Страница 1 из 3
В покоях было совсем мало света: тяжелые темные портьеры скрывали окна, а свечи почти догорели. Стояла духота – густая, липкая, пропитанная сладковатым запахом смерти и свечного воска. На роскошной резной постели под золоченым балдахином лежал старик. Серое лицо тонуло во взбитом шелке белоснежных подушек. Черты его были таковы, что сразу становилось ясно: мягкость никогда ни на миг не поселялась в них, а блеклые губы с запекшимися кровинками вряд ли умели искренне улыбаться. И все же в иссохшем лике его еще жила агрессивная, львиная красота – даже шапка седых волос с редкими вспышками смоли напоминала разметавшуюся гриву.
Вот верхняя губа судорожно дернулась, приподнялась, показывая желтоватые зубы. Старик слегка повернул голову, вперив вороний взгляд в спину молодому человеку в оранжевом берете – стоя перед мольбертом, тот ловко орудовал кистью, и лишь очень пристальный наблюдатель сумел бы заметить мелкую дрожь, сотрясающую руку художника. Ему, несомненно, не доставало освещения, но страх перед умирающим стискивал горло покрепче веревки палача и не дозволял просить даже о таком пустяке, как открытое окно.
Старик хрипло рассмеялся: робость придворного живописца доставляла ему подлинное удовольствие – даже сейчас, в полушаге от мертвенного забвения, он был способен повелевать! Немощь изъеденного недугом тела ничуть не укротила дух – жестокий и властный. И в столь жалком состоянии он внушает ужас подданным! Старый король глубоко вздохнул и закашлялся, подавившись приторной духотой, заполнившей легкие.
Художник, коего, к слову, звали Кассио, напрягся до судорог в лопатках, но не обернулся, сосредоточив все свое внимание на весьма странном задании государя: Киннан III повелел ни много ни мало – написать его портрет в полный рост, причем писать следовало именно в королевских покоях и не глядя на умирающего. К тому же надо исхитриться успеть завершить работу до того, как владыка Дангара испустит дух. Кассио недоумевал, к чему такие сложности, и совершенно не представлял, как предугадать наступление скорбного момента. Стоит ли удивляться, что живописец чувствовал себя весьма неуютно и изо всех сил поспешал, стараясь как можно скорее избавиться от неприятной обязанности, возложенной на него государем?..
Монарх прикрыл глаза: тени стали явственней – он не видел их в полумраке залы, но чувствовал, как они тянутся к нему из всех углов. «Нет уж, вам придется остаться без добычи! – Злорадно подумал Киннан. – Я не тот, с кем просто справиться, у меня свои планы!»
Будто возражая, на краешке его сознания обозначился силуэт, запрятанный в темные складки мантии, – он неуклонно приближался, различимый даже через закрытые веки.
– Мой господин, – слова скатились в ухо почтительным шепотом.
Киннан заставил себя сконцентрироваться на этом голосе – низком, с царапающей хрипотцой и в то же время по-женски мелодичном.
– Леди Глэйм, – признал он посетительницу, вошедшую через потайную дверь. – Все ли готово?
– Да, ваше величество. Гонцы к принцу Роланду отправлены. Полагаю, к завтрашнему полудню он будет в замке. Однако не торопите ли вы события?
– В самый раз, – проговорил король и неожиданно резко приподнялся, уставив в лицо женщины жадный черный взгляд, – ты принесла ее?!
Леди Глэйм извлекла из свободно ниспадающего рукава небольшой округлый предмет, пахший воском и жженым тростником, в другой руке у нее оказался свиток.
– Магическая печать, – протянул Киннан и удовлетворенно откинулся на подушки, стараясь не замечать плывущий к нему силуэт в ореоле мерцающей синевы. – Действуй, да поживее, – коротко приказал король, – время выходит!
Леди Глэйм покосилась на спину художника, который, казалось, полностью погрузился в свою работу, точно действо, разворачивающееся за плечами, нисколько его не занимало.
– Тратишь драгоценные минуты, – отмахнулся умирающий, – каждый делает то, что должно. Ты. Делай. Своё.
Женщина кивнула. Шелестя складками одеяния, она прошествовала к ближайшей свече и грела на огне магическую печать до тех пор, пока та не стала тягучей, словно медовая патока. Леди Глэйм прикрепила печать к свитку и смотрела, как та в отсвете свечи обретает зловещий буро-красный оттенок и растекается, будто выпущенная из вены кровь. Внезапно печать заискрила, документ моментально оказался опутанным множеством сверкающих нитей. Леди Глэйм протянула пергамент государю. Тот последним усилием вжал в застывающую массу большой палец правой руки, прошептал:
– Воля моя изъявлена, колдовской печатью запечатана – чему быть – тому сбыться, чему не быть – не сложиться! Слов моих не превозмочь, тайну знает только ночь!
Печать обожгла руку жаром. Киннан слабо вскрикнул, и этот вскрик моментально растворился в сухом потрескивании догорающих свечей. Король сфокусировал взгляд на единственном ярком пятне в комнате – оранжевом бархатном берете художника – и рухнул на подушки.
Черный силуэт вынырнул из своей мантии, сотканной руками тьмы, наклонился низко-низко и овладел сознанием монарха: синеватое свечение отразилось в смоляном зеркале навеки замерших глаз.
Кассио размашисто нанес последний мазок на холст.
Леди Глэйм перехватила запечатанный свиток и снова запрятала в глубине рукава.
Король не дышал.
Художник снял берет и понурил голову:
– Государь опочил, – скорбно объявил он.
– Воистину, – холодно согласилась леди Глэйм, безучастно глядя на застывшее неживое лицо владыки. – Я распоряжусь насчет траурной церемонии и погребения, – добавила она, скользя к выходу, – а вам, дорогой Кассио, стоит поторопиться: согласно повелению государя, утром его портрет уже должен украшать тронный зал, ибо король не намерен надолго покидать своих подданных.
Королевский замок был виден издалека: шпили его башен стремились в высоту столь настойчиво, будто желали перерасти самую высокую горную вершину. В свете полуденного солнца мраморные стены казались ослепительно-белыми, а окна вспыхивали золотыми огнями. Кое-где в белизну врывались сочные зеленые оттенки великолепного сада. Сад этот выглядел причудливо: он располагался на нескольких уровнях, опускаясь каскадом к самому подножию замка, и походил на вьющуюся изумрудную ленту, расшитую цветными нитями, – то радовали взгляд многочисленные клумбы и плоды.
Замок располагался как бы в горной нише, по обе его стороны с хребтов летели вниз речные потоки, и оттого королевскую резиденцию в народе прозвали «Белым Дворцом меж двух водопадов». Водные брызги орошали сады, и они никогда не страдали от засухи.
Не доезжая нескольких метров до замка, Роланд остановился, чуть привстал в стременах и прикрыл глаза козырьком ладони, любуясь открывшейся картиной: он успел почти позабыть сказочную красоту отчего дома. Аромат цветов, смешиваясь с прозрачным запахом летящей воды, ласкал обоняние, извлекая на свет чувства, глубоко запрятанные в тайниках души. Они вспыхивали одно за другим, как капли, поймавшие солнечное отражение.
Последний раз принц посещал столицу лет пять назад. Впрочем, и в прежние наезды Роланд не задерживался здесь более чем на пару дней – так желал отец, запрещавший сыну без особой нужды наведываться в замок.
Отец…
Юноша опустился в седло. Сердце билось ровно, птица печаль не уронила в душу ни одного пера со своих крыл. Сказать по правде, Роланд скорее испытывал облегчение. И его едва ли можно осудить: принца отослали из родительского дома в дальнюю приморскую резиденцию сразу же, как только он появился на свет. За все свои двадцать пять лет Роланд вряд ли обменялся с отцом и сотней слов. Киннан III недаром слыл жестоким правителем, но его отношение к собственному наследнику было совершенно непостижимо даже для самых приближенных вельмож.
– Не по себе, верно? – Черноволосый молодой человек в синей тунике в тон глаз и сером дорожном плаще примерно одних с принцем лет придержал коня, идя вровень с принцем. – Ты поэтому не спешишь?
Роланд кивнул и пожал плечами:
– На погребальную церемонию мы все равно опоздали. А точнее наше присутствие там и не требовалось, так что торопиться нет нужды.
Получив весть о близящейся кончине государя, принц немедленно пустился в путь. Он наотрез отказался от подобающей наследнику престола пышной свиты, взяв с собой лишь ближайшего и, по правде говоря, единственного друга, разделившего с ним все тяготы изгнания, – Виррейн вырос вместе с принцем. До сих пор молодой человек не мог уразуметь, с чего вдруг ему, круглому сироте без роду без племени, не знавшему ни отца, ни матери, выпала высокая честь воспитываться вместе с королевским сыном.
– Что ж, – заметил, помолчав, Виррейн. – Не стану делать вид, будто я скорблю. А ты зато сможешь теперь беспрепятственно исполнить желание своего сердца. Небеса свидетели: вы оба это заслужили!
Роланд улыбнулся, хотя момент не очень подходил для радости, и сжал в пальцах медальон с портретом леди Эллинет.
Замок как бы парил над землей – к нему вели две сотни ступеней, вырубленных в камне неизвестно для чего: никто б не стал давать себе столь серьезную физическую нагрузку, тем более что по обе стороны от них поднималась вверх мощеная серебристо-черной плиткой дорога, вполне удобная для лошадей. К тому же у подножия замковой горы гостей поджидали искусно вырезанные деревянные ладьи – стоило лишь ступить в них, и ладьи поднимали посетителей прямиком к воротам.
Скорее всего, лестница имела иное назначение: через каждую пару ступеней красовались каменные статуи, изображавшие древних правителей Дангара. Вероятно, по замыслу мастеров это должно было указывать на их прижизненные склонности, ибо кто-то стоял, уперев очи в фолиант, кто-то напряженно всматривался вдаль, сжимая рукоять меча, а кто-то попросту сидел на ступеньке, свесив ноги, и предавался мечтам. Вот уже не одно столетие изваяния были немыми участниками целого ряда событий, наблюдая их из каменной галереи предков…
Роланд и Виррейн подъемный транспорт проигнорировали, отдав предпочтение лошадям, и мерно покачивались в седлах под звонкий цокот копыт.
Кованые ворота Белого Дворца были гостеприимно распахнуты: принца ждали, и, кажется, с нетерпением. Двор запрудил народ, облаченный в одежды темных оттенков. По древнему обычаю, когда король Дангара уходил в мир иной, все королевство на два месяца погружалось в траур. Запрещалось громко смеяться и носить яркие цвета (впрочем, сей запрет не касался драгоценностей), а любые празднества и увеселения откладывались. Поэтому приветственных выкриков не последовало, однако в них не было нужды: лица людей говорили куда красноречивее.
Лишь только Роланд спешился, как оказался в объятиях высокого статного человека. Несмотря на преклонные годы, лицо его не утратило живости, карие глаза таили искру – даже потяжелевшие морщинистые веки не могли скрыть проницательного взгляда. Серебристая седина обильно усеяла подбородок и виски, резко контрастируя со смуглой кожей лица.
– Добро пожаловать, ваше высочество! – Во всеуслышание объявил он, а затем, перейдя на отеческий шепот, ласково проговорил, – Наконец-то ты дома, мой мальчик!
– Гедеон! – Принц крепко обнял старика, одного из очень немногих людей, за которых без колебания отдал бы жизнь.
Гедеон занимал должность первого министра и главного советника короля, а еще именно он вырастил и Роланда, и Виррейна. Если б принц мог выбирать, то с готовностью назвал бы своим родителем министра, пусть даже ради этого пришлось отказаться от престола. Для Виррейна же советник был и отцом, и наставником, и примером для подражания, а потому юноша с болью отметил, как Гедеон постарел, – государственные дела и придворная жизнь порядком его изнурили…
– Мы рады приветствовать вас обоих, – с теплотой произнес первый министр, – положив руки на плечи своим воспитанникам.
Стоявшие за его спиной члены Королевского Совета были куда более сдержанны в выражении эмоций и лишь почтительно поклонились принцу, игнорируя его низкородного спутника. Роланд собрался было выразить недовольство по данному поводу, однако Виррейн незаметно коснулся его плеча и взглядом дал понять, что эта ерунда не стоит внимания.
Молодой человек прошествовал следом за принцем и Гедеоном в замок сквозь калейдоскоп лиц и выражений, полных горячей надежды на перемены к лучшему – никто не пытался скрывать своей радости от кончины Киннана, невзирая на траур: народ с нетерпением ждал момента, когда на трон взойдет новый король.
Роланда, без сомнения, ожидали долгих два месяца: ему предстояло вникнуть во все дела, ознакомиться с текущими вопросами и нерешенными проблемами, коих в Дангаре, как оказалось, полно, ибо Киннан за последние годы совсем забросил королевство. Если бы не первый министр, всей душой радеющий за благо государства, принц унаследовал бы разруху и пустую казну. Последний момент его особенно озадачил. Роланд в первый же вечер запросил у Хранителя казны лорда Коэна расходные книги и с удивлением узнал, что отец тратил огромные суммы. Но цель этих трат была не ясна. Каждая строчка заканчивалась печатью с королевским гербом без каких-либо указаний.
– Что сие означает? – Поинтересовался Роланд у лорда Коэна, вызванного на беседу.
– Не могу знать, ваше высочество, – с почтительным поклоном ответствовал Хранитель. – Мне не дозволено требовать отчета у государя, а он не имел обыкновения объяснять свои повеления.
– И все же вы не могли не заметить некоторые странности: например, тот факт, что отец особенно много денег расходовал в последние года три, до этого времени записи мало отличаются одна от другой.
– Совершенно верно, – согласился лорд Коэн. – Однако я привык не озвучивать свои мысли вслух, ибо вспыльчивость короля известна далеко за пределами Дангара. Уверен, вы поймете мое желание не окончить жизнь в петле или жарясь под солнцем пустыни.
Роланд хмыкнул, сведя к переносице темные брови: очевидно, копать здесь бесполезно – казначей, как и все остальные, слишком боится Киннана. И после смерти его призрак зловеще реет над королевством, внушая ужас всем и вся…
– Но у вас есть хотя бы предположение, куда утекло столько золота? Великое Солнце! Да за него можно целое государство купить вместе с подданными! – Принц пристально наблюдал за реакцией Хранителя казны и заметил в нем некоторое смятение.
Тот, пытаясь спрятать глаза, замер в поклоне:
– Простите, мой господин, я ничего не знаю. Могу лишь смиренно просить вас проявить милость, если вы видите мою вину. Я готов сию минуту оставить свой пост, коли вы сочтете это необходимым.
«Ничего себе!» – мысленно воскликнул изумленный Роланд. Он уже понял: из разговора не извлечь зерна, а от словесной шелухи толку мало. Даже если лорду Коэну и известно нечто любопытное, на устах его печать молчания – виной тому страх или нечто другое, не столь уж важно. Вслух принц заверил казначея, что вполне удовлетворен его службой и отпустил с миром. Сам же подошел к окну и залюбовался южным краем неба. Звездные барашки уже окружили лунного пастушка: тот подсчитывал стадо, не забывая одаривать засыпающий Дангар холодным серебром своего света. Море шумно волновалось где-то вдали: его не видать из замка, а жаль – Роланд любил волны, они спели ему столько колыбельных…
Он глубоко вдохнул: хорошо, что существует час, когда можно сбросить с плеч заботы, отложить их, как неизбежную, но надоевшую вещь. Пальцы снова потянулись к медальону, с которым принц не расставался:
– Потерпи еще немного, Элли! Уже совсем скоро мы будем вместе! И никто больше посмеет назвать наш союз недостойным!
– Ну, расскажи мне, как ты? Потешь старика! – Гедеон приветливо улыбался молодому воспитаннику, поудобнее устраиваясь на бархатной подушке кресла.
– Что рассказывать? Ничего нового не случилось с того момента, как ты гостил в нашем замке у моря!
Вечер в компании наставника умиротворил Виррейна. До сих пор он чувствовал некое напряжение, висящее в воздухе: кончина короля, прибытие ко двору, встреча Роланда – все это казалось ему ненастоящим, странной декорацией. Словно события были кем-то заранее подготовлены и к чему-то вели, а принц и сам Виррейн – просто фигуры на шахматном поле, подвластные чужим манипуляциям. Это юноше совсем не нравилось, оттого-то он частенько хмурился, всматривался в каждого, кто попадался ему на пути, ища подвох…
Его красивое скуластое лицо с налетом высокомерия отталкивало людей, но на деле служило лишь защитой безродному найденышу, который мало от кого слышал доброе слово. Знать взирала на него с высоты своего величия, Виррейн отвечал тем же и перестал замечать, что выражение, нацепленное им от безысходности, почти приклеилось, как маска, которую с каждым разом все труднее снимать. Лишь в обществе самых близких – принца и первого министра – молодой человек позволял себе быть таким, какой он есть.
Сейчас Гедеон и Виррейн сидели у очага, наслаждаясь обществом друг друга. В окна мягко лилась ночная чернь, но не смела подступать слишком близко, напуганная теплым танцем огня. На столике между мужчинами стоял серебряный поднос с двумя кубками и кувшином с самым лучшим вином, а дангарские вина славились по всем миру!
– Через два месяца Роланда коронуют, – произнес первый министр, будто ставя галочку в списке неотложных дел, – но прежде ему предстоит сочетаться браком!
– Ну, за этим дело не станет, – благодушно усмехнулся Виррейн, щуря глаза на пламя и делая глоток. – Полагаю, если б не траур, наш будущий государь женился бы хоть завтра.
Гедеон засмеялся:
– Да уж, за него я спокоен: из леди Элли получится прекрасная спутница жизни. А вот ты, мой друг, имеешь ли сердечную склонность? Тема деликатная, однако, думаю, могу поинтересоваться: как-никак я твой названный отец.
– Жаль разочаровывать тебя, но моя душенька спокойна, и никто ее не бередит.
– Хм, мне странно это слышать, ибо я вижу, сколько нежных взглядов разбивается о броню, выкованную в кузнице твоих сомнений, – лукаво подмигнул министр. – Ты хоть замечаешь, как красавицы Дангара смотрят на тебя?
– Как на сорняк, который случайным ветром занесло в королевский розарий, – фыркнул Виррейн, не видевший себя в роли завидного жениха.
– О, мой мальчик, если б ты только знал, как неправ! – С неожиданным отчаянием вдруг воскликнул Гедеон.
В его голосе слышалось страдание, словно старик не мог простить себе давний грех, который мучил его с каждым днем все сильнее. Юноша встревожился, взглянул на своего наставника:
– О чем ты говоришь?
Старческую руку скрутил спазм, бокал накренился, и рубиновая жидкость выплеснулась на зеленую с золотом тунику, расплывшись мокрой кляксой у сердца. Виррейн затряс головой, пытаясь не пустить рвущийся в мысли образ кровавого пятна…
– Ты должен знать, мой мальчик, должен знать, – будто в забытьи бормотал Гедеон. – Но сейчас я слишком устал.
Молодой человек бережно подхватил его под руки и помог прилечь.
– Я возлагаю на тебя большие надежды, – прошептал первый министр, всегда уважавший ясный ум своего воспитанника. – Тебе предстоит занять мое место, потому что без твоих советов Роланд не справится…
– Мы поговорим об этом в другой раз, – Виррейн успокаивающе похлопал старика по предплечью, – к тому же мне кажется, ты рано собрался на покой.
Гедеон кивнул, снял сдавивший голову золотой обруч, чуть влажный от выступившего пота:
– Ступай, сынок, – проговорил он, закрывая глаза. – Отдохни. Всем нам потребуются силы.
Виррейн с поклоном удалился, но его не оставляло ощущение, что наставник чуть было не раскрыл давний секрет, причем, судя по всему, не очень-то благовидный.
Когда следующим утром принц спустился в тронный зал, то обнаружил, что основные члены Королевского Совета уже там. Помимо первого министра, его ожидали лорд Коэн, лорд Дин, лорд Элидар и леди Глэйм, облаченные в длинные черные с золотом одежды. Все они поклонились его высочеству и выстроились у трона, стоявшего на небольшом возвышении. Это означало, что Роланду надлежит занять место владыки Дангара. Он молча прошествовал к трону, надеясь, что никто не замечает, насколько неприятные ощущения его одолевают. Принц от души пожалел, что Виррейн отказался составить ему компанию.
– Ты ведь станешь главным советником и первым министром! Почему бы не включиться в обсуждение насущных вопросов? – Роланд попытался надавить на чувство долга, но не сработало.
– Возможно, – лениво откликнулся друг и весело подмигнул. – Однако пока я всего лишь твой оруженосец, коему нечего делать в обществе столь знатных особ. Придется тебе самому воевать с демонами в лице твоих будущих придворных!
– Зубоскалишь? Не поможет! Все равно часть проблем я свалю на тебя – не одному ж мне расхлебывать последствия загадочной отцовской расточительности!
Виррейна угроза не напугала, он лишь слегка склонил голову в знак согласия, прижал правую ладонь к левой стороне груди и пафосно изрек:
– Воля ваша, мой государь!
И Роланду пришлось встречаться с советниками одному. Удивительно, но он чувствовал себя так, словно оказался в стане врага. Если б не Гедеон, юноше вообще б захотелось сбежать на край света! Впрочем, Роланд тут же одернул себя: подобные мысли пристали рабу, но не наследнику престола.
– Благодарю вас, господа, сударыня, что взяли на себя труд так быстро ввести меня в курс дел. – Сказал принц, подавляя желание сразу же объявить о роспуске членов Совета, и осекся: с противоположной стены на него смотрел… Киннан III собственной персоной! Портрет в полный рост вызывающе поблескивал золотой рамой, настойчиво привлекая к себе внимание. Старый король представал перед зрителями во всем своем великолепии и роскоши одеяния, властная жестокость читалась в каждой черточке его лица, глядела из черного омута глаз. Даже будучи всего лишь изображением, он подавлял любого.
Роланд не сдержался:
– Что это такое?!
– Портрет, Ваше высочество, – почтительно сообщила леди Глэйм, но острый взгляд ее полоснул, как стилет.
– Вижу, сударыня, – принц уже взял себя в руки и смерил ее суровым взором. – Позвольте указать вам на неуместность вашего сарказма. Мне любопытно узнать, откуда портрет взялся и почему он висит здесь, а не в Зале предков?
– Такова последняя воля покойного короля, – с подчеркнутым смирением доложила леди Глэйм, но юноше снова не понравился ее тон.
– Полагаю, мы могли бы обсудить более важные вещи, нежели картина, – дипломатично вмешался лорд Элидар. – Например, коронацию.
– Прежде коронации нужно совершить свадебный обряд, – заметил лорд Дин. – Времени на подготовку хватает: за два месяца должны управиться!
– Времени не так много, как вам кажется, сударь, – леди Глэйм несколько возвысила голос и удовлетворенно улыбнулась, отметив, что все взгляды притянулись к ней, а принц из последних сил держит в узде свое раздражение.
– Ведь нужно успеть снарядить посольство в Снауланд, что не быстро, – продолжила женщина, – прибавьте к этому многие дни пути: путешествие по морю туда и обратно займет не меньше месяца…
– Не отклонились ли мы от темы? – Прервал говорившую Роланд. – К чему вы завели речь о северном княжестве? Я не собираюсь отправлять к тамошнему правителю никакого посольства, ибо не вижу в том надобности!
– О, надобность имеется, и еще какая! – Возразила леди Глэйм. – Свадьбу не сыграть без невесты…
Все эти недомолвки порядком злили принца: осточертело наблюдать, как советники переглядываются и перебрасывают друг другу обрывки изречений, точно его тут вовсе нет! Не успел прибыть во дворец – и на тебе: сплошные тайны, секреты, поручения! Роланда внезапно посетило странное чувство, будто он лишний и в тронном зале, и среди этих людей.
Киннан на портрете ухмыльнулся, подтверждая выводы сына… Наследник престола разъярился окончательно.
– Невеста у меня есть, – твердо объявил Роланд, заставив себя оторваться от созерцания отцовского лика. – Леди Эллинет. Завтра же я представлю ее народу Дангара как свою будущую супругу и королеву.
– Прошу прощения, мой господин, – и принц поморщился (опять вкрадчивый голос леди Глэйм бросает ему вызов) – Но вы не сможете осуществить ваше намерение.
– Неужели? – Вскинулся принц. – И кто же мне помешает? Не вы ли, сударыня?
– Ах, мне, право, жаль, если я дала вам повод так думать, ибо мой долг и самое горячее желание – быть вам полезной. Просто ваша суженая находится далеко отсюда, и, уверяю вас, это не леди Эллинет. Мне крайне неловко, что я вынуждена сообщить вам это в высшей степени неприятное известие, – велеречиво молвила женщина, повернув к наследнику престола узкое бледное лицо с легким оттенком синевы из-за расположенных слишком близко к коже вен. Длинные чуть раскосые глаза ее, густо подведенные черной тушью, сузились – темные прорези в белесой ткани лица.
От такой наглости Роланд лишился дара речи. Пока он собирался с мыслями, намереваясь поставить советницу на место, та взяла с подставки под портретом черный кованый ларец. Внутри на алом бархате лежал пергаментный свиток, запечатанный багровой печатью и опутанный сияющими нитями таким образом, будто его обернули в паутину.
– Настало время предъявить вам завещание Киннана III, – торжественно провозгласила леди Глэйм.
– Завещание?! Какое завещание? – Теперь изумление выказывал Гедеон. – Если оно действительно есть, почему я, первый министр королевства, ничего не знаю об этом?
– Могу предположить, что государь попросту не успел поставить вас в известность, – пояснила женщина. – Документ был составлен буквально за час до его кончины. Поблизости оказалась только я, и мне выпала честь озвучить последнюю волю его величества.
Гедеон недоверчиво хмыкнул, предчувствуя неприятности. Принц уловил настроение наставника и встревожился: он-то хорошо знал, что представляет собой его отец, и не сомневался в подтексте. Но услышанное повергло его в шок: король Киннан обязал сына выполнить одно условие – взять в жены снауландскую княжну Рианну. Лишь вступив с нею в брак, принц получал полное право занять престол.
– Рианну? – Повторил Роланд. – Вы, должно быть, шутите?
Пораженный не меньше своего воспитанника Гедеон взял у леди Глэйм пергамент и внимательно перечитал. То же действо повторили все присутствующие и подтвердили справедливость слов советницы.
– Господа, сударыня, – произнес первый министр, – прошу вас оставить нас. Мне кажется, будет лучше, если я поговорю с его высочеством наедине.
Просьбу выполнили охотно: благородные лорды растерялись от неожиданно свалившегося завещания, лишь леди Глэйм испытывала злую радость – мальчишка никогда не вызывал у нее симпатии, да еще собрался сделать главным советником безродного сироту, которого притащил с собой в столицу. Немыслимо! Унижение принца усладило душу женщины, как ложка меда стакан воды.
Оставшись с Гедеоном, Роланд выпустил на свободу свой гнев:
– Этого не может быть!!! Скажи, что мне все снится! Как отец посмел распоряжаться нашими судьбами – моей и Элли?! Неужели я должен последовать его нелепому указанию?!
– Увы, мой мальчик, – первый министр печально покачал седой головой.
– Но отец мертв! Разве не в моей власти отныне поступать так, как хочу я?
– Я понимаю твою ярость. Однако ты и сам знаешь: по дангарским обычаям последняя воля покойного священна и подлежит обязательному исполнению, а завещание, несомненно, написано рукой короля – его почерк я узнаю всегда. Но дело не только в нем. Документ запечатан магической печатью…
– И что?
– Она призвана контролировать неукоснительное выполнение всех пунктов завещания, в противном случае на твой род падет проклятие. Ее нельзя обмануть и невозможно сломать.
Роланд уронил голову на руки, в груди его бесновалась бессильная злость. Следовало ожидать: Киннан не был бы собой, если б не умудрился диктовать правила даже из гроба!
– А как же Элли? – Обреченно спросил принц.
– Ну, согласно документу, ты можешь жениться на леди Эллинет, но тогда вы оба будете изгнаны из королевства без права возвращения, причем путь в Дангар окажется заказан не только вам, но и вашим потомкам. Трон в этом случае перейдет к твоему кузену Лайнеллу из Рока.
– Что?! – Взревел Роланд, – Лайнеллу?! Да он же непроходимый болван! Лайнелл даже верблюдом не способен управлять, не то что королевством! Он просто-напросто погубит Дангар!
Советник беспомощно развел руками.
– Гедеон, тебе не кажется, что это слишком даже для отца?
– Ты прав. Но я думаю, что его целью было лишить тебя малейшей лазейки. Рианна и трон, либо любимая тобой леди Эллинет и изгнание плюс заведомое падение королевства…
– То есть при кажущемся наличии выбора на самом деле его у меня нет! – Подытожил, горько усмехаясь, принц. Элли неумолимо ускользала, а он ничего не мог предпринять, чтобы удержать любовь всей своей жизни.
– Есть еще кое-что, – осторожно добавил первый министр. – Насколько я понял, король рекомендовал будущей королеве в качестве фрейлины… как раз леди Эллинет. В благодарность за ее преданность короне…
Роланд бросил на Гедеона дикий взгляд и сорвался с трона. Идя к двери, он с ненавистью посмотрел на портрет и чуть не споткнулся: изображение опять скалилось – зловеще и с довольством! Принц моргнул: нет, показалось – ярость застилает взор, искажая суть вещей!
Он летел по коридорам, быстрее пущенной из лука стрелы.
– Где Виррейн?! – Рявкнул он в лицо первому попавшемуся прислужнику.
– Я точно не знаю, но, кажется, его милость на ристалище, – пролепетал парнишка, напуганный полубезумным взглядом принца.
Ристалищем дворцовая прислуга называла один из задних дворов, смотревших прямиком в горную стену с зеленой лавиной сада. Там королевские воины и стражники обычно тренировали свое мастерство. Именно этим сейчас занимался и Виррейн: когда принц ушел беседовать с членами Совета, юноша решил, что пара-тройка упражнений ему не повредит. К тому же таким образом можно было избежать нежеланных встреч с придворными вельможами, которых воспитанник Гедеона на дух не выносил.
Роланд нашел своего друга в момент, когда тот оттачивал навыки обращения с мечом и невольно притормозил, восхищаясь его ловкими четкими движениями.
Виррейн легко усваивал боевую науку: можно было подумать, что искусство владения оружием у него в крови – ему беспрекословно подчинялась любая сталь, будь то меч, кинжал, копье или топор. Вот и сейчас он весь словно растворился в выпадах и атаках, являя единство грации и силы. Виррейн ничего не замечал вокруг: ни своего наперсника, ни стайку дам, застывших на верхней галерее и взиравших на него с кокетливым восторгом.
Зато их заметил Роланд и усмехнулся: напрасно Вир полагает, будто он никому не интересен. Сам принц тоже прекрасно управлялся с оружием, однако Виррейн в этой области по праву считался настоящим виртуозом – он сделал бы честь любому королю и любой армии. Так что принц охотно уступал другу пальму боевого первенства.
Наконец Виррейн окончательно взмок и приостановил свою воинственную деятельность, в зону его внимания сразу же попал Роланд. Он отсалютовал принцу мечом, заметил зрительниц и отвесил им холодный церемонный поклон: дамы захлопали ресницами, заулыбались, однако ответной улыбки не дождались.
– Айсберги северных морей ничто, по сравнению со льдом твоего сердца, – цветисто высказался Роланд, приветствуя друга.
– Вероятно, так и есть, – ответил Виррейн, утирая рукавом лицо, и отвернулся, не желая углубляться в тему.
Загорелая кожа его влажно блестела от пота, черные пряди прилипли ко лбу, вискам и затылку. Синюю тунику сплошь покрывали темные пятна телесной влаги. Женщины на галерее не торопились расходиться, усиленно смотрели юноше в спину в тщетной надежде разжиться хотя бы одним взглядом, но Виррейн так и не обернулся.
– Боевой пыл в тебе не угас? – Спросил вдруг Роланд.
– Нет, думаю, еще на пару упражнений меня хватит, – криво улыбнулся Виррейн, понимая, куда клонит друг.
– Тогда защищайся! – Принц взял поднесенный слугой меч, примерился к рукояти и атаковал приятеля.
Лезвия схлестнулись, наполнив воздух звоном. Дамы жадно наблюдали за схваткой, пытаясь угадать, чья возьмет. Оба молодых воина выглядели великолепно – трудно было стать на сторону кого-то одного из них.
Воспитанник Гедеона удивился тому, как яростно набросился на него принц: точно внутри Роланда бушевал шторм, жаждавший топить корабли. Однако Виррейн отбросил рассуждения до поры, сосредоточившись на ходе боя и наслаждаясь напряжением в мускулах.
Через пару часов, когда солнце почти вплотную подкатилось к горизонту, оба приятеля свернули боевые действия.
– Благодарю, – отдышавшись, произнес Роланд и улыбнулся. – Мне надо было выпустить пар.
– Полагаю, что-то произошло в тронном зале, – проговорил Виррейн, принимая из рук слуги полотенце. – И кого, интересно, ты столь страстно желал разрубить на части? Искренне надеюсь, что твой царственный гнев направлен не на меня…
Роланд помрачнел:
– Мне нужен твой совет. Я ко многому был готов, но такого коварства не ожидал.
– Если дашь мне полчаса времени, я приведу себя в порядок и буду целиком и полностью к твоим услугам.
Принц согласно кивнул:
– Мне тоже не помешает переодеться. Жду тебя в своих покоях.
Очаровательные зрительницы, поняв, что бой не возобновится, покинули галерею. Все, кроме одной. Она с самого начала пряталась в тени, ибо не хотела попасться на глаза ни принцу, ни его другу. Леди Эллинет выступила на свет, едва действующие лица разошлись. По причине траура она облачилась в темно-фиолетовое платье с длинными прорезными рукавами, не скрывавшими ее тонких смуглых рук. Талию стягивал золоченый поясок. Прохладный шелк мягко струился по нагретой солнцем коже и дивно оттенял фиалковые глаза девушки. Ее длинные кудри оттенка какао, сильно разбавленного молоком, были собраны в высокий хвост и увенчаны золотой диадемой с розовыми опалами.
Элли задумчиво смотрела, как надвигаются сумерки: на юге переход от светлого времени суток к темному стремителен – не успеешь оглянуться, как ночь захватит мир, выпустив на небо птицу-луну.
Девушка знала о возвращении Роланда, однако пока так и не увиделась с ним. Сердце трепетало: она не сомневалась – не случись нечто непредвиденное, принц давно бы уже был у ее ворот. Что же произошло? Ответа Эллинет не знала, но предполагала: он не придется ей по душе…
Впрочем, леди Элли была рада увидеть возлюбленного хотя бы издали: кажется, за долгую разлуку он стал еще мужественней и краше…
Громкий говор водопадов беспардонно вмешивался во внутренний диалог, сбивая с мысли, да и потемнело весьма заметно. Эллинет предпочла спуститься вниз и двинуться домой: неприлично молодой девушке брести в сумерках в одиночестве, ну да ей не привыкать. К тому же родительское имение близко – всего в двух шагах от королевского замка.
Элли старалась прошмыгнуть к себе незаметно: если отчим заметит, что ее нет дома в столь поздний час, – не избежать головомойки!
Миновав широкий, вымощенный мрамором двор и обойдя давно заглохшие садовые фонтаны, девушка скользнула к черному ходу. Благо кухня опустела – кухарка и поваренок наверняка уже на полпути в царство снов. Эллинет неслышно прошла главный зал, поднялась по парадной лестнице, застланной узорным ковром. У комнаты, служившей спальней ее матери и отчиму, девушке пришлось помешкать: дверь была приоткрыта, и яркий свет вырывался в коридор, грозя обозначить припозднившуюся нарушительницу распорядка.
Эллинет заглянула в щелку между дверью и косяком и вздохнула: ну, естественно, картина та же – никаких новых деталей! Лорд Мэддог полулежа развалился в кресле и бокал за бокалом вливал вино в свою объемистую ненасытную утробу. Массивная золотая цепь с огромным рубином покачивалась от дыхания на его внушительной груди, плащ, откинутый на бок, свисал с подлокотника. Крупные губы хозяина поместья были влажными от вина, из-под черного с проседью курчавого локона катилась вниз капелька пота: лорд Мэддог вообще сильно потел, даже если просто сидел у очага и ничего больше не делал, – вероятно, по причине избытка плоти и обильных возлияний.
Напротив него с шитьем в руках пристроилась супруга – леди Флавия. Взглянув на мать, Эллинет ощутила печаль: она выглядела такой усталой в старом, местами полинявшем темно-зеленом платье и шапочке, расшитой жемчугом! Тем не менее, лицо все еще отличалось красотой, живой отклик которой читался в чертах ее дочери.
Элли не осуждала мать за выбор супруга: когда умер отец, леди Флавии пришлось столкнуться с рядом трудностей в виде дома, разваливающегося буквально на глазах, пустых закромов и крошки-дочери, которой кто-то должен был обеспечить маломальское приданое. В таких условиях особо привередничать не приходилось – поместью требовалась мужская рука, а дочери – отец. И Флавия приняла предложение соседа – лорда Мэддога. Не ее вина, что ожидания не оправдались…
Отчим не любил маленькую Элли, скорее – едва выносил ее присутствие, был невоздержан в еде и вине, и пустил по ветру остатки состояния, лишив падчерицу приданого вовсе. Впрочем, он полагал, что девчонку выручит ее очаровательная мордашка…
Эллинет уже собралась рискнуть и метнуться к себе, но замешкалась, услышав недовольные слова Мэддога:
– Я так и знал: из этой затеи ничего не выйдет! И что теперь? Тащить ее на своей шее до конца моих дней?
– Мэд! Ты не смеешь так говорить об Элли! – В глазах Флавии, фиалковых, как и у дочери, вспыхнул гнев.
– Отчего же? Мне ведь приходится содержать твою дочь! – Лорд Мэддог всегда делал упор на слове «твоя», подчеркивая, что он не имеет отношения к появлению Эллинет на свет и не обязан взваливать на себя ответственность за ее судьбу.
– Однако она не помешала тебе предложить мне руку!
– Да я просто рассчитывал, что быстро отделаюсь от падчерицы, – отмахнулся Мэддог, запивая слова вином. – Девчонка красива, что и говорить, вдруг да понадобится какому-нибудь богатому остолопу!
Взгляд леди Флавии выплеснул фиолетовую грозу.
– Мэд, побойся гнева Солнца! Ты ведь клялся мне беречь Элли, как родную, и обеспечить нам всем достойное будущее!
Лорд Мэддог поставил бокал на стол, утер губы рукой, звучно срыгнул и зло хихикнул, уставив на жену немигающие, желтые, как у рептилии, глаза:
– Ты же не настолько глупа, чтобы верить каждому слову? Но если хочешь услышать правду – слушай: я терпел твою ненаглядную доченьку лишь потому, что она могла принести выгоду! Королевский сын в зятьях – это ли не удача? Эллинет могла стать королевой! Ради такого я взвалил бы на себя бы еще парочку-другую нахлебников! Но теперь… – Нет! – Неожиданно выкрикнул Мэддог, сбив со стола поднос. Он врезался в каминную стенку, заставив леди Флавию вздрогнуть. Алая жидкость с пряным запахом тонкой струйкой вытекала на пол из опрокинутого бокала.
– Следовало ожидать: Киннан хитер – зачем ему невестка из обедневшего, позабытого всеми рода? Разумеется, он сосватал сыну заморскую княжну вместо оборванки! Иначе и быть не могло!
«Княжну?!» – Мысленно ахнула Эллинет и оперлась о стену, чтобы унять слабость в ногах.
– Мэд, это еще ничего не значит, – супруга старалась говорить ровно. – Роланд любит Элли и не захочет жениться на княжне Рианне.
– Очень даже значит, дорогая женушка, – осклабился Мэддог. Отсветы пламени разрисовали лицо золотисто-рыжими красками, сделав его похожим на маску огненного демона. – Это значит, что все планы разрушены! Не важно, чего хочет принц, его обяжут выполнить отцовскую волю. Он сочетается браком с княжной, а твоя дочь пойдет к ней фрейлиной!
– Нет! – Жестко возразила Флавия. – Я не позволю подвергнуть мою девочку такому издевательству! Эллинет не будет прислуживать новой королеве!
