— Я тоже этого не поняла, — она усмехается и поднимает с пола, брошенный мною буклет. — Петра, я не твои девчонки, ясно? Я знаю тебя до хрена лет и хорошо знакома с твоей превосходной актерской игрой. — И с моими проблемами. — Их получится обмануть, но не меня, — она снова всучивает мне в руки этот чертов буклет. — Я давно заметила, что ты не в порядке, но я глупо думала, что ты переживаешь разрыв, — я закатываю глаза, а она хлопает меня по коленке, — но чем больше времени проходит, тем хуже тебе становится. Операция выбила меня из колеи и за это время ты, — Алекс смотри на рукава. — Я чуть не потеряла тебя, Петра. Прости.
— Это ты прости, у тебя сейчас сложный период, я должна быть рядом, а я…
— Давай простим друг друга и начнем с этим что-то делать? — подруга берет меня за руки и ласково смотри мне в глаза. Я киваю, потому что сейчас мы должна держаться вместе. — Петра, ты мой брат родной, от мамы другой, я люблю тебя и переживаю.
— Ты хочешь, чтобы я пошла на собрания группы психологической поддержки?
— Думала, но сейчас уже не так уверена. В буклете есть пару симптомов. Плохой аппетит, бессонница, апатия, отстраненность и самоповреждения. Что-то еще?
— Я не пыталась убить себя, — в очередной повторяю я. — Веришь?
Алекс молчит, вглядывается и потом решительно кивает:
— Верю, но что это было?
— Я не знаю. Правда не знаю. Я говорила с мамой, потом случилась паническая, — глаза Алекс резко округляются и она прикрывает веки, с шумом втягивая воздух, — атака.
— И?
— Я проснулась на полу в крови.
— Почему не рассказала?
— А почему ты не рассказала? — парировала я.
— Не хотела беспокоить.
— Вот и все, подруга,— хриплый смех срывается с губ, но Алекс не смеется. Она расстроена тем, что мы пытаясь защитить чувства друг друга, чуть не потеряли нас. — Есть кое-что еще.
— Что?
— Я не чувствую себя живой, — Алекс хмурится не понимаю меня. — У меня ощущение, что этот мир ненастоящий. Как будто это какая-то иллюзия. Я ничего не чувствую.
— Давно? Лучше не отвечай, я еще больше разозлюсь. И потом ты тоже разозлишься и будем ночью бухтеть тут на кровати вдвоем. Что делать будем, Петра Град?
— Алекс, я уже думала об этом, — призналась я, косят на буклет. — Давно хотела пойти к психотерапевту, но ты же понимаешь, что с моей историей, меня не возьмет ни один специалист. — Алекс понимающе кивает. — Меня отправят к моему же психиатру, а она в лечебницу. Я не хочу к Самойловой.
— Петра, напиши Артуру. Поговори с ним, я знаю, что вы давно не общаетесь. Он писал мне и спрашивал, как у тебя дела. Может быть он поможет найти специалиста.
— Хорошо, — я сдаюсь, потому что Алекс права и сегодняшний срыв, прямое тому доказательство. — Если коротко о срыве, — смотрю на свои руки и снова ничего не чувствую. Пепел вместо сердца, кратер вместо души. — Меня отселяют к сестре.
— Пиздец, — коротко и лаконично, прям как дедушка нас учил.
***
[23:10] Петра: Артур
[23:10] Петра: Мне нужна помощь
[23:11] Х 67: Что случилось?
[23:12] Х 67: Петрааа
[23:12] Петра:Я стала резать себя
[23:12] Х 67:Бля
[23:13] Х 67:Когда это случилось? Почему раньше ничего не сказала? Я для чего беседу создал, а?
[23:13] Петра: Это было всего один раз
[23:13] Петра: Дело не только в этом
[23:14] Петра: Мне нужна профессиональная помощь, но к Самойловой я не пойду
[23:14] Петра: Не хочу оказаться в больничке
[23:14] Х 67: Они все равно отправят к психиатру
[23:14] Х 67: Ты же знаешь
[23:15] Петра: Знаю, поэтому пишу тебе
[23:15] Петра: Есть какой-нибудь суперкрутой психотерапевт?
[23:16] Х 67: Надо было раньше меня слушать. Сколько раз я уговаривал тебя сходить к специалисту?
[23:16] Петра: Я боялась
[23:16] Х 67: А сейчас уже не боишься?
[23:17] Петра: Боюсь, но другого
[23:17] Х 67: Ясно
[23:17] Х 67: Я попробую кое с кем договориться. Свежая кровь, подающая надежды, но учти, он может не согласиться
[23:17] Петра: Спасибо!
[23:18] Х 67:Если он откажет, то тебе придется все равно идти к Самойловой
[23:18] Петра: Знаю…
Глава 6: Бес
[20:18] Х 67: У меня хорошие новости. Я договорился с одним парнем, он готов принять тебя завтра
[20:18] Петра:Это ты вовремя написал
[20:18] Х 67: Деньги не проблема?
[20:18] Петра:Не проблема
[20:19] Петра: У меня есть на первое время, а потом придумаю
[20:19] Петра:Куда идти?
[20:20] Х 67: Я завтра с тобой пойду
***
Я не думала, что Артур напишет мне на следующий день после моего признания и скажет, что завтра у меня первый сеанс. Даже не рассчитывала, что он сможет так быстро отреагировать на мою просьбу. И я благодарна ему за помощь.
Что-что, а Артур хороший человек, и, чтобы не случилось, он никогда не бросит человека в беде.
Алекс, говоря, что я давно не общалась с Артуром была лишь частично права. С Артуром мы переписываемся каждый день, но в общем чате, просто я давно не говорила ему, как у меня дела на самом деле. Артур не дурак, он совершенно точно понимал, что я не в порядке и ждал, когда я сама об этом скажу.
Мы познакомились с ним в одном не очень хорошем месте, и подружились в одной маленькой «комнатке» из которой мы не хотели выходить, предпочитая темноту, реальному миру. В тишине и в относительном одиночестве, нам было спокойно. Мы сблизились благодаря этой темноте. Когда пришло время выходить из «комнаты», никто не сделал даже маленького шага к чугунной двери, защищающей нас от внешнего мира.
Мы лишь сделали вид, что готовы, но оба остались на своих местах.
Со временем Артур попытался выйти. Он был готов сделать шаг за дверь, но случилась ужасная трагедия — у него погибла мама, а папа сел в тюрьму за убийство жены.
Тогда Артур стал закрываться еще и от меня. В нашей, и без того, маленькой «комнатке», он возвел еще одну, только уже без права входа и выхода. Он просидел там долгих два года, а потом внезапно снес все к чертям и вышел свободным, захлопнув за собой чугунную дверь, оставив меня.
Я думала, он больше не вернется, но нет, Артур навещал меня и даже не один.
Сам он не оставался, но задержались другие. Первым был Вася, после была Кира и не так давно к нам подселился Бесо. Я не знаю, зачем он в нашей комнате, но раз Артур говорит «надо», значит так и есть.
Артур помогает нам и готовит к тому, что миру все равно придется открыться.
Кажется, сейчас моя очередь открыть дверь миру вместе с Артуром. Сейчас он пришел именно за мной.
— М-да, — Артур тяжко вздыхает и отпускает мои руки. И сбитые костяшки он осмотрел, и заживающие порезы тоже. — Мы каждый день переписываемся, но ты хоть бы раз об этом сказала. Ты же не маленький ребенок, Петра. Ладно ты к Самойловой идти не хочешь, но мне могла же сказать.
— Это было впервые за долгие годы, и я почти сразу тебе написала.
— Через неделю, и то, потому что Алекс попросила. — Он снова недовольно хмурится и качает головой. — Чувака зовут Артем Валерьянович, я познакомился с ним в университете. Он свой человек, поэтому решил попробовать без привлечения психиатра. Если он убедится, что справится сам, то возьмется за тебя, а если нет, то придется навестить Самойлову.
— Как много ты ему рассказал?
— Во-первых, заочно он о тебе знал давно, — я удивленно смотрю на Артура и тот хотя бы извинился, но ему пофиг. — Я рассказывал ему о нашей группе «Люди Х». Ему тема показалось интересной, и он часто интересовался вашими делами.
— И ты рассказывал?
— Делился наблюдениями, а он помогал советами. Знаешь же, что пока я учусь…
— Тебе запрещено ставить диагнозы. Так значит, ставил он?
— Да не ставил он, просто высказывал свое мнение. Когда ты написала мне, я сразу о нем подумал, потому что…
— Он обо мне уже все знает. Если ты ему веришь, значит и я попробую, — Артур ни разу не заставил в себе сомневаться.
— И на этом спасибо. Слушай, — Артур останавливается и подозрительно мнется. — Я думал, что смогу присутствовать на сеансе, но он мягко послал меня к черту, поэтому я провожу тебя, передам ему в руки и зайду в конце.
— Ладно.
Я не стала спрашивать о врачебной тайне. Артур явно больше меня знает, что ему, как студенту медицинского университета можно, а что нельзя. Да и пофиг, Артур знает обо мне многое, не больше Алекс, но больше, чем другие мои друзья.
***
— Так, жди здесь, — Артур усадил меня на скамейку.
— Хорошо.
Он поздоровался с медсестрой, проходящей мимо и заскочил в кабинет, у которого я его ждала.
Психотерапевт Артем Валерьянович.
Когда-то я была уверена, что со всеми докторами, начинающимися с «псих» навсегда покончено. Я надеялась, что больше никогда не вернусь в лечебницу и уж точно к Самойловой я не рвалась. Сделаю все возможное, но к ней пойду в последнюю очередь.
Убеждая себя, что все в порядке и бояться мне нечего, я ждала Артура, отбивая нервную дробь ногой. Медперсонал проходя мимо и замечая нервозность, лишь снисходительно улыбался. Пару медсестер наспех бросили мне, что волноваться не стоит и Артем Валерьянович хороший специалист. Молодой, но очень толковый.
Вот она прелесть частных клиник, я им сейчас пол пяткой пробью, а они добродушно улыбаются. Ну да, вдруг я буйная?
Когда Артур наконец-то вышел и махнул мне рукой, я вскочила на ноги и спешно подошла к нему.
Это не ошибка.
Это верное решение.
Мне нужна помощь.
Помощь от человека, начинающегося с «псих».
— Ты чего такая взвинченная? — шепотом спросил Артур, прикрывая дверь.
— Не знаю, может быть потому что мне страшно? — съязвила я, на что Артур, совсем как медперсонал этой клиники, снисходительно улыбнулся.
— Понятно, — он пропустил меня внутрь. Я сразу встретила пронзительный взгляд ярко-голубых глаз Артема Валерьяновича.— Напишешь мне, как закончишь, хорошо?
— Обязательно.
Артур оборачивается к Артему Валерьяновичу, молча кивает и уходит, оставив нас в тишине.
«Педант», — подумала я, бегло изучая психотерапевта. Внешне он выглядел строго: гладко зачесанные темные волосы, очки с тонкой оправой и четкие линии лица. Однако его глаза, хоть и пронзительные, не казались холодными — скорее пытливыми. Когда наши взгляды встретились, он слегка прищурился и кивнул в ответ, словно подтверждая мою оценку.
— Прошу, присаживайтесь, — он указал на зеленый диван за цветастой ширмой, которую я не сразу заметила, когда зашла в кабинет.
Сняв куртку, я села на диван и бросила ее рядом. Артем Валерьянович взял со стола темно-зеленую пластиковую папку и устроился в кресле напротив.
— Петра Град, — медленно протянул он, переворачивая страницу моей анкеты, которую я заполняла, пока мальчики тут шептались про чокнутую меня. — Вы чешка? — я молча киваю, все еще боясь открыть рот. — Хорошо, — его руки сложились на коленях, а взгляд был прикован ко мне. — В каком возрасте Вы переехали?
— Лет в шесть, — ответила я, хотя точно не помнила, когда мы окончательно перебрались в Питер. — Это важно?
— Да, смена обстановки по разному влияет на человека, — спокойно объяснил он, наблюдая за моей реакцией. — Как вы себя ощущаете?
— Немного напряжена, — призналась я.
— Это нормально,— сказал Артем Валерьянович с легкой улыбкой. — Вам рассказать, как пройдет наш первый сеанс, чтобы Вы чувствовали себя увереннее?
— Нет, не надо. Это не первый раз, — я почувствовала, как руки рефлекторно сжались. — Я хочу услышать, что Вы обо мне уже знаете.
— В Вашем голосе слышится легкое недовольство, — заметил он, не утрачивая мягкости в голосе. Его строгий облик будто бы растворялся в теплоте улыбки. — Но я спешу заверить: мы с Артуром обсуждали только общие моменты. Без имен и подробностей.
— Если бы это был кто-то другой, я бы разорвала его, как тузик грелку за такие разговоры, но Артуру я доверяю. Я понимаю, почему он мог обсуждать, только … — снова вздыхаю, подбирая слова. — Мне не нравится, когда меня обсуждают, даже если это из лучших побуждений.
Артем Валерьянович чуть наклонился вперед, его голос оставался спокойным и мягким:
— Петра, я всегда предпочитаю узнавать человека напрямую, а не через призму чужих слов. Я могу услышать от вас, кто такая Петра Град?
— Я Х-71,— тяжелое признание срывается с губ, а поставленное клеймо жжет язык. Артем Валерьянович кивнул, не проявляя ни осуждения, ни удивления, достал из нагрудного кармана белого халата дорогую ручку и записал что-то в темно-зеленый толстый блокнот. — В десять лет у меня была попытка суицида, — продолжила я. — Мне ставили дистимию и паническое расстройство. В последний раз я наблюдалась у Самойловой, к которой возвращаться не собираюсь.
— Почему?
— Потому что, если я вернусь к ней, то признаю, что проиграла, — объяснила я, чувствуя, как от этого слова неприятно щемит в груди.
— А как Вы у нее оказались?
— После попытки суицида меня поставили на учет. Потом благодаря дедушке я освободилась от этой кабалы, но все равно осталась под наблюдением школьного психолога. Когда мое состояние ухудшилось, меня направили к психиатру — Самойловой Елене Николаевне.
— Консультативно-лечебная помощь?
— Да,— я облизываю пересохшие губы и вспоминаю, как сбегала с сеансов и возвращалась под конвоем недовольного дедушки. — Я не считала, что мне это нужно, а Самойлова была иного мнения. Она постоянно говорила, если я буду халатно к себе относиться, то буду возвращаться к ней снова и снова. На последней встрече, я дала обещание, что мы никогда не встретимся.
— Петра расскажите пожалуйста, почему школьный психолог решил, что Вам нужна помощь психиатра? — спросил он, не отрывая взгляда от блокнота.
— Евгения Львовна увидела, как я разбила руку о стену, — после моих слов, взгляд голубых глаз упал на мои костяшки. — Проблемы с гневом, — зачем-то пояснила я, сжимая кулаки. — Сказала ей, что иногда не могу справиться с эмоциями и они берут надо мной верх.
— Это был разбитый кулак или что-то еще?
— Что-то еще, — говорить становилось труднее. — Из-за танцев я часто пропускала уроки и директор обязал меня учавствовать во всей творческой самодеятельности.
— Что Вы чувствовали?
— Принуждение. В младших классах я не задумывалась, что мне это не нравится и я вообще не хочу рисовать плакаты, учавствовать в школьных постановках и уж тем более ездить по бесполезным конкурсам. Чем старше становилась, тем больше задавалась вопросом, для чего я это делаю? Однажды, когда мы в очередной раз засиживались в пыльном кабинете и готовили идиотский макет для городского конкурса, я поругалась с учителем. Мне нужно было уходить на репетицию, а меня не отпускали из-за макета! Крики, споры, угрозы, у меня в руках канцелярский нож, а потом тишина, — я хорошо запомнила ошарашенные лица одноклассников и гробовое молчание. — Я сама не заметила, как вонзила тонкое лезвие себе в ногу. Меня повели в медпункт, чтобы остановить кровь. Никто не хотел проблем и мы все дружно лгали, что я растяпа, — я не хотела, чтобы меня снова поставили на учет. — Школьного психолога обмануть не получилось, так я и оказалась у Самойловой.
Артем Валерьянович нахмурился, его взгляд переместился на мои длинные рукава. Решив, что Артур рассказал ему о порезах, я, не теряя времени, закатала рукава и вытянула руки вперед. Порезы не были глубокими и уже затягивались, но все еще были видны.
— Вы пытались покончить с собой или намеренно резали себя?
— Я не знаю, а точнее не помню, — призналась я. — Перестала понимать, что происходит в моей голове, словно кто-то чужой появился там, и его мысли стали моими. Я уже не я.
— Можно взглянуть? — его голос оставался мягким, когда он протянул руку. — Когда это случилось? — ласково спрашивает Артем Валерьянович, разглядывая рваные порезы. Я позволила ему рассмотреть розовых уродцев.
— Две недели назад, — он отпустил меня, а я снова натянула рукава по самые пальцы. — В субботу.
— Как часто случаются панические приступы? — снова следовал мягкий вопрос.
— По-разному, но чаще, чем я хотела бы. Иногда один раз в неделю, а бывает, что по три раза.
Мне от одного приступа сложно отойти, а после трех, я готова пойти на все, лишь бы этого больше не испытывать.
— Вас направляли на обследование к кардиологу?
— Да, но нарушений или отклонений не было.
— Во время панического приступа, люди могут неосознанно навредить себе сами, — спокойно заметил он, сверяя свои записи. — В тот день, когда Вы порезали себя, это было похоже на панический приступ?
— Начиналось все именно так, — вспомнила я. — Сердце бешено стучало, в голове гудело, а легкие будто свинцом налились и мне было тяжело дышать, — я задыхалась. — Затем резко перестала чувствовать свое тело, словно оно чужое и посмотрев в зеркало, я испугалась, — прикоснувшись к влажным щекам, я неуверенно стерла слезы и сделала короткий вдох. — Мое отражение говорило.
— Но не Вы?
— Не я, — подтвердила я, потому что уверена, что молчала.
— Что произошло дальше? — Его голос оставался спокойным, поддерживающим.
— Я уснула в ванной. Когда проснулась, увидела кровь, но не испугалась. Ни страха, ни боли. Просто встала вымыть руки и уже там увидела то, что казалось мне игрой разума. — Закрыв лицо руками, я глубоко вдохнула. — На зеркале была кровавая надпись.
— Что было написано?
— «Бес», — я снова вытираю слезы и отворачиваюсь, не в силах смотреть в пронзительные голубые глаза. — Меня бабушка так в детстве называла, когда злилась.
— Вы задумывались, почему именно это слово появилось на зеркале? — Артем Валерьянович говорил мягко и его спокойный голос, подталкивая меня к честному разговору.
— Могу лишь догадываться, — неохотно отозвалась я. — Только если я переняла мысли бабушки и сестры. Для них я воплощение зла. Бес, который приносит страдания.
— У Вас сложные отношения с ними?
— Очень, — горькая усмешка тронула мои губы. — Мы не в самых лучших отношениях, — и это еще мягко сказано.
Как давно я не открывала этот склеп, где захоронено само понятие «семьи». Веет оттуда затхлой сыростью.
— Вас это сильно тревожит?
— Нет, — коротко и уверенно. — Меня давно перестала трогать придурковатость старшей сестры, а про бабушку я и не вспоминаю почти. Мне плевать. Меня не трогают, и хорошо. — Я сделала паузу и продолжила. — В тот вечер, когда это случилось, — я киваю на свои закрытые предплечья, — я говорила с мамой по телефону. Дело не в сестре, а в матери.
— Что Вы чувствовали во время разговора?
— Что я ей не нужна, — ответила я, чувствуя, как щупальца сжавшие сердце, острыми когтями впиваются в нечто нежное, пуская холодную кровь. Я уже остыла. — Маме никто не нужен. Она эгоистка, для которой личное счастье и комфорт всегда на первом месте,— высказавшись, я заметно вздрогнула.
— Все в порядке?
— Я впервые говорю об этом вслух, — призналась я, испытав некое подобие облегчения.
— И за это Вы на нее в обиде?
— Нет, я в обиде на нее за то, что она не может этого признать. Она не может набраться смелости и сказать самой себе, что дети для меня не главное. Если бы она это признала, всем было бы проще, а так эти игры в «дочки-матери» напрягают. Мама всегда была сама по себе.
— Что Вы чувствуете, когда говорите об этом?
— Эгоизм. Кажется, что мои слова звучат эгоистично, поэтому я никогда не говорю об этом вслух. Что если ребенок может чувствовать, когда он не нужен своим родителям? — спрашиваю я. — Я чувствую, что никому не нужна.
— А Вам самой кто-то нужен?
— Да, и это не мама, — точнее уже давно не она. — Есть люди которые мне нужны, и если Вы сейчас спросите говорила ли я с ними о том, что со мной происходит, то нет, я не говорила.
— Почему?
— С этим дерьмом я должна разобраться сама. У них своих проблем хватает.
Бабушку парализовало после инсульта, весь мир дедушки теперь крутится вокруг нее и я не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым за то, что не может сойти с орбит. У Алекс своя борьба, я не хочу, чтобы она проиграла, как я…
— О чем вы сейчас задумались?
— Что проиграла. Только не Самойловой, а самой себе. Я долго игнорировала проблему, — или не замечала, что надолго затянувшееся плохое настроение, привело к опасным мыслям.
— Вы здесь, чтобы не проиграть, Петра. — Я кивнула, но должного облегчения не почувствовала, не думаю, что оно должно было появиться. — Сейчас Вы себя хорошо чувствуете?
— «Хорошо» это относительное понятие. У меня все как обычно, — ответила я, на секунду задумавшись о том, какое у меня сейчас состояние. — Мое «как обычно», это состояние, в котором я живу уже больше пяти месяцев, — если так задуматься, то со мной творится что-то неладное уже давно.
— Вы можете дать определение этому состоянию в нескольких словах?
— Черная дыра, — быстро ответила я, потому что уже думала о том, как это называется. — Вакуум.
— Петра, прежде, чем принять решение, мне нужна Ваша медицинская карта и некоторые анализы. Список Вам даст медсестра, когда будете уходить.
— Мы уже закончили?
— Нет, мы только начали.
Глава 7: Мне помогут
Артем Валерьянович сказала, что необходимо найти поломку. В конце сеанса, уже задумываясь о том, какая у меня могла быть поломка, я спросила:
— А если не получится? — Список мгновенно оказался бесконечным. — Что если эту поломку не устранить?
— Тогда надо найти компромисс, который Вам поможет, — ответил он. — Поговорите с собой и подумайте о том, из-за чего Вы переживаете, а после этого попытайтесь с собой договориться. В любом случае, надо меньше бояться панического расстройства, потому что это провоцирует новые приступы.
— Я не понимаю, как можно перестать этого бояться?
— Перестаньте ждать их. Невольно, но ожиданиями, Вы можете накручивать себя. Чем больше Вы ждете и боитесь того, что в любую секунду может случиться приступ панического расстройства, тем велика вероятность того, что так оно и произойдет. Поймите, что стресс — это любое переживание, а переживание — это страх.
— Вы торопитесь? — спросил он, заметив, что я часто смотрю на часы.
— Да, пора возвращаться в академию.
Алекс перенесла репетицию, чтобы я успела на сеанс, но с условием, что я вернусь. Предстоит много работы, нам некогда прохлаждаться. Даже, если имеется уважительная причина.
Я думаю Громовой будет спокойнее, если большую часть времени, я буду у нее на виду. Мала вероятность напакостить, раз я постоянно у нее на виду.
— Хорошо, тогда сегодня закончим на этом, но прежде, чем Вы уйдете, ответьте мне письменно на пару вопросов, — Артем Валерьянович встал с кресла и отошел к столу.
Покопавшись в папках, он вернулся ко мне и протянув бумаги, Артем Валерьянович сел обратно в кресло и внимательно посмотрел на меня сквозь очки.
— Что это?
— Вы никогда не отвечали на подобное?
— Не помню такого, если честно.
— Это опросник, с которым мы обычно начинаем работу. Он помогает понять, в каком вы сейчас состоянии. Мы с вами пошли чуть другим путем, но эту часть все равно не стоит пропускать.
— Вы будете опираться только на эти ответы? — уточнила я, пробегая взглядом по вопросам.
— И да, и нет, — уклончиво ответил он, сильнее запутав меня. — Я смотрю на все в комплексе. Это просто один из способов лучше вас понять. Отвечайте, пожалуйста, честно, без лишних раздумий. Здесь нет правильных или неправильных ответов.
— Хорошо, — я пробежалась глазами по вопросам и почувствовала, как внутри все напряглось. — А что если не подходит ни один из ответов?
— В чем именно?
— Ну вот, например, первый вопрос. Было ли у меня плохое настроение или чувствовала ли я себя подавленной, — прочитала я вслух и нахмурилась. — А если мне все безразлично? Это считается подавленностью? Или я уже настолько подавлена, что мне стало плевать на все?
— Я не могу подсказывать, — спокойно ответил он. — Я ведь не знаю, что именно у вас в голове. Но вы размышляете в правильном направлении.
— Так себе помощь, — недовольно пробормотала я, неуверенно поставив галочку рядом с «большую часть времени».
И также я ответила на вопросы о потери интереса к повседневным делам и про упадок сил, но потом снова задумалась.
Чувствовала ли я себя менее уверенно? Если честно — я даже не знаю. Кажется, наоборот. Я будто стала увереннее, потому что мне похер. Когда тебе безразлично — ты не паришься, что подумают. Не ждешь одобрения, не боишься ляпнуть что-то не то.
Просто делаешь, что хочешь, и все. Я еще раз перечитала вопрос, и выбрала «никогда».
И после легкого вопроса, снова последовал тяжелый, даже опасный — бывало ли у меня ощущение, что жить не стоит?
Ощущения не было, я знаю, что не стоит. Жизнь — это бесполезный кусок дерьма. Жизнь бессмысленна.
