– Ты сказал, чтобы я шёл к чёрту?
– Наконец-то дошло. Да, я сказал, чтобы ты шёл к чёрту, – ответил Дмитрий.
Иосиф медленно переваривал эти слова в голове. Он вдумчиво посасывал мятную конфету и сказал:
– Я уже был у чёрта.
– И что же? – сказал Дмитрий. – А? Ну, давай, сумничай! Ты был у чёрта. И что же?
– Да ничего особенного, – ответил Иосиф, – он мне тоже сказал, чтобы я шёл к чёрту.
Джек делал вид, что не обращает на попутчиков внимания, но слушал их внимательнее, чем новогоднее радио. Иосиф, на радость Марии, медленно разливал остатки саке по стеночкам бокалов и приготовился говорить тост:
– Один мудрый человек сказал: «Расцвести – значит пасть». Так вспомним же времена, когда вы умели держаться на грани расцветания, но не цвели, чтоб не сгореть и не угаснуть.
– Всё сказал, старичок? – спросил Дмитрий.
– Абсолютно, солнышко, – ответил Иосиф.
Послышались звуки старого вальса: за шторкой, разделяющей бизнес и эконом классы, среди пассажиров были музыканты из какого-то оркестра, они летели с гастролей. Один из них чуть выпил, достал губную гармошку и тихо наигрывал лёгкую пастушью мелодию. Под эту музыку самолёт светился, разгоняя стада нежных небесных барашков устрашающей тенью своих парящих крыльев.
Иосиф сказал:
– Восприятие мира и сам мир – не одно и то же. Согласны? Отождествление того и другого – самая большая глупость.
– Кто это сказал? – спросила Мария.
– Тот, кто был у чёрта, – ответил Иосиф.
Мария поняла, что Иосиф не будет допивать свой бокал. Она взяла его в руки, как последний глоток в своей жизни, и влила в себя.
5
Дмитрий начал ёрзать. За несколько секунд его лицо покраснело, потом снова стало бледным. Он будто сходил с ума – вспотел, сжал зубы и застонал. Он схватился за живот своими нежными ручонками с мужским маникюром.
– Ты чего? – спросила Мария.
– Больно, – сказал Дмитрий. – Туалет. Чёрт… Господи.
Он медленным шагом побрёл в уборную, словно боялся расплескать кувшин на голове. Но свободным был только туалет в хвосте самолёта. Дмитрий раздвинул шторки, разделяющие пассажирские классы, точно открыл занавес. Представление началось. Пассажиры рассматривали Дмитрия, и почти все узнали в нём знаменитого артиста театра и кино. При входе люди торопились на места, будто их займёт кто-то другой, и большинство не заметили знаменитостей. Дмитрий сделал не более пяти шагов и вдруг остановился. В самолёте почувствовалось ужасное зловоние. Дмитрий растерялся, но ему иного не оставалось – и он обратил ситуацию в сомнительный юмор. Он сказал пассажирам:
– Как приятно. Как приятно, что вы меня узнали! Всем здравствуйте.
Жидкий стул стекал по его ногам и, просачиваясь сквозь брюки из европейской ткани, добрался до ботинок. Пассажиры наблюдали конфуз известнейшего артиста. Дмитрий подумал о том, как же ему добраться до туалета, но из его штанин снова полилось, как из канализационных труб. От безысходности он расслабился и оставил попытки выглядеть красивым и правильным. Теперь это было тщетным. Он продолжил разговор с пассажирами:
– Что смотрите? Автограф нужен? Давайте мне листок бумаги, я вам оставлю подпись кое-чем. Каллиграфично!
Иосиф встал с кресла, подошёл к Дмитрию, что-то прошептал ему на ухо и вернулся на место. Теперь, после слов старика, на лице Дмитрия изобразился ужас от новой, более серьёзной проблемы.
– Что ты ему сказал? – спросила Мария, когда Иосиф вернулся на место.
Как это ни странно, но Марию одолел интерес. Возможно, из-за скрытой радости за чужой конфуз. Она расцвела. Дмитрий сказал:
– Он отравил меня.
Голоса этой троицы были хорошо поставлены, они были слышны на весь салон; даже шум двигателей их не заглушал.
Иосиф резко встал, бросил на Дмитрия сверкающий взгляд и, никого не стесняясь, сказал сквозь разделительную шторку:
– Щенок. Да как ты смеешь!
– Он сказал, что подсыпал в мой бокал смертельный яд, – громко повторил Дмитрий.
Пассажирам было трудно поверить в реальность происходящего: во-первых, это знаменитости, во-вторых, они ведут себя хуже коров на ферме. Но это даже интереснее. Сплетни и чужие конфузы вызывают у людей любопытства больше, чем скучные новости о чьих-либо успехах.
– Ты, сосунок сорокалетний. Как ты смеешь! Господа, – обратился Иосиф к пассажирам, – я сказал Дмитрию, что он выглядит, как вишенка в фекалиях. Всё. Больше я ему ничего не говорил. Это комплимент. Если бы я сказал, что он как фекалия в вишенках, тогда это было бы другое дело.
Где-то на земле, внизу, есть статуя писающего мальчика; но теперь этот мальчик перестал быть великим – его переплюнул сорокалетний мужчина в самолёте. Мария тоже съёжилась от колющей боли. В её глазах потемнело: теперь они были не цвета жёлтой листвы, но уже карими. Она встала и мелкими шагами направилась в сторону уборной. Мария доковыляла до Дмитрия в своих чёрных брюках, обтягивающих рельефные ноги, точно плёнка на колбасках. Прямо под ней на красном ковре разлилось пятно цвета её глаз. Пассажиры узнали знаменитую актрису и еле сдерживали смех и ликующее удивление. Мария, сгорая от стыда, сумела промямлить:
– Я… обделалась.
– Мы. Мы обделались, – сказал Дмитрий.
– Ты отравил нас? Иосиф, мы будем жить? – Мария словно умоляла о пощаде, как бездомная кошка.
Старик подошёл к актёрам и обратился к пассажирам:
– Господа, они устраивают шоу, понимаете? Пиар-ход. Идиоты. Разве это так делают?
– Мы в дерьме, – сказал Дмитрий. – Я же говорил, что ты старый вонючий ублюдок.
Пассажиры были счастливы: зрелище захватывало дух. Стюардессы не знали, что делать и решили растеряться. С Дмитрием и Марией снова случился физический катарсис: остатки вытекали из брюк на ботинки Дмитрия, а под знаменитой актрисой пятно на ковре растеклось ещё шире. Самые бессовестные, то есть все, аккуратно снимали актёров на телефоны. Дмитрий решил, что стесняться в этой жизни ему больше нечего. И в уборную идти уже нет никакого смысла – он просто расслабился.
Кто-то из пассажиров помог с одеждой. Через полчаса Мария и Дмитрий вышли чистенькими из туалета: Мария была в домашних мужских трико с висячими коленями; Дмитрий обернулся большим полотенцем. Его мохнатые ноги в перфорированных ботинках скромно вышли к людям.
Дмитрий сказал:
– Господа, мы присядем на место. Благодарим вас за внимание.
Они прошлись по ковровой дорожке, отводя взгляды от пятен, зашли за шторку и заняли свои места. Джек затаил дыхание. Пассажиры деликатно сплетничали, и кто-то уже отправил эксклюзивные фото и видео своим друзьям. На борту можно было подключить платный интернет. Теперь эта услуга пользовалась особым спросом. Через несколько часов Дмитрий и Мария снова станут самыми знаменитыми и обсуждаемыми актёрами страны. Никто не предложил им лекарств от несварения. Лишь стюардесса проявила профессионализм, сообразив дать актёрам активированный уголь. Но, подойдя к Дмитрию с этим предложением, она не смогла сдержать истерический смех и вернулась на место. Дмитрий откланялся и зашторил занавеску. В бизнес-классе они были единственными пассажирами. Он спросил Иосифа:
– Надеюсь, это неправда? Ты не отравил нас?
Иосиф промолчал.
– Это правда или ты пошутил? Отвечай, – спросила Мария.
– Да, – ответил Иосиф.
– Что «да»? Сука. Правда? Или пошутил? – сказал Дмитрий.
– Не пошутил, – ответил Иосиф. – Через четыре часа вы сдохнете.
Снова послышалась музыка. Прервав паузу, гармонист снова выдувал губами мелодию, и к нему присоединялись другие выпившие музыканты: когда люди наблюдают чужой конфуз, это часто спасает от скуки. Самолёт пролетал над восточной Азией. Дмитрий не мог трезво оценить ситуацию; Мария была уверена, что Иосиф не травил их. Она восприняла это как злую шутку. Джек сидел у своего иллюминатора, и смыться было некуда. Бизнес-класс оказался экстремальным. Он никогда не слышал о своих знаменитых попутчиках – телевизор сломался в детстве, и дядя принципиально больше никогда не покупал новый.
6
Четвёрка сидела на местах. Теперь на лысине Иосифа нимбом светилось отражение кольцеобразной потолочной лампы. Благодаря этому было немного больше света. Все четверо будто собрались за уютным домашним столом в ожидании рождественской индейки. Дмитрий сказал:
– Что ж. Если нам и вправду осталось всего четыре часа, то можно быть самим собой. Иными словами, можно быть полным дерьмом.
Мария успокоилась и, немного искусственно, с умилением вздохнула. Потом не сдержалась и залилась хохотом, и это длилось несколько минут. Музыка прекратилась. Дмитрий встал, снова раздвинул «занавес», и начался второй акт. Он сказал на весь самолёт:
– Хотите анекдот?
Все зааплодировали ему.
– Я так и знал! Нужно обделаться, чтобы начался новый виток твоей славы.
Дмитрий прогуливался между рядами по запятнанной ковровой дорожке и рассказывал публике историю. Пассажиры снимали его на телефоны. Мария смеялась.
Дмитрий достал из сумки рубашку и подарил её пассажиру в обмен на полотенце, которым он был укрыт.
– Жил на свете самый знаменитый и богатый актёр. Однажды, в день его столетия, журналисты задали ему вопрос: «Что вы хотели бы сделать в последний час своей жизни?» Знаете, что он ответил? Знаете, что он ответил? – повторил он в другую сторону. – Он сказал журналисту, что в свой последний час ему хотелось бы нагадить на всё вокруг и чтобы всё это сняли на кинокамеру.
– Ха! – Иосифу понравилось.
– Ещё он сказал, – страстно продолжил Дмитрий, – что хочет это сделать прямо сейчас, во время своего юбилейного торжества, где собралось множество приглашённых журналистов и знаменитостей. Что вы думаете? Словно молния грянула и разразился гром. Вжух! Из него полилось дерьмо на всё и на всех. На знаменитостей, журналистов, лобстеры, стены, люстры… на чёртову рояль. Он словно тушил дорогостоящий пожар из пламени дешёвого пафоса. И знаете что? Этот старик был так счастлив. Ведь он был честен. Он был настолько честен впервые за сто лет. Музыканты, сыграйте ещё!
Пассажиры восхищённо слушали оратора. Он отчётливо доносил каждое слово своего рассказа до слушателей. Дмитрий был обаятельным и органичным как никогда за всю творческую карьеру. Он наслаждался своим выступлением и, наконец, обрёл собственный неподражаемый стиль. Дмитрий продолжил:
– Итак, этот старик был счастлив от честности. Он лежал в своём дерьме и улыбался от великой радости свободы, как дитя. И через минуту умер. А его улыбка не сходила с лица даже во время похорон. Его забрасывали землёй, а его труп улыбался. Это был самый счастливый труп.
– Ха! – посмеялся Иосиф.
– Однажды мародёры раскопали его старую могилу, и даже тогда его череп весело улыбался.
Пауза. Полная тишина. Иосиф сказал:
– Улыбался. Лежал мёртвый в своём дерьме и улыбался от счастья.
Дмитрий заканчивал свою проповедь:
– И это был самый яркий момент в его жизни. Человек живёт и думает лишь о ерунде. Он шире всего того, о чём может подумать. Он более велик, чем только могут представить самые великие умы! Всё, что занимает человеческие мысли – это ерунда. Знаете, о чём думает сейчас Иосиф? Пассажиры! Вы знаете, о чём думает грешный Иосиф Борисович Шахов? О дерьме он думает. Человек свободен, когда не думает. Понимаете? Вот я сейчас уже ни о чём не думаю и больше ничего не опасаюсь. Я знаю. Я не думаю, но знаю, что я великий артист. Не думайте ни о чём, господа! И желательно – с самого момента вашего зачатия.
Ожидаемый праздный полёт оказался для Джека аномальным, как на истребителе. Ему нравилось всё, что здесь происходит. Мария просто улыбалась от совершеннейшего непонимания, как ей себя вести.
– Знаете что, господа! – продолжал Дмитрий свой бенефис. – Я сейчас сделаю такое, что у вас глаза появятся на ягодицах. Что бы такого сделать? Ага! Я сейчас открою дверь и спрыгну с самолёта. Я, нахрен, спрыгну с самолёта и покину эту жизнь в небе. И навеки останусь великим. Мария, зачем ждать, когда мы сдохнем не по своей воле от ядовитого шампанского? Давай сделаем это сами. Вот это жизнь!
Дмитрий потянул Марию за руку, и сказал:
– Сделаем это вместе, дорогая! Я всегда мечтал быть великим артистом, но что-то мне мешало. Мария, ты меня любишь? Мы можем прославиться на весь свет. Пойдём. Иначе я спрыгну один. Не хочешь? Тогда тем более – зачем мне жить на свете? Я побежал. Стюардесса, боже мой, уйди к чёрту! Дура.
Дмитрий подошёл к эвакуационному выходу, и в салоне начались истерические крики женщин и женственных мужчин. Остальные просто сидели, скрывая эмоции.
– Стоять! – задержал его Иосиф. – Спрыгнув в небо, ты всё равно упадёшь вниз и найдёшь смерть на земле. Слишком прозаично.
Дмитрий задумался.
– Это мысль. Да, для такого, как я – лучше дождаться действия яда и оставить бренное тело на высоте полёта. Вот это мысль!
Он подбежал к стюарду, сообщавшему в микрофон информацию. Дмитрий отобрал трубку и официально объявил на весь самолёт:
– Дорогая Мария, я был облит чёртовым соком. Похоже, скоро нам придётся сдохнуть. Я не сомневаюсь, что это произойдёт. Сейчас я, наверное, скажу ерунду: все эти годы я боялся сделать тебе предложение потому как был уверен, что Иосиф убьёт меня. Двадцать пять лет я боялся его, и у меня не было подходящего момента спросить тебя об этом. Согласна ли ты выйти за меня?
Мария впервые не побоялась выглядеть глупо и смешно.
– Да! – заорала она, изображая раскрепощение и непосредственность.
Мария была счастлива, как девчонка, ибо была уверена, что Иосиф не добавлял в напиток яд. Она засияла и была на седьмом небе от счастья. И – просто в небе. Ей самой было неловко от странных перепадов настроения от стыдливой скованности до лихорадочного веселья.
Самолёт пролетал над рекой Амур, что в переводе с французского означает любовь. Пассажирам неожиданно выпала честь быть приглашёнными на свадьбу знаменитых артистов. Теперь к играющим музыкантам присоединился весь оркестр из тридцати человек.
– Мне ещё никогда так оригинально не делали предложение! – улыбалась Мария.
Иосиф был не рад этим словам. Двадцать лет назад он тоже сделал Марии оригинальное предложение: то было на сцене театра, в присутствии тысячи зрителей. Тогда она согласилась выйти за Иосифа, но их отношения были недолгими.
– Прости меня, Йосечка! – протянула Мария.
– Прощаю, – ответил старик. – И прощаюсь. Но я не Йосечка. Я Йосенька, если быть точным.
Дмитрий и Мария закружились в свадебном танце, как двадцатилетние молодожёны. Они танцевали и пели красиво как никогда в жизни. Даже если Иосиф действительно отравил их, то он воскресил их души: из унылых, вечно депрессивных и искусственных людей Мария и Дмитрий превратились в счастливую пару. Пассажиры, как и прежде, снимали всё на видео.
Внизу от края до края расстилались белые облака, точно перина супружеского ложа. Лучшей и более торжественной свадьбы не вообразить. Иосиф подошёл к актёрам и тихо сказал:
– С праздником, ребята. Должен признаться: я не добавлял яд. Это было слабительное. Много слабительного. И сыворотка правды. Вы извините, если что.
За несколько секунд Дмитрий испытал весь спектр эмоций, какие были у людей со времён Адама. Мария улыбалась. Из счастливого жениха Дмитрий превратился в демона, словно сошёл с ума.
– Сукин сын. Лучше бы это было правдой! – полотенце съезжало с его голого тела. – Я хочу, чтобы тебя ели дьяволы. Нет, лучше пускай ты сам будешь дьяволом, поедающим себя. Какого дурака ты из меня сделал. Ты вонючий старый ублюдок!
Мария испугалась:
– Разве ты не знал, что это была шутка? Я думала, ты подыграл. Наверное, мы отравились в аэропорту.
– Дура, – сказал Дмитрий, – это всё из-за тебя, сука. Если бы не ты, тогда всего этого бы не произошло. Проклятый старик. Я уже не знаю, как мне жить. Всю мою жизнь ты контролируешь меня. Я дышу воздухом, который ты выдыхаешь.
Эти трое были в середине салона. Дмитрий подбежал к своему креслу и поднял со стола пустую бутылку. Он ударил ею об стол, и осколки разлетелись рядом с лицом Джека. Дмитрий, совсем голый, вернулся к Иосифу. В самолёте начались крики. Дмитрий держал горловину разбитой бутылки как нож, угрожая старику.
– Лучше я убью тебя и спасусь от мук. Спасу от этих мук и других людей. А потом и себя убью, чтобы освободиться и не мотать из-за тебя срок.
Джек подошёл сзади и обхватил шею Дмитрия левой рукой, а правой схватил его руку со шпагой из разбитой бутылки. Дмитрий выронил из рук осколок, и тот укатился под ноги пассажиров. Волосы его растрепались, упав на глаза. Седина стала ещё заметнее, и он уже выглядел старше лет на пятнадцать, чем вначале. Джек продолжал крепко держать его сзади. Было неловко прижиматься к голому мужчине. Дмитрий сказал старику:
– Я даже спокойно не могу уединиться со своей женщиной, как будто ты где-то рядом. Какая же ты скотина. Я всегда думал, что однажды ты убьёшь меня и это искупит мои грехи перед тобой. Но то, что ты сделал сейчас, – намного хуже.
– Правильно, – сказал ему Иосиф почти прямо в ухо. – Минуту назад ты был свободным, счастливым и всесильным. Ты был сверхчеловеком. Но сейчас ты превратился в зверя. Я только что убил в тебе сверхчеловека. А это намного серьёзнее, чем просто убить.
Пассажиры волновались и возмущались. Дирижёр остановил музыкантов. Пассажиры не верили, что такой фарс возможен в реальности. Всё перестало выглядеть продуманной пиар-акцией. Вера во что-нибудь святое в сердцах очевидцев угасла.
Шёл пятый час полёта. Белокрылый самолёт буравил ослепительную синеву, оставляя тень на белом пуховом ковре облаков. «Боинг» набрал почти максимальную высоту. Дмитрий почернел от гнева и вырвался из рук Джека. Он бросил Марию на грязный красный ковёр и схватился руками за её горло. Глаза его наполнились кровью. Но тело Дмитрия сразу же охватила судорога, и его затрясло. Он застыл и рухнул безжизненной статуей.
Мария, хрипло дыша, робко спросила:
– Это всё-таки был яд? – Она приподняла голову с пола.
Иосиф поднял Марию на руки, как спящую принцессу, и шепнул ей:
– Я тебя собственными руками создал из кучи гнилого картофеля. Все роли, что я тебе давал, могли стать блестящей визитной карточкой божества. Вместо этого ты стала фуфловой актрисой. Но сегодня я добился от тебя, чего желал. Теперь ты видишь, как ты гениальна. Ты не играла, ты жила. Это был не спектакль. Это был шедевр. Вот чего я добивался от тебя столько лет. Но почему актёры выполняют задачу идеально только под страхом смерти?
– Но я хотела думать, что ты пошутил.
Иосиф что-то ещё шепнул ей на ухо, и после этого Мария больше ничего не могла сказать. Она смотрела на Джека. Парень стоял в одной лишь грязной старой майке, с бледным лицом над окаменевшим Дмитрием. Последний взгляд Марии был направлен именно на Джека, и в этот момент глаза её застыли навсегда. Но не застыло ощущение укола от впившегося в Джека взгляда, словно она оставила в нём чёрный яд змеиного укуса. Он не понимал, что так перемалывало его изнутри, когда она смотрела на него. Иосиф положил её рядом с Дмитрием. Самолёт занял самый верхний эшелон над облаками. Солнце обильно вливалось в иллюминаторы, заполняя воздушное судно. Из-за этого «Боинг» вскоре начнёт постепенно погружаться вглубь небесного океана.
Часть 2. У Иосифа есть секрет
1
Самолёт вылетел примерно в полдень. И приземлился в столице тоже в полдень, но через восемь часов. Совершить посадку раньше, несмотря на ситуацию, пилоту не представилась возможность. Пассажиров почти до ночи не выпускали. Кто-то выходил с полицией для дачи показаний. Что касается Иосифа и Джека – к ночи их закрыли в одной камере. Джек таял в поту. Иосиф был сухой и спокойный. Вряд ли сейчас это было уместно, но он давал волю своей растекающейся философии.
– Я обещаю тебе, что к рассвету мы выберемся. Вдохни аромат бетона и железных прутьев. Если они, как струны арфы, звучали бы нотами великих произведений, тогда наказание для заключённых стало бы наслаждением – исцелением духа эстетикой искусства.
Джек ничего не ответил. Блаженный старик. Нашёл время для поэзии. Его витиеватые иносказания были поперёк горла. Песок в глазах, сосёт в желудке, в мягкую бы постель. Но кроме старого замызганного матраса у плачущей серой стены из удобств ничего нет. Ещё раковина и туалет без унитаза. Пахнет вокзалом. Джек стянул кепку с измокших волос, обтёр лицо и высосал соль из губ. Так легче обезболить жажду. Сегодня везде жарко, где ни появись. Здесь тоже. Веерным движением козырька Джек только обжигался. Он смуглый и красный, но в тёмной клетке он чёрен, как раб. Чёрный длинноволосый обросший раб. С большими ушами и носом. Раб собственного страха.
Сидеть и ждать. Делать нечего. И смотреть на старика, если духу хватит посмотреть на него при таком освещении.
Луч лампы пронзал пластиковые стенки бутылки и, как иглой, выжигал бетонный пол. Вода на дне вот-вот закипит. На купольном горлышке и на глянцевой лысине старика мелькали изогнутые отражения решётки. За ней, в коридоре, на облезлой кирпичной стене мигала лампа, выглядывающая из разбитого плафона, и вместе с ней мигало всё остальное.
После приземления Иосиф не сделал ни глотка. Почти все два литра выпил Джек. Он истекает потом; но старик сух, как красная речная долина. Он гордо сидел на матрасе, как на троне. Ему плевать, где сидеть, он везде как король. Джек по характеру нежный человек, но иногда его лучше не злить. Сейчас он хотел разбить лицо этому старику. Что-то заставляло его сохранять видимость вежливости. Но вежливость эта была прозрачнее воды; так и видно было, как в нём кипят чувства и он вот-вот задымится.
– Чего ты какой напряжённый? – спросил Иосиф. – Думаешь про меня всякую ерунду. Будь ты на моём месте, тоже поступил бы так же. Успокойся.
Джек и сам рад бы был успокоиться. Он измождённо осмотрел старика краем глаза. Прямо смотреть на этого убийцу под таким ужасным светом – духу не хватит. Иосиф застыл в злом и извращённом удовлетворении, и глаза его сверкали сабельными лезвиями. Страшный человек. Точно не разберёшь – это его внутреннее состояние, или это свет так играет. Джек насквозь мокрый, опирается спиной на решётку и светится в молниях лампы. Иосиф то исчезал, то появлялся в этих раздражающих мерцаниях. Лучше бы исчез и не появлялся.
Кажется, он приготовился говорить что-то занудное, но, по его мнению, очень интересное и необходимое.
– Представь… – Иосиф прислонился спиной к стене, не пожалев пиджак, и закинул глаза к потолку, расчерченному тенью решётки.
Джек вздохнул в ожидании утомительного нравоучения. Иосиф начал:
– Течёт маленький ручей, и впереди путь для него закрыт. Это увидел пастушок. Он захотел помочь и стал палочкой подкапывать русло. Он царапал твердь земли и вёл ручей к текущей неподалёку речушке. И неблагодарный ручей стал называть себя именем этой речки. А когда он впал в крупную реку, то задумал назвать и её своим именем, чтобы отметиться на картах мира. Пастушок немного подрос. И когда он купался в этой реке, его чуть не затянуло в воронку. За это Господь наказал тот ручей и превратил его в облако тумана. Вот такая история.
Джек спас этому философу жизнь. Дмитрий раскромсал бы его бутылкой. Значит, Иосиф в долгу. Но он говорил с таким наглым видом, будто оказал Джеку услугу – спасти себя. Старик упивался своим красноречием, как наслаждалась бы своей красотой перед зеркалом прекрасная дама. Зеркало для его самолюбования – трепетный страх Джека. Этот моральный садизм был свойствен Иосифу. Он сам не замечал, как поддавался соблазну такого бесчеловечного наслаждения. Будто это и не он вовсе.
Может, лучше было бы остаться на своём островке и не мыслить в мировых масштабах. Но такая перспектива не для Джека. Рука устала отмахиваться от приставучей мухи – жирная, как оса, она лакомилась его потом. Он выпил последний глоток из бутылки и швырнул её в угол. Заняться нечем, можно и поговорить с Иосифом. Это лучше, чем ничего.
– Разрешите сделать вид, что мне это интересно. Вы говорите и правда красиво. Притча, которую вы рассказали – она о том, как Бог отделил этот ручей от остальной воды в реке?
Иосифу вопрос понравился. Он не побрезговал прилечь. Тело устало за день. Надо же, ему хватает наглости чувствовать усталость на фоне произошедшего. Его не разносит в щепки изнутри. Возможно, это шоковое состояние. Если так, то какие моральные муки ждут его после, когда опомнится совесть? О, пламя запоздалой совести в разы горячее обычного костра. Но то, что он сделал, было не сгоряча. Это было продумано заблаговременно. И если бы у него и была совесть, то она уже пробудилась бы. Если нет, значит и сейчас пробуждаться нечему. Иосиф чуть расслабился на матрасе и ответил Джеку, как Бог отделил ручей от остальной воды и превратил его в туман.
– Ты спрашиваешь о ничтожных деталях, – сказал Иосиф. – Не смешивай поэзию и науку.
– А что ещё мне не делать? Я в этой дыре из-за вас, а вы сидите тут и умничаете. Мне было бы стыдно так себя вести.
Кто бы мог заранее представить, что путешествие обернётся такой картиной. С билетом ему повезло, да не довезло. Со слов Иосифа, они летели с какого-то фестиваля из Японии с пересадкой.
Старик ещё в самолёте поведал Джеку долгую, как мексиканский сериал, историю отношений с Марией и видел, как парень нервничает. Но рассказал он лишь общий сюжет. Иначе кто бы его слушал в такой ситуации. Это было, когда лететь оставалось ещё целых полпути. На ковре меж рядами кресел в это время валялись два тела, и на борту продолжались суета и истерики, но Иосиф был спокоен. Впрочем, если бы все вокруг были так же спокойны, он вышел бы из себя.
О себе Джек почти ничего не рассказывал. Иосиф не особенно умел слушать. Задаст вопрос, а сам иногда только краем уха слушает и мечет взглядами куда-то по сторонам.
Джек, хоть ничего и не должен был этому старику, почему-то жаждал его милости и одобрения. Странное желание, незаметно ведущее человека в тартарары без его ведома. Джек спросил, надеясь впечатлить старика:
– Извините за догадливость. Про пастушка и ручей – это вы к чему, вообще? Это вы и Мария?
– Нет. Она теперь облако. Почти.
– Значит, я почти угадал.
– Почти угадал, да, – Иосиф снова принял сидячее положение.
Он играл фазами лица в свете мигающей лампы. Его вид зависел от того, как он повернёт голову – от растущего лица к убывающему. Теперь лампа на время стабилизировалась и перестала мигать.
Иосиф повернул голову так, чтобы хорошо были видны его бюст и полное лицо. Любое, даже самое ничтожное освещение он умел использовать на все сто. Профессионал. Его голова снова заговорила.
– Они ещё живы. В саке, в этот напиток, я добавил кое-что вкусненькое. От этого наступает временная смерть. Вскоре они могли бы очнуться в морге, возродиться, так сказать. Но врачи уже произведут вскрытие до того, как они очнутся. Значит, я никого не убивал.
Фильм ужасов. Старик ликовал, видя реакцию Джека.
Как он любовался собой, когда говорил это! Чтобы похвалиться, иногда стоит пожертвовать какой-то тайной, случайно или умышленно. Какая муха укусила старика, чтобы рассказать такое? Если Джек проболтается полицейским, артисты могут быть спасены. Хоть в такие сказки, вероятно, полиция не поверит, но попытаться рассказать – это лучше, чем ничего. Теперь Джек боялся просто находиться рядом с этим человеком. Тот неподвижно сидел на матрасе и улыбался, как маньяк из триллера. Похоже, старик ещё не понял, что круто проболтался. Джек по-черепашьи втянул шею в плечи и задышал сдержаннее. Естественное право человека – право дышать – Джек ущемлял сам, поднося источнику страха, Иосифу, самого себя в виде жертвы на блюде. Он даже боялся моргнуть. Старик был непонятным и непредсказуемым. Джек боялся его, как барашек – судного дня. Казалось бы – пошли его к чёрту, и все дела. Чего его слушать и вымучивать к нему уважение? Но какая-то тошнотворная робость подавляла Джека. И Джек не мог справиться с этим чувством. Оно ему не нравилось.
2
По коридору, справа, бродил помидорообразный охранник с большими усами. Шаркал ногами без цели, но зато целеустремлённо чавкал. В животе у него урчало. Все звуки подчёркивались эхом.
Иосиф сильно устал физически, но был опьянённым и счастливым от эпически завершённого дела. В его счастье мелькала примесь удовлетворённой мести. Доволен как чёрт, будто прошёл Сахару и весь такой счастливый, полный жизненной силы, сидит и улыбается. Он по-прежнему оставался сухим. Немного заострённые уши и вытянутые затылок с подбородком. Демону не хватало рогов. Плутоватые глаза рентгеном сканировали Джека. Иосиф не сразу понял, что проболтался. Неуёмная страсть к самохвальству подвела его. Теперь Джек может спасти артистов, если охранник переварит сложность этой мысли.
Молчание. Джек что-то думает и смотрит по сторонам через решётку. Дыхание гуляет по стенам. Даже мысли эхом отражаются от них – они увеличивают их громкость и делают более явными. До Иосифа дошло, что он проговорился. И на секунду в его груди шевельнулся осколок досады.
Он растворил горечь досады несколькими нервными глотками воздуха. Потом кое-что понял. Гениальный человек гениален во всём. Иосифа озарило, что ему на руку то, что он рассказал об этом Джеку. Это боги поведали его ртом свою тайну. В этом пик эстетики, и это просто шедевр. Есть возможность поиздеваться над парнем и испытать его. Вряд ли он осмелится рассказать. Да и кто ему поверит? А если он не расскажет, что вероятнее всего, тогда станет соучастником убийства из-за бездействия. Каково будет совести Джека после такой безучастности. Иосиф обожал такие моменты – наблюдать, как люди выбирают между честью и трусостью. Для него это просто деликатес. Как же радовался Иосиф этой ниспосланной свыше болтливости!
Свет, снова замигав, захлестал по глазам. Больно смотреть такими глазами. Два идиота за решёткой. Один – социопат, другой – поддаётся и становится его жертвой, кормом для машины социопатии. Джек решил позвать полицейского.
Иосиф заподозрил:
– Ты думаешь, что их нужно спасти. Хочешь позвать охранника и всё ему рассказать?
– Я такого не говорил.
– Но подумал?
– А кто бы не подумал? – Джек с надеждой посмотрел туда, откуда доносились звуки шагов охранника. Он колебался. С этим стариком игры плохи: его месть незаметная, но меткая.
– Ты сейчас же передумаешь делать это, – Иосиф встал с пятна на матрасе и приблизился к Джеку. Он неторопливо притянул его за уши, и они коснулись лбами.
– Если ты хоть пикнешь, я сделаю так, что виновным в попытке отравления признают тебя, а после этого тебя запрут в дурдоме и высосут весь твой мозг. Понял? Я не шучу.
Такое не входило в планы Джека.
Иосиф отпустил парня и похлопал по плечу. Но во взгляде его было беспокойство.
Джек сам – тот ещё зверюга. Чего стоит только его внешний вид. Такого увидишь на улице – и язык не повернётся заговорить с ним. Но внутри он просто душка, напуганный ребёнок. Джек был в желтоватой, как обожжённая бумага, майке с разводами от пота, в тёмных неубиваемых джинсах и старой кепке. Куртка висела на прутьях решётки. Старик иронично оценил его вкус.
– Кстати, у тебя крутая бейсболка. Такие уже лет двадцать не выпускают. И что же на ней написано? «У.С.А. Калифорния». Ну как, тяжела дорога в Калифорнию? – сказал он нараспев.
Иосиф усмехнулся как-то горько и по-дьявольски. Смех был наглым, но он ничуть не смущался. Когда старик смеялся, его белые зубы сверкали, особенно клыки; жемчужные белки глаз отливались пьяным гранатом. Джек не подозревал, что в поисках лучшей жизни ему придётся оказаться с сатаной в одной клетке. Лев съедает сразу; сатана делает так, что жертва поедает себя сама так долго, пока не источит об себя зубы.
Джек спас жизнь этому убийце. Нельзя ли назвать это двойным преступлением?
Есть магнетизм и в физическом мире, и в мире характеров. Духовная химия. С каждым часом личность Иосифа неуклонно становилась всё более симпатичной Джеку, несмотря на то, что старик на самом деле ужасен. И он боялся этой необъяснимой и нарастающей привязанности. Ненавидел его, но тянулся к силе его личности. И сам себе не мог объяснить этого. Уверенность и воля старика подкупали Джека. Эти два качества покрывали недостатки Иосифа. Или это просто страх Джека так водил его за нос.
Джек спросил:
– Как вы поняли, что я собираюсь в Калифорнию?
– Я просто прочитал надпись на бейсболке и пошутил. А что, ты собрался в Америку?
Джек не задумываясь кивнул головой и пожалел, что теперь сам проболтался. Перевести это в шутку он не сообразил. Что тут сообразишь в такой жаре и на голодный желудок. Этому старику невозможно соврать: взгляд Иосифа прожигал парня, как муравья через лупу.
Шаги охранника приблизились. Они звучали, как аритмичный стук коридорного сердца. Джек процедил взгляд через решётку. Иосиф занервничал, но не подал виду. Ещё не хватало, чтобы этот сосунок сломал его планы с отравлением. Подумать только, они вернутся с того света и придут спрашивать с Иосифа.
Не было времени ждать. Он видел, что Джек в нерешительности и может проболтаться охраннику. Так оно и было. Парень колебался между двумя решениями: если сдать Иосифа, старик может отомстить; если промолчать, будет не по совести. Быть запертым в дурдоме и безгрешным или на свободе, но сильно грешным? Лучше – безгрешным и на свободе; но пока так не получается.
Иосиф мог бы сказать Джеку, что это была шутка, но это казалось ему безвкусным. Вместо этого он быстро и чётко сказал:
– Слушай. Если ты не скажешь никому, что они ещё живы, тогда у тебя будет всё. Квартира, деньги, работа мечты. Через месяц-полтора. Обещаю. А если расскажешь, тогда ты труп.
Джек похолодел.
– Не понял, – он грыз ногтями чешуйки ржавчины на решётке, – тогда почему вы рассказали мне всё это?
Охранник ничего не слышал и пока ходил в стороне. Иосиф слегка волновался.
– Потому что я люблю поиздеваться над чувствами. И люблю наказывать людей их самонаказанием. Так тебе понятно?
– Что за чушь. Вы рассказали мне тайну и покупаете у меня молчание только для удовольствия? Да вы же врёте. Такого не бывает.
– Не думай об этом. Рассказал – значит, так надо. Я знаю, что делаю. Да, они ещё живы. Ну, что скажешь?
Иосиф испытывал парня. О, он любит такие опыты!
Если Джек согласится – а куда он денется! – тогда грех отравления разделится как бы пополам. И в аду придётся гореть не вечность, а всего лишь половину вечности. Красота!
Череп Джека не выдерживал такого давления. Корысть тяжёлой каменной плитой давила на здравомыслие. Возможность обогащения за счёт лёгкого грешка бездействия. Ради предложенных богатств и из-за страха за собственную шкуру он готов расплатиться чужими жизнями. Но у него есть возможность позвать полицейских и сдать этого старика, если они поверят. И если, конечно, правда то, что Иосиф рассказал. Джек может их спасти или стать их вторым убийцей, если уступит старику. Не похоже, что Иосиф обманул. И даже если бы он всё это придумал, то и в этом случае Джеку было бы неприятно осознавать, что согласился с ним. Ведь Джек не знает точно, обманули его или нет. Это было бы таким же грехом, пусть даже только потенциальным.
– Да чего тут думать. Кто они тебе, эти две твари? – Иосиф говорил быстро. – Если бы не я, они давно бы уже спились. Я им продлил жизнь. Вытащил из грязи. Клянусь честью, что если я тебя обманываю, то перестану себя уважать. А в мире нет ничего такого, что стоило бы мне самоуважения.
Убедительнее не скажешь. Джек метался между двумя огнями – попытаться их спасти, или получить деньги и спастись самому. С одной стороны – это не его проблемы, и если бы он не летел с ними, то ничего бы не знал и не смог бы ничего изменить. Тогда какая разница?
Джек прихлопнул жирную муху на шее. Шаги в коридоре приближались и отдалялись. Как маятник. Но с каждым разом шарканья были всё ближе. Иосиф волновался, что охранник подойдёт и в это время Джек проболтается.
– Я думаю, что согласен, – сказал Джек. – Но я не понимаю, как можно вам верить? Странно, что вы мне это рассказали. Если вы меня обманываете, то я чувствую себя худшим из идиотов.
– Можешь чувствовать себя даже лучшим из них. Но я тебя не обманываю. Или ты меня считаешь идиотом?
Джек отрицательно помотал головой, скрыв мысль, что Иосиф может только выглядеть разумным человеком. Лучшие из социопатов очень убедительны и интеллигентны. Если бы сатана принял человеческий вид, то стал бы примером для подражания, допустим, главным священником или врачом, чтобы вызвать доверие. Старик говорил отчётливо, ясно и выглядел собранно. Он не терялся, не суетился, и это признак хорошего самообладания. Но что за игру он ведёт и что скрывает? Более непонятной ситуации не придумаешь. Глаза Джека лихорадочно бегали: можно сорвать джек-пот; но пока он был всего лишь потным Джеком.
Охранник ходил снова где-то в стороне, без точного направления, как корова в загоне. То шаркал, то шагал отчётливо. Чавканье не прекращалось.
Иосиф скрывал что-то более глобальное. Так казалось Джеку. Не может ведь такой взрослый и умный человек так глупо и по-детски себя вести.
– Скоро ты узнаешь многое, – Иосиф сменил тему разговора. – Ты точно не иностранец?
– Нет, – сказал Джек. – Я абсолютно русский.
– Абсолютно русских не бывает. Само слово «русский» не абсолютно. Откуда у тебя такое имя?
– Из прошлого.
Иосиф поперхнулся пустотой.
– А когда в последний раз ты видел своих родителей?
