Страница 1 из 3
Костры на улицах ночного города.
Я иду, подбирая с холодного, сырого асфальта фантики и набиваю ими карманы.
Кто эти люди, что жгут костры и сжигают портреты? Я никого не ищу среди них. Я уже давно заблудился в этом городе на этой планете.
Немного надежды или немного сна – разве это не одно и то же? Я хочу лишь немного надежды, но не найду её здесь, и я собираю фантики, веря, что собрав достаточное их количество, смогу купить на них билет, чтобы уехать отсюда.
Я знаю, что поезда давно ржавеют в депо. Но может быть, это всё неважно.
Одна надежда – что это всё неважно.
Что всё как-нибудь само собой образуется. Или кончится, всё наконец кончится, и станет светло, и я буду не здесь.
Где я тогда буду?
Не здесь – это где? На какой планете?
Солдаты варят кашу на походных кухнях как в разрушенном городе – солдаты, призванные защитить горожан от войны.
От дыма першит в горле, и трудно дышать. Но я смеюсь, потому что пьян, и потому что мне ничего здесь не нужно.
Девушка, что сидит у меня на спине, обвив шею руками, смеётся и машет рукой людям у костров, и они приветствуют её и называют по имени,– каждый раз по-другому.
А та, другая, что не устанет каждый день пересчитывать пустые бутылки под моим столом, кто она?
Это всё та же ночь, и количество никогда не перейдёт в качество. Разве что она уйдёт от меня, или эта девушка, наконец, спрыгнет с моей спины, и тогда я смогу увидеть её лицо.
Ведь я даже не знаю, красива ли она.
Поначалу я почти не чувствовал её веса, а теперь мне становится всё труднее и труднее сгибаться, наклоняясь к асфальту, и делать каждый следующий шаг.
За тем перекрёстком я упаду, и она спляшет на мне лихой танец. И эти люди будут хлопать ей в ладоши, сидя вокруг своих костров, и подбадривать её криками.
А мои фантики снова окажутся сором. Или, как сказал апостол Павел, дерьмом.
Но, в отличие от дерьма, они не пахнут, и только это делает их похожими на деньги. А ещё, кто-то сказал мне, что на них можно будет купить билет, нужно только заново отстроить вокзал и починить паровозы, но для этого тоже нужны деньги…
А ещё…
Я падаю.
Я лежу на асфальте, и на мне сверху лежит девушка, которую я ещё не видел в лицо, а вокруг меня горят дымные костры.
Я неудачно упал – кажется, у меня вывихнута лодыжка, и выбито два зуба. А ещё осколок стекла вонзился мне в щёку, но я не могу высвободить руку, чтобы вытащить его.
Сверху на мне что-то происходит, но я не вижу, что.
Я пытаюсь подняться. Я должен дойти до дома, чтобы под моим столом стало на одну бутылку больше, чтобы в моей памяти стало больше женщин, я должен пойти к стоматологу и вставить новые зубы, когда-нибудь количество перейдёт в качество, и фантики превратятся в деньги.
Я стаскиваю в память образы прошлого как обезьян в зоопарк, но кто-то портит клетки, груз вины оказывается неподъёмным, и я снова и снова падаю и каждый раз неудачно.
Я пренебрёг народным искусством этого города – падать так, чтобы не ломать кости и не захлебнуться грязью. Я всегда чувствовал себя здесь чужим.
Я поднимаюсь на ноги. Я иду.
Я иду в кромешной тьме – никаких костров не было.
Я извлекаю из щеки осколок стекла. В детстве мы играли в фантики, воображая, что это деньги.
Но теперь в это уже никто не верит.
Я отстал от времени.
Или эта женщина на моей спине и есть Время?
Дымные костры осенних рассветов… Безмолвие вечной зимы… Моя нация истекла слезами и кровью.
Стоило вспомнить о тяжести, как она вернулась, но теперь эта женщина,– или уже другая?– гладит меня по голове и не смеётся больше. Она сидит у меня на плечах, и я сжимаю руками её лодыжки.
Она всегда за моей спиной, но мне никогда не увидеть её, обернувшись.
Её зовут Таня, ей 25 лет, и она очень красива. Мне повезло.
Мне везёт на красивых женщин, жаль только что они уходят прежде, чем я успеваю затащить их в постель.
Кроме той одной, которая занята подсчётом пустых бутылок. Но и она уйдёт, как только они перестанут прибывать. Потому что ей больше нечего будет делать там, где я живу.
В этом городе, где холодные костры рассветов обозначают прошедшие ночи.
Или это всё та же ночь?
Теперь я вспомнил – я познакомился с этой девушкой на вечеринке, но я всё ещё не могу понять, зачем она притворяется моим прошлым. У меня нет прошлого в этом городе, ведь я пришёл сюда всего на одну ночь.
Или это ночь императора Отона, что длится дольше чем век?
Римляне понимали в смерти больше. Или просто меньше боялись её?
Или это одно и то же?
Ведь это всё та же ночь, и это всё те же костры.
И историю придумали лишь затем, чтобы научить нас ненавидеть своих врагов?
Что же мне делать с моей ношей? Она так сексуальна.
Впрочем, она уже слезла с моих плеч и теперь идёт рядом со мной, украдкой потирая ягодицы. Мы давно уже прошли мимо моего подъезда и, если я захочу вернуться до завтрака, мне придётся долго идти обратной дорогой.
Но её это нисколько не заботит. Она весело болтает, а у меня слезятся глаза от дыма, но она уверяет меня, что это аллергия на тополиный пух, потому что никаких костров не было. Я всё придумал, и ей было очень смешно.
"Но ведь никакого пуха нет",– возражаю я.
"Конечно",– говорит она и снова смеётся.– "Это потому что сейчас ночь".
У меня нет денег отправить её домой на такси, и я боюсь спросить её, где она живёт.
Как странно, я едва увидел её, а уже боюсь её потерять.
Хотя знаю, что она всё равно уйдёт – они все уходят, как только выясняется, что карманы у меня набиты фантиками, а не деньгами.
Но если нет вокзала, и нет вокзальной кассы, то некому сказать мне, что это не деньги, и меня обманули. Кроме этих глупых женщин.
И я могу жить надеждой.
Да и поезда давно заржавели и продолжают ржаветь.
И всё же, мозги тех облысевших сурков, что спят в своих глиняных склепах, отправив с вечера самолёты, чтобы убить побольше детей в стране, которую они видели по телевизору,– ведь они не могут уснуть без телевизора,– заржавели ещё больше.
Но может ли это быть утешением?
Моя нация истекла кровью, а Европа всё ещё кровоточит.
Кто растопит жир их мозгов, которые были созданы чтобы мыслить? Кто разбудит их этой ночью, чтобы они вспомнили, что когда-то родились людьми!
Или вчерашней ночью. Или завтрашней ночью. Ведь это всё та же ночь.
И расстрелянные теперь города – это новые Герника и Ковентри.
Но этой девушке, что, весело болтая, идёт рядом со мной, всё это безразлично.
И наверное, я должен стараться стать похожим на неё, как она старается быть похожей на моё прошлое, которого не было, стать похожим на отсутствие себя самого!
Но она – моя принцесса, и за неё я умру. Если бы только она захотела меня убить… Но она весело смеётся и вспоминает общих знакомых.
И я думаю, зачем я так долго нёс её на своей спине, когда это так приятно идти с ней рядом.
Я больше не смотрю под ноги, ведь фантики – это всего лишь фантики.
А завтра она научит меня делать из них деньги.
Она ушла.
Она сказала, что я навожу на неё тоску, и ей со мной скучно, и что я пугаю её, а до этого весело смеялась. Но вдруг умолкла и сказала: "Спасибо, что проводил".
И я остался у подъезда.
Нужно было сделать это самому, но они всегда опережают меня. Я расслабился и вновь поверил в чудо, хотя столько раз уже обещал себе ни во что больше не верить.
И в первую очередь женщинам.
И вот я иду, и ничто не клонит меня к земле, и плечи мои свободны.
Я присаживаюсь на скамейку, но тут же встаю, чтобы проверить задний карман джинсов – нет ли там денег, ведь на фантики пиво мне не продадут. И тогда замечаю, что на скамейке кто-то сидит.
– Здравствуйте,– говорю я.
Сидящий на скамейке человек молча кивает мне.
Я продолжаю поиски. Денег нет.
Но зато ещё есть сигареты. Я могу, наконец, закурить, ведь эта девушка, которой так не нравилось, когда я курил, ушла и, наверное, больше не вернётся.
Сейчас она ляжет в свою постель, а за стеной её комнаты будут спать её родители, и больше она не вспомнит обо мне.
Как это столько уже раз было, и я столько уже раз обещал себе не начинать всё сначала…
– Напрасно,– говорит человек, сидящий рядом со мной на скамейке.
– Что?– вздрогнув, говорю я.
– Она ещё не весь мир,– говорит он.
– Это я знаю,– отвечаю ему я.– Но от этого не веселее. Остальной мир ещё хуже.
– Это зависит от того, что вы от него ожидаете.
– Скоро начнёт светать. И будет рассвет.
– Да. Летом ночи недолги.
– Слишком поздно, чтобы начинать дискуссию. Давайте лучше покурим.
– Спасибо, я не курю.
Я смотрю на него с неприязнью.
– И вы тоже?
– Что?– говорит он.
– Так озабочены своим здоровьем, что боитесь закурить сигарету?
– Нет,– говорит он.– А впрочем, едва ли я смогу доказать вам обратное.
Я усмехаюсь.
– И напрасно,– говорит он.– Напрасно вы усмехаетесь. Между прочим, если бы сейчас был день, вы бы заметили, что я намного старше вас…
– Я слышу это и по голосу.
– Но это ещё не всё.
– А мне всё равно,– говорю я.– Едва ли вы сможете сказать мне что-то, что поможет мне смириться со всей той мерзостью, что творится в этом мире, и с тем, что творится вокруг.
– И с тем, что от вас ушла ещё одна девушка?
– Та, что устроит мне сцену, когда я вернусь домой, ничем не хуже каждой из них.
– Пожалуй,– соглашается он.– Но что же такого творится вокруг? Я знаю страны, где дела обстоят ещё хуже.
– Даже не начинайте перечислять.Знаете историю Игнатия Лойолы? Он был светским щёголем, и вообще, человеком далёким от религии, и знаете, что отвратило его от мира? Он был страстно влюблён в одну женщину, она же избегала его. Он, не теряя надежды, продолжал её преследовать и добиваться, и вот однажды… Она распахнула перед ним платье, и он увидел раковую опухоль, разъедающую её грудь. Россия… Или эта девушка Таня, двадцать пять лет, хочет стать богатой и уехать в Италию или в Москву, или остаться здесь, неважно…
– Зачем же вы так глупо влюбились,– говорит он.
– Да ну вас!– я выбрасываю окурок и встаю со скамейки.– Пойду-ка я лучше домой.
– Осталось только выяснить, где он, ваш дом,– говорит он.
– Я имел в виду ночлег.
– В таком случае, спокойной ночи,– говорит он.– Встретимся завтра на том же месте.
– Не думайте, что так просто сможете меня смутить.
– Вам некуда ехать,– говорит он.
И говорит что-то ещё, но, зажав уши, я бегу от него прочь.
Я возвращаюсь к скамейке, но человек, сидевший на ней, исчез.
Всё бессмысленно, как если бы я напился, а я до обидного трезв. Но даже трезвый, я не хочу возвращаться к той женщине, которая готова меня терпеть.
Мне не нужна её жертва.
Я не хочу терпеть этот мир, я хочу любить его, но как мне объяснить это тем, кто от рождения умеют лишь жрать, как слепые черви во тьме земли!
Или любить их такими?
Я задаю слишком много вопросов.
Сейчас должно что-то произойти, эта ночь не может кончиться так.
И, конечно же, происходит. Я заметил, что этот город услужлив как слуга-идиот. И так же идиотичен.
Напротив скамейки, через улицу, на полной скорости врезается в столб большая машина.
Внезапная тишина и эта неподвижность металла кажутся пугающе торжественными.
Я раздумываю, стоит ли мне подходить, но тут в машине начинает кричать женщина. Я подхожу.
Из машины выходит мужчина.
– Вы видели?– говорит он мне.
– Что?
– Этого столба здесь не было,– убеждённо говорит он.– Вы свидетель.
– Что?– снова говорю я.
– Его здесь не было,– говорит он и, обхватив голову руками, садится на тротуар.
Я открываю дверцу машины. Женщина, сидящая на заднем сиденье, бьётся в истерике.
Я закрываю дверцу.
– Его здесь не было,– продолжает бессмысленно повторять мужчина.
– Встаньте,– говорю ему я. Он не сразу, но повинуется.
– Сейчас мы поедем ко мне домой. Ничего страшного не произошло, так только, слегка помяли крыло. Мы попьём кофе на кухне и вместе встретим рассвет. Для меня это будет повод избежать скандала, а вам… Да не всё ли равно!
Едва ли он меня слышит.
– Вы слышите меня?
Он смотрит на меня отсутствующим взглядом.
– Вы понимаете, о чём я говорю?
– Его здесь не было.
– Да, да, его здесь не было. Сейчас мы поедем и выпьем кофе.
Женщина в машине перестала кричать, и стало тихо.
– Вы слышите меня?
Он кивает.
Я обхожу машину и сажусь за руль.
Он продолжает сидеть на тротуаре.
– Идите, чего вы ждёте?
Он садится рядом со мной на переднее сиденье. Захлопывает дверцу.
Я поворачиваю ключ зажигания, осторожно сдаю назад и, переключив скорость, выруливаю на проезжую часть.
– Вы удачно врезались,– замечаю я.
Он молчит. Женщина на заднем сиденье продолжает всхлипывать.
– Да?– наконец, говорит он.
– Да,– говорю я.– Вы могли повредить мотор. А ещё хуже, если бы разбились насмерть.
Женщина плачет. Я оборачиваюсь, чтобы попытаться как-то утешить её, но она с безумным ужасом вскрикивает – я отвернулся от дороги.
– Да,– говорю я, вернувшись за руль.– Чувствую, меня ждёт беспокойная ночь.
– Вы можете отвезти нас домой,– разрешает мужчина.
– Ну уж нет,– решительно возражаю я.– Я не намерен менять своё решение – в этом городе и так слишком много неразберихи. Никто не знает, что ему делать и кем быть, или хотя бы, кем притвориться, а между тем мир катится в пропасть.
– Он из неё и не поднимался,– возражает мужчина.– А этот город не хуже других.
– Вы родились здесь?
– Нет.
– Я тоже.
– Но он не хуже других.
– И не лучше.
– И не лучше,– соглашается он.
– И что же? Вас это не тревожит?
– Если бы меня это могло тревожить, вы бы не затеяли этот разговор, не так ли? Ведь вы, насколько я понимаю, пытаетесь отвлечь меня от тягостных мыслей?
– Как зовут вашу спутницу?
– Елена.
– Лена,– говорю я.– Мою первую жену тоже звали Лена.
– Да?– говорит он.
– Да,– говорю я.– Ничего, успокоится. Скоро приедем.
– А где вы живёте?– спрашивает он.
– Да мы бы уже давно доехали,– отвечаю я.– Мы несколько раз проехали мимо. Но я никак не могу попасть на правильную сторону улицы.
– Не понял,– нахмурившись, говорит он.
– Что же тут непонятного,– нервничая, говорю я.– Мы проезжаем мимо, но по другой стороне улицы.
– Так вы… Это что, нельзя?
– Что?
– Ну, просто подъехать к подъезду.
– Ну конечно можно,– говорю я и подъезжаю к подъезду.
Мы выходим из машины.
Лену мне приходится взять на руки, у неё подкашиваются ноги, и она не может идти.
Мы поднимаемся пешком на третий этаж, и, осторожно опустив Лену на пол, я звоню в дверь.
Ждать приходится долго.
Наконец, дверь открывается, и из темноты прихожей раздаётся недовольный и хриповатый, так хорошо знакомый мне голос:
– Кто это ещё с тобой?
– Минуту терпения,– говорю я, поднимая с пола Елену и входя с ней в квартиру.– Эти люди – жертвы автомобильной аварии.
