, которая в тот сентябрьский день убила моего отца. Я узнаю ее наверняка. Кажется невероятным, но ведь я запомнил даже цвет ее платья! На ней было серое платье, на плечи была наброшена кружевная шаль, а к корсажу приколота крупная камея, обвитая золотой змеей с рубиновыми глазами. Как видите, Элизабет, я ничего не забыл и не забуду никогда.
Он замолчал. Элизабет плакала. Вслед за мужем ее охватило ощущение ужаса и горечи. Он привлек ее к себе и поцеловал в лоб.
Она проговорила:
– Не забывай об этом, Поль. Преступление обязательно будет наказано, потому что так должно быть. Надо лишь, чтобы это воспоминание не наполняло твою жизнь ненавистью. Теперь нас двое, и мы любим друг друга. Надо смотреть в будущее.
* * *
Замок Орнекен представляет собой красивое и простое сооружение шестнадцатого века с четырьмя небольшими башенками, над которыми надстроены маленькие колокольни. Бросаются в глаза высокие окна, верхнюю часть которых украшает зубчатый орнамент, и изящная балюстрада, опоясывающая второй этаж постройки.
По краям прямоугольного центрального дворика разбиты правильной формы лужайки. Они образуют эспланаду, которая идет в направлении садов и окружающих замок лесов. С одной стороны лужайки переходят в широкую террасу, с которой открывается вид на долину Лизерона и величественные руины разрушившейся главной башни замка.
Само поместье стояло в окружении полей и многочисленных ферм, имевших весьма ухоженный вид. Все говорило о том, что хозяйственная деятельность здесь велась активно и рачительно. В те годы поместье по своим размерам было одним из самых крупных в департаменте.
Семнадцать лет тому назад после смерти последнего барона д’Орнекена поместье было выставлено на продажу, и граф д’Андевиль, отец Элизабет, приобрел его по просьбе своей жены. Граф женился за пять лет до покупки поместья. После женитьбы он оставил службу в кавалерии, чтобы посвятить всего себя любимой супруге. Сложилось так, что они, путешествуя по стране, случайно оказались в Орнекене как раз в тот момент, когда в местных газетах появилось сообщение о продаже поместья и уже были назначены торги. Эрмину д’Андевиль поместье и замок привели в полный восторг. Да и граф как раз собирался приобрести какое-нибудь поместье, чтобы на досуге заниматься сельским хозяйством. Поэтому он решился на эту сделку и даже нанял адвоката для ведения дел.
Прежний владелец оставил поместье в крайне запущенном состоянии, из-за чего графу по завершении сделки пришлось в течение всей зимы из Парижа руководить работами по приведению своего хозяйства в порядок. Графу хотелось, чтобы новое жилище было комфортабельным и одновременно красивым. Поэтому он переправил из своего парижского особняка в замок все изящные вещицы, ковры, произведения искусства и полотна старых мастеров.
Обосноваться в замке семейству удалось только в августе. Вместе с четырехлетней Элизабет и сыном Бернаром, недавно родившимся крупным мальчиком, граф и графиня прожили в своем поместье несколько чудесных недель. В то время Эрмина д’Андевиль была настолько поглощена детьми, что лишь изредка выходила прогуляться по парку. Граф следил за работой ферм и ездил на охоту в сопровождении своего управляющего Жерома.
Однако в конце октября графиня неожиданно простудилась, и это стало причиной тяжелого заболевания, последствия которого оказались очень серьезными. Состояние графини ухудшалось, и граф д’Андевиль принял решение перевезти ее и детей на юг Франции. Но две недели спустя болезнь обострилась и через три дня графини не стало.
Отчаяние графа было настолько велико, что, глядя на него, можно было заключить, что жизнь его окончена и, что бы ни произошло, он уже никогда не только не испытает радости, но даже не сможет утешиться. Теперь он жил не столько ради детей, сколько для того, чтобы хранить культ покойной и лелеять воспоминания, ставшие для него единственным смыслом существования.
Граф не мог заставить себя возвратиться в замок Орнекен, где он был безгранично счастлив, но и не допускал мысли, что в замке могут поселиться чужие люди. Поэтому он приказал Жерому накрепко закрыть все двери и ставни, а вход в спальню и комнату графини перекрыть таким образом, чтобы никто и никогда не смог бы туда проникнуть. Кроме того, Жерому было поручено сдать фермы в аренду местным крестьянам и взимать с них арендную плату.
Но такой разрыв с прошлой жизнью оказался для графа недостаточным. Может показаться странным, но для этого человека, жившего лишь воспоминаниями о покойной жене, все, что напоминало о ней, – предметы семейного обихода, жилище и его окрестности – стало непереносимой мукой, и даже собственные дети вызывали у него болезненное чувство, совладать с которым он был не в состоянии. В провинциальной глубинке, в Шомоне, проживала его вдовая старшая сестра Алина. Ее заботам он и поручил свою дочь Элизабет и сына Бернара, а сам отправился в путешествие.
Алина отличалась самоотверженностью и развитым чувством долга. В ее доме в атмосфере нежной заботы, внимания и требовательности прошло детство Элизабет. Здесь сформировались душевные качества девушки, созрел ее разум и укрепился характер. Тетя воспитывала племянницу в строгости, и ей удалось привить Элизабет очень жесткие моральные нормы.
В свои двадцать лет Элизабет была девушкой рослой, решительной и отважной. Выглядела она несколько меланхолично, но, когда на лице Элизабет появлялась очень наивная и искренняя улыбка, тогда казалось, что всю ее озаряет яркий внутренний свет. Такие лица природа изначально метит знаками будущих испытаний и радостей, предначертанных человеку его судьбой. Глаза ее всегда были увлажнены, и казалось, что любое зрелище вызывает у нее самые сильные чувства. Голову Элизабет украшала копна светлых локонов, отчего ее лицо приобретало веселое выражение.
Граф д’Андевиль в перерывах между путешествиями навещал Элизабет и всякий раз поражался тому, насколько очаровательной становится его дочь. Две зимы подряд он брал ее с собой в поездки по Испании и Италии, и вот однажды в Риме она случайно познакомилась с Полем Дельрозом. После этого они встречались в Неаполе, потом в Сиракузах, вместе совершили длительную поездку по Сицилии, и лишь в момент расставания оба поняли, насколько крепки связавшие их чувства.
Поль, как и Элизабет, воспитывался в провинции и так же, как она, долго жил у преданной родственницы, старавшейся сделать все от нее зависящее, чтобы мальчик забыл о страшной трагедии, которую он пережил в детстве. Избавить Поля от тяжелых воспоминаний ей, разумеется, не удалось, но она с успехом продолжила дело, начатое его отцом, и благодаря ее воспитанию Поль вырос честным и трудолюбивым юношей. Он отличался широким кругозором, жаждой деятельности и интересом к окружающей жизни. Поль окончил Национальное училище искусств и ремесел, был призван на военную службу, по завершении которой уехал на два года в Германию, чтобы на месте изучить некоторые вопросы механики и организации промышленного производства, к которым проявлял большой интерес.
Поль был высок ростом и прекрасно сложен, черные волосы он зачесывал назад, а сочетание худого лица и волевого подбородка придавало ему мощный и энергичный вид.
После знакомства с Элизабет, Поль открыл для себя ранее неведомый ему мир сильных чувств. Оба они теперь пребывали в каком-то странном состоянии, похожем на опьянение с примесью сильного удивления. Любовь изменила их души, которые вдруг приобрели свободу и легкость, наполнились восторгом и радостью бытия, что для молодых людей, выросших в суровых условиях, было совершенно непривычно. По возвращении во Францию он попросил руки Элизабет у ее отца и получил согласие на брак.
За три дня до бракосочетания состоялось заключение брачного контракта, во время которого граф д’Андевиль сообщил, что к приданному дочери он добавляет замок Орнекен. Молодые люди приняли решение поселиться в замке, имея в виду, что Поль приобретет в промышленной зоне региона предприятие, которое сам и возглавит.
В четверг 30 июля в Шомоне состоялось их бракосочетание. Количество гостей было сведено к минимуму, потому что все ожидали начала войны, хотя граф д’Андевиль, располагавший самыми достоверными сведениями, утверждал, что о войне не может быть и речи. На свадебном обеде Поль познакомился с Бернаром д’Андевилем, братом Элизабет, которому недавно исполнилось семнадцать лет. Бернар учился в колледже, у него только что начались каникулы, и он очень понравился Полю своей энергией и открытостью. Было решено, что через несколько дней Бернар также приедет в Орнекен.
В час дня Элизабет и Поль сели в поезд и покинули Шомон. Крепко держа друг друга за руки, они направились к своему замку, где намеревались провести первые годы совместной жизни и обрести счастье и покой, к которым всегда стремятся ослепленные любовью молодожены.
В половине седьмого они подъехали к замку и обнаружили стоявшую на крыльце жену Жерома, Розали, полную даму с красными прожилками на щеках. Выглядела она весьма бодро и производила впечатление очень доброй женщины. Перед ужином супруги совершили короткую прогулку по саду, а затем пошли осматривать замок.
Элизабет не могла сдержать охватившего ее волнения. От прежней жизни у нее практически не сохранилось никаких воспоминаний, и, тем не менее, что-то все же напоминало ей о матери, которую она почти не знала и даже не помнила, как она выглядела. В этом месте мать прожила свои последние счастливые дни, и девушке казалось, что тень покойной продолжает шествовать по аллеям, что лужайки продолжают хранить знакомый с детства запах, что листья на деревьях колышутся на ветру и шепчут что-то такое, что ей уже доводилось слышать именно в этом месте, в те же часы, когда здесь звучал голос ее матери.
