Мария Северская "Фантомные боли"

– Иди, все готово, – крикнула Марта и неприятно удивилась тому, что диалоги изо дня в день одни и те же, словно они куклы – большие набивные пупсы, в чьи животы вставлены микрочипы, на которых записаны стандартные фразы типа: «Мама», «Папа», «Меня зовут Алена» – и схемы таких же стандартных действий.

Игорь пришел, когда все уже остыло. Всегда он так – сперва торопит, спрашивает через каждую минуту, как будто сейчас скончается от голода, а потом медлит, сидит, уставившись в свой ноутбук, не в силах оторваться от сетевой компьютерной игры, а еда на столе превращается в холодные помои.

Марта ела быстро и молча. Привычка разговаривать за столом всегда ее раздражала – ни побеседовать с удовольствием, ни поесть. Даже вкус пищи стирается.

Он что-то рассказывал про события в игре, сыпал непонятными терминами. Марте казалось, он говорит сам с собой, для себя, ведь она совершенно не в теме и уже неоднократно это ему объясняла. Настолько неоднократно, что повторять надоело, и теперь она ловила себя на том, что мозг привычно уже отключается, слова проносятся мимо сознания, не задевая его.

Она снова и снова задавала себе вопрос: как случилось, что их любовь, их желание каждую минуту находиться вместе превратилось вот в это? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: они совершенно разные – с разными приоритетами, жизненными принципами, целями. Отчего же раньше казалось, будто они – половинки? Будто она наконец-то нашла свое?

Может, все дело как раз в этом самом «своем», которого всегда так хотелось? Хоть чего-то, хоть мелочи. Нет своего дома, так пусть хотя бы свою собаку, нет семьи, так хотя бы близкого человека – друга, к которому в случае беды, высасывающего последний воздух из легких кризиса можно бежать через весь город, в любое время. Приходить и утыкаться в плечо. И знать, что поймет и не прогонит…

Настолько сильно хотела, что была готова закрывать глаза на несоответствия идеальной картинке. А теперь, словно в известной головоломке, – найдите десять различий. Хотя в данном случае вернее говорить о десяти сходствах.

С Игорем они познакомились год назад в маленьком клубе на окраине города, куда обоих пригласили их общие друзья-музыканты. Марта сперва решила приглашение проигнорировать – настроения ехать за тридевять земель не было, погода за окном оставляла желать лучшего – пронизывающий ветер и облачно – типичный московский март. Да и на следующий день предстояло сдать давно анонсированную статью в искусствоведческий журнал, а конь у нее, как водится, еще не валялся.

И вдруг, за два часа до оговоренного времени, ей резко захотелось бежать – все равно куда, пусть хоть в этот проклятый клуб. Захотелось движения, смены впечатлений, улыбок, ярких красок, жизни. Захотелось почувствовать себя красивой, чтобы мужчины долго смотрели вслед, а женщины завидовали. Захотелось громкой музыки и сосущего под ложечкой предвкушения: еще не все потеряно, все еще будет.

Собралась Марта быстро – любимые джинсы, свитер с высоким горлом, духи с ароматом вербены, легкий макияж, рыжие волосы оставила свободно струиться по спине – до самой талии. Искры в глаза, полуулыбку на губы. Плеер в уши. Бегом до метро. Влететь в поезд, когда двери уже закрываются…

Клуб искала долго, спрашивала у прохожих, сверялась с картой. Когда надежды не осталось, увидела парня-неформала, спросила, куда он идет. Оказалось, туда.

Когда Марта вошла в зал, друзья-музыканты уже были на сцене. Помахала рукой…

Это был ее день. Море новых знакомств, приятное общение, комплементы, улыбки, легкий флирт. Во всем этом круговороте Игоря она и не заметила. Разве что, когда компанией шли до метро, ее взгляд выхватил незнакомого парня – вроде он говорил, как его зовут, но она тут же забыла. Вгляделась пристальней – симпатичный, но не в ее вкусе. К тому же явно ее значительно младше. Тогда показалось, ему лет восемнадцать. Посмотрела и тут же из головы и памяти выкинула.

Каково же было ее удивление, когда через пару дней в ее аккаунт постучался новый контакт и сообщил, что он тот самый Игорь и у него, мол, есть фотографии из клуба, на которых – она.

Фотографии оказались неплохие, да и статья была уже сдана. За окном сгущались сумерки, и внутри, где-то на уровне души, скребло неприятное, холодное, чему Марта давно уже дала вполне себе собачью кличку Тоска.

Вылезать из соцсети не хотелось. Она прихлебывала чай из большой кружки и в прямоугольник окна набивала ничего не значащие фразы. Слово за слово. Обычная полусветская болтовня. Два человека, которым ничего друг от друга не надо.

Одно цепляло: Марта совершенно не помнила, как Игорь выглядит, – это с ее-то феноменальной памятью на лица! – а в его профиле фотографий не было. Как ни билась, вспомнить так и не смогла. В итоге плюнула – какая ей, по сути, разница, в конце концов, детей ей с ним не растить. Так, пустое, ничего не значащее общение – чисто время скоротать.

Утром уже и не помнила, о чем говорили, да и о самом Игоре, с головой погруженная в работу, весь день не вспоминала. А вечером верная подруга Тоска потребовала снова зайти в сеть.

Так ежедневные полуночные беседы и стали само собой разумеющимся.

О чем только они не говорили! О музыке – это же святое, ведь оба музыканты, – об отношениях с людьми, о работе, о прочитанных когда-то книгах…

По прошествии двух недель Марте стало казаться, что у нее наконец-то появился тот самый человек, с которым можно делиться всем. Поверить в это хотелось больше всего на свете. Вот так вот – закрыть глаза и поверить. Словно в глубокий омут головой…

Из журнала пользователя Fly

Friday

,

January

6, 2012

С некоторых пор я перестал любить вечера. Они тянутся, словно струйка хорошего, правильного меда из ложки, если ее перевернуть, тянутся… Один вечер перетекает в другой. День проглатывается, тонет в желто-оранжевой медовой лужице.

Все обещаю себе, что буду больше гулять. Но город исхожен вдоль и поперек – куда еще идти? Перебраться в другой? И снова обживаться, привыкать, свыкаться… Вечный бег.

Праздники прошли мимо. С тех пор, как уехал из России, всегда так.

Вроде гнался за жизнью, а в итоге иду по ее краю…

В мастерской холодно. Я бы даже сказал, стыло. Склеп с большими светлыми окнами. Склеп, залитый светом. В Москве столько света не бывает. Разве что летом. Но летом из Москвы лучше уезжать…

Всего каких-то полторы тысячи километров с хвостиком, а миры разные.

В этом мире я. В том – она.

Порой я закрываю глаза и представляю картинку: московский вечер, холодный трамвай, сидящая у окна девушка – кутается в шарф, прячет кисти рук в рукавах куртки – она вечно забывала купить себе перчатки, и сколько бы я ей их не дарил, неизменно куда-то девала. Теряла, наверно. Водитель объявляет остановки, трамвай мотает на стыках рельс, она смотрит на тянущиеся за окном старые районы, грязный снег, замерзших прохожих. Хмурится, кусает губы. В трамвай заходят все новые пассажиры, а ей ехать до конечной. От конечной до конечной. Целый час пути…

Часто я спрашиваю себя, какой бы она была, если бы жила здесь, со мной. Часто я пытаюсь представить, какой она стала там – без меня. И не могу.

Оставить комментарий:

Princessa_krovi:

Вы так сильно ее любили?

Fly:

Видимо, недостаточно сильно, раз позволил себе ее потерять.

Москва, август-октябрь 1995 года

Лето подходило к концу. Теперь приходилось наглухо застегивать куртку, иначе на скорости, – когда они гоняли на мотоцикле по городу, – ветер пробирался к самому сердцу, рвался в него, просил впустить.

Она давно привыкла к вихляющему под ней сидению, к несущейся под колесами серой полоске асфальта, к спутанным волосам и слезящимся глазам. Ей нравилась скорость, ведь в эти минуты она имела полное право обнимать Ника. И даже прижмись она особенно сильно, особенно интимно, он ни за что не заподозрил бы ее любви.

Открыться – значило навсегда потерять его дружбу. Так ей казалось. Утратить возможность говорить с ним, приходить в любое время к нему домой, пить чай на его кухне, бродить по парку с его псом. И, конечно же, лишиться права на скорость.

Лисенок твердо решила: она во что бы то ни стало получит права. Как шестнадцать исполнится, в тот же день. Жаль, что раньше нельзя, ведь благодаря другу, вождение она уже сейчас сдала бы легко, с закрытыми глазами.

Конечно, денег на свой мотоцикл не было – откуда сумма, пусть даже на подержанный, у простой школьницы, родители которой дают лишь копейки на покупку булочки и стакана чая на обед. Но думать об этом казалось смешным и каким-то бессмысленным – к чему размышлять об очевидном? Она подумает об этом потом, когда получит заветную категорию А.

Пока же они вечерами выезжали на большой пустырь – вроде тут планировали какую-то стройку, но финансирование прикрыли – и Ник уступал мотоцикл своей подруге, а сам отходил в сторону – туда, где лежали сваленные в кучу тяжелые бетонные блоки, располагался на одном из них, доставал альбом для набросков, карандаш…

Здесь было полно ям, колдобин, песка, на котором колеса прокручивались, мотоцикл нещадно заносило, и приходилось подставлять ноги, чтобы не упасть. Он был тяжелым – завались он на нее, вряд ли у девушки хватило бы сил из-под него выбраться, не говоря уже о том, чтобы поднять. А еще он казался живым. И был теплым, словно большой зверь.

Заставляя его двигаться, Лис чувствовала себя по-настоящему счастливой. Кататься она могла часами, и только одно ограничивало ее время в седле – сумерки. Как только они наступали, Ник убирал свой альбом и выразительно смотрел на часы.

Вряд ли ее родители знали, с кем и как проводит время дочь. Вечно занятые своей работой, они забывали уделять ей необходимое подростку внимание, порой не виделись с ней сутками или пересекались исключительно на два слова: «доброе утро» или «спокойной ночи».

Так что лето оставалось временем неконтролируемой свободы. В обязанности Лис входило только гулять с собакой да подтягивать алгебру, оценку по которой в прошлом учебном году еле-еле дотянули до тройки, как, впрочем, и по многим другим предметам.

Именно поэтому в сентябре девушке предстояло пойти в другое учебное заведение – в одной из лучших спецшкол города, в которой она училась до сих пор, места ей больше не было.

Вариант с тем, где доучиваться десятый-одиннадцатый, имелся всего один. У маминой знакомой был выход на руководство педагогического училища, при котором имелись лицейские классы. Именно в этот лицей Лисенку и предстояло пойти неотвратимо приближающегося, как рок, первого сентября.

– Ты вообще когда-нибудь думала о том, чем займешься после школы? – спросил Ник в один из августовских вечеров, когда они бродили по Нескучному саду, пиная начинающие опадать с берез желтые листья.

Вечер был теплым, словно парное молоко, в то, что лету конец, верилось с трудом.

– Видимо, поступлю в пед, – сказала девушка. – После этого дурацкого лицея только в него и дорога.

Ее друг хмыкнул.

– Неужели у тебя нет твоего дела? Понимаешь, твоего? Которым бы ты жила, горела?

– Я стихи пишу, – неожиданно для самой себя созналась она и густо покраснела. – А еще мне под гитару петь нравится. В музыкалке на сольфеджио говорили, что у меня неплохой голос.

– А мне споешь? – Его глаза улыбались, и ей на какой-то миг показалось, будто он смеется над ней.

– Посмотрим, – пожала плечами девушка. Сделалось тоскливо и почему-то стыдно за себя – надо же быть такой дурой – сознаться в собственной слабости! Да каждый второй подросток пишет стихи и поет под гитару! И что, из них всех вырастают Марины Цветаевы и Борисы Гребенщиковы?

Ее родители, например, вообще считают это все смешным и не стоящим внимания. Подумаешь, ребенок что-то там пишет и поет! Повзрослеет – перебесится.

– Лис, ты что, обиделась на меня? – Ник осторожно коснулся ее руки. – Прости, я не хотел совсем тебя обижать.

– Конечно, я не обиделась, – поспешила заверить она его. – Все в порядке. Кстати, я еще читать люблю. Так что, может, стану известным писателем или, на худой конец, каким-нибудь историком литературы, если такие существуют.

И все-таки он заставил ее ему спеть. У него дома даже гитара оказалась, причем не какие-нибудь дрова, а вполне себе неплохая, испанская, совсем новая, пахнущая лаком и деревом.

– Я раньше тоже играл, – коротко ответил Ник на вопросительный взгляд девушки. – Уже давно бросил. Не мое.

– Погаси, пожалуйста, свет, – попросила она. – Мне так легче.

Он не стал спорить, просьбу ее незамедлительно исполнил.

Как же трудно ей было! Невыносимо! Казалось, губы стали глиной и склеились намертво. Она долго перебирала струны, готовясь произнести слово. И не могла, словно должна была сказать что-то страшное, смертельное, самое сокровенное. К горлу подступали слезы, она задыхалась, закрывала глаза и снова их открывала – и угадывала в темноте – там, где пола касался луч уличного фонаря, – его силуэт.

Секунды складывались в минуты, а она все никак не решалась. Ник сидел молча, словно даже и не дышал, словно его вообще тут не было.

Когда Лис, наконец, разомкнула губы, голос дрожал и срывался. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть. Соленые капли текли по щекам, затекали в рот, с глухим стуком падали с подбородка на гитару.

Не так она себе все это представляла. Не так! Думала, она будет зачарованной сказочной принцессой, а он – ее верный рыцарь – с ума сойдет от обожания, услышав ее голос.

Глупая! Смешная!

Какая из нее принцесса – она же почти мальчишка, свой парень! И он – приходящий к ней каждую ночь в снах – видит в ней только друга. Пора это понять. На что она вообще надеялась?

Внезапно стало легко. Словно внутри порвалась нить, на которой висело тяжелое.

Ну и пусть! Не важно, кто она для него, важно, кто он для нее. А он – весь ее мир, центр ее маленькой вселенной, смысл ее жизни.

Лисенок закрыла глаза. Больше не было страшно и стыдно, теперь был полет – словно она снова очутилась в седле мотоцикла, – несется навстречу ветру, вплетает в него свой голос, становится его частью, его… целым.

Когда наконец замолчала, в ее уши ринулась тишина. И шелест его дыхания – на том конце комнаты. И не было в тот момент во всем ее мире ничего важнее этой тишины и этого дыхания.

Ей не понравилось в лицее с первых же дней – до тошнотворного ощущения собственной чуждости, до полного неприятия. Она никак не могла запомнить имен одноклассников, вернее одноклассниц, потому что здесь учились одни девчонки, лица учителей, расписание занятий. Единственное, что привлекало – это всякие прикладные дисциплины типа хорового пения и ритмики. Была бы ее воля, она ходила бы только на эти предметы.

Все в этом новом месте ее обучения казалось Лис лживым, ненастоящим. То, с каким энтузиазмом девчонки брались за всякие общественные работы, с каким ажиотажем обсуждали свое будущее – все как одна в дальнейшем собирались стать учителями.

Лис не собиралась. Какой из нее педагог?! Она со сверстниками-то общий язык не может найти, а тут детей учить!

От любой общественной работы отлынивала, от контактов с одноклассницами внутри оставалось гадкое ощущение собственной неполноценности и вопиющей отличности от окружающих.

Единственным светлым пятном в ее новых буднях был Ник.

Лис бежала к нему после занятий, иногда встречала его из института, и они до вечера бродили по улицам – бок о бок. Только рядом с ним мир снова обретал краски.

Уже через три недели, прошедшие с начала учебного года, девушка твердо знала: больше ходить в лицей она не желает. Решение прогуливать пришло само – утром она как обычно выходила из дома, садилась на остановке в троллейбус, а дальше начиналось путешествие.

Троллейбус неспешно ехал по Садовому кольцу. Лис смотрела в окно на проплывающие мимо дома, спешащих куда-то людей, жмущихся на парапетах голубей. Выходила неизменно на Парке культуры, шла через Парк отдыха до Нескучного сада, а там выбирала лавочку поуютней, садилась и замирала.

Ей нравилось смотреть на воду, она отслеживала глазами плывущие кленовые листья, любовалась бликами солнца. И думала, как расскажет об увиденном Нику, какими словами опишет краски, ощущения, запах влажной земли, реки, ветер большого города. Записывала в маленький купленный специально для этого блокнот приходящие в голову сравнения, метафоры, строки. Улыбалась.

Конечно, подтачивало изнутри чувство вины, ведь приходилось врать родителям, что в лицее у нее все хорошо, что учеба доставляет удовольствие, что у нее уже появились подруги, с которыми она гуляет после занятий…

Единственной «подругой» оставался Ник.

– Слушай, ты хоть понимаешь, что вечно так продолжаться не может? – спрашивал он, вглядываясь в ее глаза, когда они встречались возле Суриковки, где он учился на факультете станковой живописи. – Рано или поздно обман откроется, и будет скандал.

Лис щурилась и улыбалась, как дурочка, за что ругала себя, но не улыбаться не могла, ведь яркому свету – а он им для нее и был – невозможно не улыбаться.

– Понимаю, – кивала она. – А что ты предлагаешь?

– Ну не знаю. Поговорить с родителями, объяснить. Сказать, что тебе там плохо.