Страница 1 из 2
Бойтесь своих желаний.
Они имеют свойство сбываться.
народная мудрость
Зимний лес зловеще молчал. Застыл в напряженном ожидании, внимательно наблюдая за чужаками. Неотрывно. Холодно. Его мрачное оцепенение передавалось в окружающий мир. И пространство во всей округе словно затаилось, как хищник перед стремительным прыжком. Черные, потрескавшиеся не то от старости, не то от мороза стволы – грубые, кое-где тронутые мхом – медленно покачивались из стороны в сторону. Как будто пытались убаюкать потревоженный незваными чужаками ельник. Но раз за разом резкие звуки непрошенных гостей вспарывали воздух, нарушая покой.
– Богдан, давай шевелись, кому говорю! – то, что человеческим детенышам казалось едва уловимым шепотом, на самом деле острым лезвием вспарывало умиротворённую тишину леса. И ему это категорически не нравилось. Мохнатые еловые лапы тянулись к глазам чужаков, чтобы как следует исколоть неприкрытые лица. Коряги то и дело кидались под ноги, чтобы повалить пришельцев на землю, в канаву, заполненную талой водой. Близился зимний исход – самое темное время для всех жителей Яви. Время, когда Навье Солнце набирает разгон и стремится прорвать грань, опалив черными лучами эту сторону мироздания, погрузить его во мрак и вечную ночь. И ни боги, ни люди, не могли этому помешать. Потому лес был напряжен. И не терпел чужаков.
– Я шевелюсь, – ответный шепот вызвал новую волну недовольства.
– Ты еле плетешься, как гусеница!
– Сам ты гусеница!
– Отвали!
– Тише вы! Орете, как стадо раненых бизонов! – тихий окрик третьего попытался прекратить перепалку. Но сделал лишь хуже. Теперь загомонили все. Восьмерка чужаков двигалась сквозь непроходимый бурелом, то и дело переругиваясь между собой. Они сбежали с обеденного сна в доме-интернате, что стоял неподалеку, и теперь медленно пробирались в сторону Черноозера. Лес видел тайные страхи и желания каждого из них. Он мог бы даровать каждому откровение и исполнить желание. Но сегодня он не хотел быть добрым и приветливым. Наоборот. Еще до того, как нога первого из чужаков переступила границу леса – он все решил. Сегодня он возьмет свою жертву, чтобы напитать силой жизнеогня черные стволы и искрученные корни. Чтобы быть готовым закрыть границу между той и этой стороной, если Навье Солнце вдруг выкатится из-за горизонта. Лес должен сберечь себя и тех, кому он обещал защиту. А значит, кого-то надо принести в жертву.
Едва последний чужак скрылся за раскидистыми еловыми лапами, черные тени потянулись следом, готовые в любой момент исполнить волю лесного хозяина.
Охота началась.
Это февральское утро выдалось особенно мерзким. Богдан проспал, получил трепку от надзирателя-воспитателя за опоздание на построение, оказался последним в очереди в столовую и, как итог, остался без каши на завтрак. Жалкое подобие чая и кусок заветревшегося бутерброда с сыром – все, что ему досталось. Кое-как запихнув это подобие еды в рот, Богдан кинулся одним из первых из столовой в спальню – близилось время утренней уборки и проверки комнат. Если еще и там не повезет – точно отправят на какое-нибудь нудное дежурство.
– Даня, куда торопишься? – подлая подножка свалила Богдана посреди коридора. Кое-как извернувшись в полете, он приземлился на спину, получив возможность разглядеть лицо своего обидчика. Саня Кукуха – это фамилия была такая, интересная – и еще четверо его дружков. Команда Важных, как они сами себя называли. Изначально планировалось, что это будет все же команда Отважных. Но кто-то сократил название группы до «Важных», и так оно и прижилось. Тем более, суть от этого не менялась – эта пятерка старшаков расхаживала по интернату с видом супер-героев, по их словам следила за порядком и справедливостью, а на деле – выбирала очередную жертву, объявляла её пришедшим злом и начинала травить. В этом месяце таким злом стал Богдан. Как он ни старался сливаться со стенами и не попадаться этим пришибленным на глаза – получалось не очень хорошо. Вторую неделю его подкарауливали в коридорах, поджидали в комнате, ловили на улице и пинали-пинали-пинали. Это злило. Да что там, это рождало в душе такую ярость с непреодолимым желанием надавать обидчикам как следует. Но как Богдан ни старался ответить – не выходило ни-че-го. Он был младше. Он был легче весом и ниже ростом. И он был один. Пятерка во главе с Саней каждый раз размазывала его по стене, оставляя плеваться кровью из разбитых губ или стонать на полу, корчась от боли в отбитых ребрах. Жаловаться воспитателям-надзирателям было бессмысленно. Это Богдан понял давно. Еще когда пришедшим злом избрали Борика-восьмилетку. Правда, тому повезло больше – его кошмарили всего дней десять. Потом наступил перерыв – Новый Год, праздники, время, свободное от пришлого зла, как заявлял каждый раз Саня. А потом начался февраль – и кошмар для Богдана.
– Ну так что, куда бежать собрался? – Саня уселся сверху, наглухо придавив Богдана к полу. – Я с тобой разговариваю, змееныш! – пощечина обожгла лицо. Но Богдан лишь сильнее стиснул зубы. Главное – молчать. Не реагировать. Если не реагировать, Саня пару раз пнет и потом отстанет. Ему просто надоест возиться с ним.
– Отвечай, гнусь! Что молчишь, глазами лупаешь?
Богдан хотел зажмуриться, но в последний момент передумал. Вид Саниного лица, искаженного злостью от того, что все идет не так, как он задумал, вызывал болезненное удовлетворение. В своих фантазиях Богдан представлял, как в этот самый момент ему на помощь приходит какой-нибудь волшебный великан, хватает Саню за белобрысую голову и с хрустом откручивает её. Или, наоборот, начинает давить и давит до тех пор, пока бесцветные блеклые глаза не вытекут на пол. Впервые поймав себя на этих мыслей, Богдану испугался. Может быть, Саня прав, и он действительно – зло? Нормальный человек не может радоваться чужим страданиям. Это он знал также четко и ясно, как и то, что его никогда не заберут в семью из интерната – слишком старый. Если тебе до трех лет – твои шансы очень высоки. С трех до пяти – примерно в половину. С пяти до семи – меньше трети. Когда тебе десять – шансов не остается. А значит, надо выживать в интернате до совершеннолетия. Вот Богдан и пытался выживать, как мог. В тайне мечтая, что однажды он проснется, а Сани и его команды нет. Но мечты так и оставались мечтами. А прямо сейчас под гогот своих дружков, Кукуха щипал его за шею и щеки, приговаривая, что обязательно избавит мир от зла.
Очередной тычек пришелся на свежий синяк и Богдан не сумел сдержать слёз.
– У ти лапочка, больно? Больно, маленький? – цепкие пальцы тут же принялись тыкать в болезненное место с особым остервенением. – Больно, спрашиваю, а? Отвечай, зараза!
Но Богдан молчал, сглатывая предательские слезы и тихо поскуливая.
– Вижу, что больно! Так тебе и надо! А знаешь, почему? – Саня, видимо, наигрался. Ловко соскочил на пол и поднялся над Богданом во весь рост.
– Молчишь? Ну, я тебе все равно скажу! Потому что зло должно быть наказано!
На последней фразе дружки Кукухи нестройно расхохотались, видимо, считая речь своего главаря очень остроумной.
– Наказано, слышишь? И я накажу тебя! За твое молчание особо накажу, понял меня, гнусь? – Саня склонился над Богданом, схватил кожу, не прикрытую свитером, на шее и начал выкручивать, наслаждаясь тихим скулежом.
– Ты пойдешь с нами на озеро завтра после обеда, когда наступит свободное время. Я приготовил для тебя особое испытание! Пройдешь Тропой Зла! И тогда все узнают, что я был прав! – в глазах Сани, всегда бледных и невыразительных, как будто полыхнули искры. Богдан снова попытался зажмуриться, чтобы только не видеть этого перекошенного ненавистью лица и не смог. Что он сделал Сане? Что вся эта несчастная малышня ему сделала? За что он так ненавидит их? На эти вопросы у Богдана не было ответа. Но одно он знал точно – откажется или не явится завтра, и его мучениям не будет конца.
Как будто услышав его мысли, Саня подтвердил:
– И только попробуй увильнуть! Найду и закопаю в сугробе на стадионе, а после водой залью, чтобы вмерз наверняка! Поверь, до весны долго искать будут – не найдут.
Саня еще раз гоготнул, кивнул своим дружкам и двинулся прочь по коридору.
– Время пошло! – напомнил напоследок Жорик – один из последователей Кукухи и бросился догонять банду. Богдан, досчитав про себя до тридцати – ровно столько шагов оставалось с того места, где он лежал до поворота, и медленно поднялся.
– До завтра, Кукуха, – зло выплюнул Богдан и, пошатываясь, двинулся в комнату. О том, чтобы успеть к проверке навести порядок – можно было забыть. Оставался призрачный шанс, что надзирательница сегодня будет милостива. Но он растаял, едва его соседи по комнате наперебой сообщили, кто сегодня дежурит и проверяет спальни. Старая круглая Бочка Петровна. Толстая, неповоротливая и, что самое главное – почитательница Сани и его бригады. Едва кто-то из мелких начинал вести себя неподобающе – Бочка Петровна тут же принималась читать длинную отповедь о том, какой Саня и его друзья молодцы, пример, воспитание, достойные люди, не то, что эти. И буквально через пару дней очередной, по словам Бочки, «негодник» объявлялся компанией Сани пришедшим злом. И начиналась травля. Поэтому все младшаки знали – с Бочкой лучше не связываться. Но Богдану уже было нечего терять. Как он ни старался поддерживать свой имидж в глазах надзирательницы – Саня все равно объявил его злом. По какой причине – Богдан не знал. А после завтрашнего похода в лес, наверное, и не узнает никогда. Стойкое осознание – он оттуда не вернется, засело в голове. Оттеснило прочие мысли на задний план. И ни проверка комнат, ни опасность наказания не могли заглушить поднимающийся в душе страх – Саня и его дружки убьют его завтра в лесу. А потом объявят всем, что ни с кем не встречались и никого не видели. Куда девался Богдан? Да кто ж его знает. Все подтвердят, что он в последнее время был нервный. Может, сбежать решил. Для приличия поищут, а потом всем станет все равно. Ну, был и не стало – таких, как он, никому ненужных беспризорников в интернате еще человек тридцать наберется. Есть за кем следить. А Саня притихнет на какое-то время. А потом обязательно выберет себе новую жертву.
От злости, распустившейся в груди алым цветком, Богдан сжал кулаки. Он не хотел бесславно пропадать в лесу.
– Данюша, почему у тебя такой беспорядок, я тебя спрашиваю? – Бочка Петровна стояла прямо перед ним, а он настолько погрузился в свои мысли, что даже и не заметил, когда она вошла в комнату и начала проверку.
– Ну же, что ты молчишь, котик?
– Никакой я вам не котик! – закричал Богдан, давая захлестнувшей его злости выплеснуться наружу. На Бочку, на бардак, на Саню с его дружками. И сжечь их всех раз и навсегда, чтобы больше не встречать ни в этом мире, ни в каких других.
Бочка Петровна растерянно раскрыла рот. Затем закрыла. Снова раскрыла и снова закрыла.
– Зайка, ты не заболел часом? – толстая рука метнулась ко лбу Богдана. Он почувствовал, что если она сейчас прикоснется к нему – он не выдержит. Кинется в драку с надзирательницей, потом рванет к Сане, чтобы надавать ему как следует. Но вместо этого Богдан зашипел и отскочил в сторону.
– Не трогайте меня! Все со мной в порядке! Мне пыль надо протереть!
То ли от неожиданности, то ли еще по какой причине, но Бочка отступила. Задумчиво обвела комнату взглядом, нарисовала в бланке оценок тройку и вышла, приговаривая что-то вроде «ну надо же, Богдан… такой послушный мальчик… и он туда же». Богдан не слушал. По-быстрому смахнул несуществующую пыль, переоделся, схватил рюкзак и кинулся к выходу.
– Ты это, не нарывайся там, – раздался за спиной голос Степана. Соседа по кровати и тумбочке. Степан был младше на два года и только перешел во второй класс. До этого никак не получалось с чтением. Зато он умел великолепно кусаться. И по слухам, откусил у Сани кусок ноги, когда тот объявил Степана злом. После этого Саня заклеймил Степу сумасшедшим, но отстал. А Степан стал кем-то вроде героя в их комнате. А еще у Степана был отец. «Непутевый», как часто говорила Бочка и её подружки-надзирательницы. Вместе они кидали на него презрительные взгляды, когда тот, пусть редко, но навещал сына. А Богдан всеми силами старался не выдать свою зависть. У соседа хотя бы кто-то был. Пусть непутевый, но свой. Правда, отец никогда ничего не обещал Степану – ни забрать на выходные, ни увезти из интерната насовсем. А редкие жалобы сына пресекал суровым взглядом. И Степан тут же замолкал. Так же сурово сжимал губы, отворачивался, чтобы отец не заметил слезы обиды, и уходил. А после – долго еще смотрел на окружающий мир таким же, как у отца, взглядом – тяжелым, настороженным, будто высматривающим опасность. Они были абсолютно не похожи между собой – разные лица, разный цвет глаз – у отца они были бледно-серые, у Степана – зеленые, Богдану даже иногда казалось, что прямо нечеловечески зеленые. Но вот характер был одинаковый – это не вызывало сомнений. Поэтому сейчас, вместо того, чтобы кинуться на соседа с кулаками за то, что лезет не в свое дело, Богдан лишь резко выдохнул и признался:
– Он меня на Тропу Зла вызвал завтра. Знаешь, что это значит? – с горечью выплюнул Богдан. Степан отрицательно покачал головой, давая понять, что не знает, о чем речь, и Богдан сжалился и пояснил. – Я завтра умру на озере, вот что. Кукуха заведёт меня на лёд, и утопит в озере. Даже следов не останется, понимаешь? У меня нет шансов. Вещи мои разделишь по-братски, понял? А станут отнимать – сожги все. Лишь бы этим упырям не досталось.
Степан вздохнул и кивнул, отставая с расспросами. Богдан быстро выскочил в коридор и пошел на занятия.
Время до следующего полудня тянулось медленно и мрачно. Богдан решил, что раз он умрет – можно не готовиться к урокам. Все равно на отработку уже не попадет. Поэтому, вернувшись от учителей, безучастно повалился на кровать и уставился в потолок. Соседи несколько раз пытались заговорить, развеселить, даже разозлить. Пока Степан не приказал оставить его в покое. Ужин он пропустил. Но Степан притащил ему несколько яблок и два куска хлеба – все, что удалось тайком вынести из столовой. Как заснул – Богдан не заметил. Просто в один момент моргнул и понял, что веки отяжелели и отказываются подниматься. Поэтому он не стал противиться и провалился в тревожный сон. В темноте он видел размытые силуэты деревьев. Мягкие сугробы опадали под ногами неясными тенями. Влажный холодный воздух заползал в легкие, стремясь выстудить все в душе. И лишь далеко-далеко впереди слабо поблескивал пламенный лепесток. Богдан тянулся к нему, но тот ускользал, дрожал, прятался за черными стволами и появлялся уже совсем в другом месте.
Утро было таким же мерзким и хмурым, как и все предыдущие за последние две недели. Богдан хотел было и завтрак пропустить, как вчерашний ужин, но в последний момент передумал. Если он упадет в голодный обморок, не дойдя до озера, – не сможет хотя бы попытаться утянуть Саню следом за собой. Эта мысль пришла Богдану в голову перед самым сном. И, проснувшись, он принялся выстраивать в своей голове план по избавлению интерната от Сани Кукухи.
Тропа Зла – ряд из прорубей и одной никогда не замерзающей полыньи на озере. Местные поговаривали, что зимой оттуда черти из бездны лезут. Богдан не верил в чертей. А в то, что пройти в оттепель по Тропе и не проломить лёд невозможно – верил от всей души. Потому и понял сразу, что живым ему с озера не выбраться. Но кто сказал, что он не в силах утянуть за собой Саню на дно? Надо только вывести его из себя и заставить кинуться следом. А дальше лёд тонкий и хрупкий, треснет под весом двух беспризорников. И интернат останется без Сани. Составление плана много времени не заняло – Богдан никогда не бывал зимой на озере, и про Тропу знал только по рассказам местных. Но решимость в груди росла с каждым ударом сердца. А Богдан с детства знал, что решимость – почти половина успеха. Остальное – удача и упорство.
Кое-как отсидев уроки, Богдан кинулся в спальню. Все тело охватило болезненное нетерпение. Хотелось бежать скорее в лес. Хотелось, чтобы все закончилось как можно раньше. В спальне собрались все – пятилетки Юрка и Колька, близнецы-очкарики Славка и Вовка, ровесники Степана, третьеклассник Игорь и, собственно, сам Степан.
– Вы чего? – Богдан удивленно замер на пороге, подозрительно оглядывая столпившихся в центре комнаты соседей. Мысль о том, что Кукуха запугал их всех настолько, что они сейчас набросятся разом и никакой Тропы не будет, сдавила сердце петлей липкого страха.
– Мы с тобой, – коротко бросил Степан. И во взгляде его нечеловечески-зеленых глаз вспыхнула такая решимость, что Богдан растерялся на несколько мгновений, не зная, что сказать в ответ.
– Молчание знак согласия! – по-деловому заметил Игорь.
– Эй! Эй-эй-эй! Вы что! Да Кукуха вас в сугробы замурует! В лесу закопает за то, что со мной двинулись! Нет! Это даже не обсуждается! – до Богдана дошло, что говорят ему парни и петля страха сделалась силками. Не за себя, а за них. За тех, кто решил встать на его сторону. В носу предательски защипало и Богдан начал быстро моргать, чтобы ни единая слезинка не соскользнула из глаз.
– А ну! – прикрикнул Степан. – Мы все продумали! Один – не сила. Семеро уже что-то сделают! Хотя бы надзиратели закрыть глаза не смогут!
Пятилетки тут же согласно закивали, близнецы придвинулись чуть ближе, Игорь поддакнул. Богдан с ужасом представил, что случится с каждым, если Кукуха узнает про этот разговор. И решился.
– У меня план! Вы мне будете мешать! Поэтому оставайтесь здесь. Будете прикрывать меня от надзирателей.
Игорь и Степан переглянулись и последний протянул:
– Или все рассказываешь, или мы идем с тобой!
– Времени нет! – попытался выкрутиться Богдан.
– А ты быстро рассказывай!
И Богдан сдался, наспех рассказав, как он придумал выманить Кукуху и утопить в полынье.
– Круто! – в один голос выдохнули пятилетки.
– Рискованно! – подключились близнецы.
– Тупо! – Степан не дал высказаться Игорю.
– Отвали, – тут же осклабился Богдан. – Сам разберусь! А ты, если друг, отмазывай меня от надзирателей! Уверен, Кукуха постарается сделать все, чтобы я даже до проходной не добрался. Малышня, вам мою канцелярку охранять! Игорь, на тебе – весенняя ветровка, она в углу на верхней полке. Близнецы, сами решите, что по душе. Все, мне валить надо, пока надзиратели не заступили на дежурство. Задержусь еще минут на пять – не проскочу.
Парни тут же кинулись желать удачи и успехов, обнимали, пожимали руки. Юрка попытался всучить какой-то амулет «на счастье»
– Это Солнце Велеса! На выставке говорили, удачу приносит!
Богдан хотел было отмахнуться, но в последний момент передумал. Если какое-то мифическое солнце способно усилить его шанс на успех – пусть лежит в кармане. Лишним точно не будет.
Степан стоял напротив, скрестив руки на груди, и не спешил присоединяться с пожеланиями к остальным. Дождался, пока Богдан оденется и зашнурует ботинки, подошел к нему вплотную и прошипел:
– Ты мне рубашку обещал отдать. И куртку вот эту, желтую. Только попробуй не вернуться оттуда! Из-под земли достану, понял?
Богдан с трудом выдержал тяжелый взгляд соседа, но не отвел глаз. Лишь прошептал тихо, чтобы только Степан расслышал:
– Я постараюсь.
Тот нахмурился и отвернулся. Отошел к тумбочке, достал оттуда пару сухарей.
– На. Будет кто спрашивать, скажи, что птиц кормить идешь. Кормушки пустые со вчерашнего дня висят. Я позаботился.
– Спасибо! – прохрипел Богдан, взял сухари и кинулся прочь из комнаты.
На вахте охранник дернулся было с расспросами, но рассмотрел сухари и невинный взгляд Богдана.
– А, пернатых кормить, это дело нужное, да. Иди, иди, да не задерживайся! Сейчас в лесу тает все, воды много, ноги не промочи.
Богдан кивнул и выскочил на улицу. Быстро пересек двор, осторожно, чтобы не скрипела на всю округу, отворил калитку и почувствовал, как напряжение, со вчерашнего дня сковавшее тело, отступает. Ему на смену приходит легкость, в ушах гудит кровь, голова кружится от чувства свободы. Кажется, еще немного и он взлетит над дорогой, лесом, над целым миром. Раскинет руки и обнимет все, что под ним – снежные поля и льдистые реки, колючие темные маковки ельника, обшарпанные дома и людей. Всех, кроме Сани и его приспешников. Последних он скинет в полынью. На самое дно. Чтобы сидели там вместе с чертями и не портили больше жизнь интернатским.
Легкость тут же пропала, едва в мыслях возник образ Кукухи. И снова, уже привычная, ядовитая волна ненависти жаром обдала грудь. Богдан зашагал быстрее. До леса было не далеко. Минут пятнадцать – и впереди выросла черная гряда елей. Сколько Богдан помнил себя – в лесу всегда было темно, сыро и тихо. Ни шума листвы, ни щебета птиц. Этот лес всегда стоял черной молчаливой стеной и как будто не очень радовался тем, кто осмеливался нарушить здешний покой. В детстве Богдан любил ходить туда по грибы и ягоды с нянечкой из интерната. Потом нянечка исчезла, и лес стал неприветливым, мрачным и хмурым. И Богдан перестал туда наведываться. И вот теперь ему предстояло не просто нарушить покой этого мрачного места. Но и принести туда зло. Если бы можно было избавиться от Кукухи иначе – Богдан бы отказался от похода в ельник. Но других вариантов у него не было. Поэтому, он молча шагал вперед.
– Гляди, пришел, пришел! – раздалось за спиной, и Богдан резко обернулся.
Орден Важных в расширенном составе возник за спиной, словно из-под земли. Толпа старших – как минимум на два года, как максимум – на все пять. В растянутых свитерах и потрепанных куртках, поношенных ботинках. Только Саня выделялся на фоне своих приспешников идеально-новенькой одеждой, точно по размеру. Бочка Петровна всегда старалась выдать своему любимцу лучшую одежду. Начищенные ботинки его блестели так, что могли бы отражать солнечный свет. Но солнца не было. И весь эффект смазывался. Богдан понял, что умудрился проскочить раньше и оставил врага позади. Эта маленькая победа придала сил. Богдан вскинул голову и молча уставился на говорившего. Жорик тыкал пальцем в его сторону, будто не верил своим глазам.
– Пришел, – приготовившись к нападению бросил в ответ Богдан. – А вы опаздываете!
– Мы никогда не опаздываем, запомни, гнусь! – зло выплюнул Саня. Он шел чуть сбоку и выглядел раздраженным больше обычного. Богдан напрягся. Если Саня разозлится раньше времени – может передумать идти на озеро. Тогда его просто изобьют до смерти, а после закопают в лесном сугробе и Богдан не исполнит то, зачем пришел. Поэтому он решил притвориться трусливым мальцом. Даже хотел картинно попробовать вымолить прощения, но тут же отказался от этой идеи. Кукуха не дурак – сразу заподозрит подвох. Поэтому он лишь прошипел в ответ:
– Я не гнусь!
– Что? Что ты сказал, Данечка? Котик, зайка моя, а? – тут же вскинулся Саня и толпа его дружков радостно загоготала. – А вот мы сейчас и проверим, рыбонька. Тропа Зла покажет, кто ты на самом деле!
Услышав заветные слова, Богдан незаметно выдохнул – пока все шло по плану.
– Закрой свой рот и топай за мной! И только попробуй рыпнуться, удавлю и закопаю под корягой, понял!
Саня подскочил и пару раз ударил Богдана в грудь, удерживая свободной рукой, чтобы не промахнуться. Тот лишь всхлипнул в ответ, стараясь ничем не выдать своего возбужденного состояния.
– Саня, время! – окрикнул кто-то из дружков, и Саня отскочил.
– Заткнись и топай! – напоследок бросил он Богдану, и вся компания двинулась вперед. Богдан пропустил важных перед собой и теперь шагал чуть позади, внимательно разглядывая своих мучителей. Сегодня их было семеро, вместе с Кукухой. Жорик и Толь – оба толстые, высоченные, самые старшие, им было по семнадцать. Еще год, и они уйдут из интерната навсегда. Обычно, именно эти двое заламывали и держали очередную жертву, пока Саня измывался над несчастным. А потом ржали в два голоса над каждой нелепой шуткой Кукухи. Затем шагал сам Саня, которому недавно стукнуло пятнадцать. Тощий, как жердь. Сутулый. С рыжими, торчащими в разные стороны волосами и мерзкими водянистыми глазами-бусинками. Все лицо и руки Сани усыпали мелкие веснушки. А на щеке красовался уродливый шрам. Этого терпеть еще три года, если сегодня у Богдана не получится исполнить задуманное. Следующая парочка появилась в интернате недавно – братья-погодки Крис и Рус. Их вернули из семьи. Говорят, они воровали и у чужих, и у своих. И в один день терпение новых родителей лопнуло. И эти двое отправились сюда. Им тоже было по пятнадцать, и они были особенно мерзкими. Поэтому Богдан не удивился, когда увидел их в свите Кукухи, среди прочих важных.
– Скороходов, шевелись! – подал голос Герман. Раньше они дружили. Герман был его соседом по комнате, пока не вырос и не получил паспорт. После этого он перешел на сторону Сани.
– Я иду!
– Плетешься как гусеница!
– Сам ты гусеница! Червяк! Мерзкое слизло, понял, предатель! – Богдан говорил тихо, чтобы только Герман слышал его.
– Заткнись, урод! – Герман подскочил и толкнул Богдана вперед. Тот пролетел через лужу и свалился в соседнюю.
– Что там у вас? – Саня остановился и обернулся.
– Зло наказываю, – развел руками Герман.
– Отставить! Это моя забава, понял? Иди первым, расчищай путь! А ты, – Саня глянул на Богдана, – заткнись и не вздумай раскрывать свой поганый рот до самого озера, понял! Иначе закопаю!
Богдан проводил Кукуху злобным взглядом.
– Поднимайся давай, – последний из важных, Вадя, потянул Богдана за куртку вверх. – Мне еще историю делать. А тут с тобой возиться приходится. Откуда ты только свалился такой. Поныл бы, поползал на коленях, Саня оставил бы тебя в покое. Нет же, героем решил стать, идиотина. Шагай давай, чего уставился?
Вадя потянул Богдана за рукав и тот послушно зашагал дальше. От удивления, что в свите Кукухи есть кто-то относительно нормальный, он даже не нашелся, что ответить. А Вадя с обреченным видом плелся рядом, периодически поддерживая Богдана, когда тот поскальзывался на мокром снегу.
В лес компания зашла вразнобой. Узкая тропа не позволяла сделать это, как любил Саня, одновременно. Сумрак и тишина сразу окутали незваных гостей.
– Старайтесь не рыпаться лишний раз, – напряженно пробормотал Саня. Богдан чувствовал, что главарь важных нервничает. И эта нервозность передается остальным. И от чувства, что Саня растерян и не всесилен, в груди разливалось приятное тепло. Злорадное, но такое желанное, что Богдан не хотел прогонять его прочь.
– Саня, а может, ну его, а? Погнали в интер, там тепло, а? – жалобно протянул Толь.
– Заткнись! Все заткнитесь и шагайте вперед! И ни звука, ясно! Местные говорили, что тут шатун поднялся. Бродит, жратву ищет. Кто не хочет стать кормом – слушает меня беспрекословно, поняли? Шагаем к озеру!
Толь пискнул, но не решился спорить с главарем. Богдан нахмурился. Наткнуться в лесу на поднявшегося не вовремя медведя – хуже может быть только два таких медведя. В этом Богдан был абсолютно уверен. Но на краткий миг ему захотелось, чтобы прямо сейчас из-за ближайшей ели выскочила черная медвежья туша, и оторвала Кукухе голову. Богдан даже начал всматриваться – нет ли во мраке кого. Но чуда не случилось. Вместо этого толстая коряга, не пойми как оказавшаяся под ногой, отправила Богдана в очередной полет.
– Идиот, – прошипел Герман, затравленно озираясь.
– Слизло предательское, – плюнул в ответ Богдан, поднимаясь. Ботинки и куртка промокли. Шапка сползала на глаза, и ее приходилось постоянно поправлять. Пальцы на руках покраснели от холода, а зубы начинали предательски постукивать. Поэтому очередной пинок Богдан практически не почувствовал. Холод. Бесконечный. Сковывающий не только тело, но и разум. Он поднимался вверх, по промокшим ногам и спине к груди, к самому сердцу. Он лишал не только способности двигаться. Он не давал мыслить, превращая любой проблеск в голове в льдистую, колючую изморозь. Богдану показалось, что он даже слышит звон своих снежно-хрустальных мыслей, наскакивающих друг на друга в потоке сознания.
– Хватит валяться, идём! – Вадя в очередной раз поднял Богдана на ноги и толкнул вперёд. Ноги слушались неохотно – одеревенели, превратившись в неуклюжие подпорки. Кое-как Богдан двинулся дальше, тщетно пытаясь хоть немного согреться. Но мокрые ботинки и куртка уже остекленели, заковывая тело в ледяной панцирь.
Сумрак сгустился настолько, что начала этой важной процессии Богдан уже не различал. Силуэты терялись среди чернеющих стволов, и только неравномерный звук шагов и редкие фразы кого-то из важных говорили о том, что орден всё ещё в сборе и поход продолжается. Богдан старался сосредоточиться на своём плане. Но в голове звенело и остекленевшие мысли как будто бы просто соскальзывали в небытие, не желая подчиняться Богдану. Оставляя лишь сумрак и холод. И этот вечный ельник, готовый дать покой каждому, кто прикоснется к шершавым стволам. Кто укроется от горечи под колючими лапами. Кто пристроится на коряге, готовый уснуть в последний раз. Отдаст свой жизнеогонь до последней капли. Сольется с сумраком и холодом, оставаясь лишь редким шорохом, да скрипом ветвей. Почему-то мысли о том, чтобы остаться под елкой в лесу не соскальзывали и не звенели. Наоборот, были маняще-ясными. Богдан, не переставая шмыгать носом и стучать зубами, нахмурился. Засунул покрасневшие, негнущиеся руки в карман и удивился, нащупав там что-то твёрдое.
– Амулет! На удачу же! Согреться бы! – подумал Богдан, и на краткий миг ему показалось, что он чувствует тепло в ладони. Словно нагретый на летнем полуденном солнце камешек коснулся кожи.
Треск справа заставил Богдана замереть, выкинув лишние мысли из головы. Даже Саня с важными остались где-то на задворках сознания. Остался только холод, лес и этот подозрительный треск.
– Чего встал? Двигаемся! – раздраженно прошипел Вадя.
– Слышал? – не обращая внимания на важного спросил Богдан. Треск повторился снова, на этот раз ближе. Как будто кто-то большой и тяжелый проламывал наст, без разбора двигаясь вперёд.
Видимо, было что-то в голосе Богдана такое, что заставило Вадю замереть и прислушаться.
– Кто-то ломится! – непослушными не от холода, – от страха губами прошептал Богдан.
– Я ничего не слышу, – наконец ответил Вадя.
– Да рядом же! – страх стал осязаемым. Ноги сами, на одном инстинкте самосохранения, поплелись прочь. – Шатун! – крикнул Богдан, бросаясь в сторону с тропы. Вадя, живший в интернате не первый год, кинулся следом. Один урок он усвоил крепче остальных – в любой непонятной ситуации сначала беги, потом разбирайся. Вдвоём с Богданом они соскочили с тропы прямиком в сугроб под елью.
– Что там у ва… – договорить Саня не успел. На тропу, ровно в том месте, где мгновение назад стояли Богдан с Вадей, вывалилось чёрное нечто. Мысль о том, что это шатун ярко вспыхнула, но тут же погасла. Огромная темная туша была кем угодно, но только не медведем. Мокрая, свалявшаяся шерсть зияла отвратительными бледными проплешинами. Изломанные под неестественным углом скрюченные конечности заканчивались острыми когтями. По хребту то и дело выбивались шипастые позвонки. Тварь застыла посреди тропы и опустилась на четыре конечности, принюхиваясь. Из развороченной, как будто топором, груди вырывалось сиплое дыхание с мерзким бульканьем. Богдан с болезненным любопытством несколько мгновений разглядывал монстра, пока не столкнулся с горящим безумием человеческим взглядом. И тут же в сумраке сквозь грязь и свисающие лоскуты полуистлевшей кожи проступило человеческое лицо.
– Это зомби, – едва слышно, одними губами, прошептал Богдан.
– Зомби! – заорал Вадя, кидаясь прочь. Оттолкнул Богдана, оказавшегося на его пути. Перемахнул через сугроб и с воплями бросился прочь, туда, откуда они совсем недавно пришли. Тварь пригнулась, зарычала и закрутилась на месте.
– Бежим! – опомнился Толь, и с девчачьим визгом рванул вслед за Вадей. По пути перепрыгнул через Богдана и поскальзываясь двинул к выходу из леса. Остальные кинулись врассыпную. Кто-то к выходу из леса, кто-то в сторону. Последним Богдан видел Жорика, убегающего к озеру. Орден Отважно-важных, такой сильный и смелый, распался под горящим взглядом потусторонней твари. Богдан попытался вскочить и бежать, но куртка намертво зацепилась за корягу. Как он ни дергался, не мог освободиться. Зомби же перестал крутиться. Снова припал к земле, принюхиваясь, и медленно двинулся к оставшемуся в одиночестве Богдану. Сейчас, вблизи, он отчетливо видел, что никакая ни шерсть покрывает тело монстра, а остатки истлевшей ткани, бывшей некогда одеждой. Из полураскрытого рта сочилась зловонная слюна.
Богдан пошарил рукой поблизости, в надежде подобрать какую-нибудь палку или корягу. Хоть что-нибудь, что могло бы отсрочить неминуемую гибель. Но вокруг был только снег, да наледь. И холод. Все тот же бесконечный, всеобъемлющий холод.
Амулет! Богдан вспомнил, как за мгновение до нападения тот обжег руку. Померещилось, или нет, но если есть хоть малейший, пусть и глупый шанс на удачу, он его использует.
Богдан сунул руку в карман, нащупывая кругляшок. Название этого оберега вылетело из головы. Поэтому Богдан просто выбросил вперед руку с зажатым шнурком. Зомби моргнул, будто вглядываясь в возникшую перед ним преграду. А в следующий миг заверещал и отшатнулся. Развернулся и в два прыжка бросился в сторону Вади и Толя. Богдан медленно выдохнул и снова попытался подняться. И опять безрезультатно. Разозлился, рванул молнию и, высвободившись из курточного плена, кое-как встал на ноги. Куртка осталась желтым пятном лежать на земле. Холод тут же набросился на Богдана, забираясь под растянутый свитер. Никого из важных рядом не было. На краткий миг он задумался – куда бежать. Отчего-то он точно знал, в сторону интерната – нельзя. Только что туда ускакал зомби. Оставалось надеяться, что назад в ближайшее время он не вернется. Не сильно задумываясь над тем, откуда это чудище взялось и как такое возможно, Богдан побежал к озеру. Он знал, что на другом берегу стоит небольшой хутор – домов десять, может пятнадцать. Добежит туда, найдет спасение. А нет… О других вариантах и исходах Богдан запретил себе думать. Сжал покрепче в ладони шнурок с амулетом и что есть сил, перебирал ногами. Те расползались на скользкой тропе, то и дело проваливались в очередную лужу. Но желание выжить любой ценой было сильнее холода, усталости и страха. Тропа под ногами петляла, то резко поворачивая, то утыкаясь в сугроб или корягу. Богдан падал, поднимался, перепрыгивал, снова падал и опять поднимался. Левую руку расцарапал в кровь и теперь, в придачу ко всему, боялся, чтобы зомби эту самую кровь не учуял. В фильмах же всегда так и случалось – запах крови, промедление и тебя сожрали. Богдан не хотел быть сожранным. Ни Саней с его приспешниками, ни потусторонней тварью, непонятно откуда взявшейся посреди обычного леса. Никому он не собирался отдавать свою жизнь. Сейчас он осознал это особенно ярко и четко. И словно в ответ на его решимость плотный ряд деревьев мигнул просветом. Рывок, – и Богдан оказался у озера.
– Засада… – выругался Богдан.
Над озером клубился густой туман. Даже не молоко – кефир. Куда ни глянь – повсюду лишь белая, абсолютная и непроглядная туманность. Ни домов, ни кромки воды, покрытой льдом. Как будто Богдан с разбега нырнул в облако.
– Да что за…, – снова сквозь зубы выругался Богдан и упрямо шагнул вперед. В таком тумане идти вперед – все равно, что прямиком в пасть к монстру прыгнуть. Сидеть на месте и ждать, пока он явится за новой жертвой – тоже не лучшая идея. Конечно, оставалась надежда, что тварь устанет и отстанет. Но Богдану в это верилось слабо. Да и про шатуна нельзя забывать. Значит – нужно двигаться хоть куда-нибудь.
Стараясь усмирить дрожь от холода и не вспоминать о брошенной куртке, Богдан шагнул вперед. Снег заскрипел. Нога заскользила вперед, и Богдан увидел темное зеркало льда под собой. Не торопясь, он так и заскользил по льду, то и дело останавливаясь и внимательно вглядываясь вперед, чтобы не угодить в прорубь или полынью. Он понятия не имел, где именно начинается Тропа Зла. Туман вокруг и не думал расступаться. Наоборот, клочьями цеплялся за руки и ноги, касался лица. То и дело в этих клубах Богдану чудились силуэты, а один раз он даже замер – показалось, что кто-то зовет его. Но едва стоило сосредоточиться – все исчезало. Лишь туман вокруг мягко обволакивал, колыхался в такт каждому движению, обещал тепло и вечный покой.
– Ну же, шагни ко мне, забудь себя…
– Оставь другим тепло огня…
– Иди скорей в объятья мглы…
– Забудь себя среди зимы…
Шепот, едва уловимый, призрачный, он шел откуда-то из глубины тумана. Он обещал тепло и покой. Но отчего-то сейчас этот покой пугал. Отталкивал. И Богдан, сильнее сжимая шнурок, сосредоточился на холоде. Холод – цепкий, отрезвляющий. И лед под ногами – жесткий, колючий. Именно лед был сейчас его единственной опорой. И если холод был его спутником – значит, Богдан был готов принять это. Тепло сейчас будет лишним! Лед растает. Озеро возьмет его жертвой среди этого зимнего леса. Поэтому Богдан сосредоточился на льду под ногами, стараясь не слушать этот зловещий шепот, что чудился вокруг.
– Ледавец, слыхали? Новый ледавец тут, — тихий смех звучал вслед за шепотом то там, то тут. Богдан старался не отвлекаться от льда под ногами и не оглядываться. Главное – пересечь озеро и выйти к хутору. Не провалиться и не стать ужином для зомби. Про остальное думать нельзя.
– Ай ты лёдо, лёдо, иди куда пришел, нам не мешай! Нам не мешай, других не забирай! Иди-бреди дорогой своей, нас не лови! — Богдан зажал уши руками, чтобы не слушать этих странных голосов. До боли в глазах продолжал вглядываться в лед под ногами, стараясь не обращать внимания на подступающий к горлу страх.
Зомби, голоса, непроглядный туман – что за проклятое место это озеро! – пронеслось в голове. В следующий миг лед под ногой треснул и пошел мелкой сетью. Богдан отскочил и увидел, что прямо перед ним черным блестящим глазом зияла кромка проруби. Вода в ней колыхалась, несмотря на безветрие.
– Как живая, – прошептал Богдан, зачарованно всматриваясь в блестящую черноту. Новая волна смеха коснулась ушей и Богдан, вздрогнув, заскользил дальше. С каждым шагом он останавливался, внимательно разглядывая лед перед собой, проверяя одной ногой опору. И только убедившись, что все в порядке, переносил вес тела. Первую прорубь он прошел, значит поблизости еще несколько. Сколько точно – Богдан не знал. Три? Пять? Десять? Сейчас он корил себя за то, что не выведал все про Тропу Зла. А ведь впереди еще и полынья. И неизвестно, где она начинается, и где заканчивается. И вполне возможно, что оттуда на него выскочит притаившийся черт, как судачат местные. В то, что это возможно – Богдан верил. Там, где есть зомби и странные голоса, до чертей тоже недалеко.
Словно в ответ на его мысли, сзади раздались шаги. Неравномерные. Как будто хромающие или припадающие.
– Другой пришел!
– Лови!
– Кружи его!
Туман всколыхнулся вместе с новым смеющимся шепотом. Богдан замер, прислушиваясь – зомби? Шатун? Не похоже, слишком легкая поступь. Кто-то из важных?
Набравшись смелости, Богдан выкрикнул:
– Кто это? Кто идет? Там полынья!
В ответ туман бросил ему в лицо смех и рассеялся. Позади, в паре шагов от края полыньи – Богдан прошел ее, и не заметил, – стоял Жорик. Стоял, покачиваясь из стороны в сторону. За ним, по всему льду, тянулся кровавый след.
– Ты ранен! – заорал Богдан. – Стой на месте! Не шевелись!
Но важный будто не слышал его. Обезумевшим взглядом он смотрел в полынью, не переставая раскачиваться.
– Стой! Не двигайся! Я что-нибудь придумаю! – снова заорал Богдан и кинулся вперед. Лед под его ногами тут же треснул, проламываясь, и Богдан отскочил.
– Жорик, стой!
– Он не твой, ледавец, он наш!
– Наш!
– Только наш!
Мерзкое хихиканье кружило над озером.
– Тебя отпустим, его возьмем!
– Да с собою уведем!
– Жорик, лови! – не раздумывая, Богдан размахнулся и бросил свой амулет в важного. Деревянный кругляшок пролетел через полынью и упал к ногам важного. Но Жорик этого даже не заметил. Лишь качнулся вперед, подгоняемый новой волной шепота и смеха.
– Глупый лёдо, – продолжал смеяться туман. – Не нашего отца, не нашей силы, нет власти!
Богдан не понимал, что ему шепчет туман. Полными слез глазами он смотрел, как Жорик, зачарованно, качается из стороны в сторону. Как заносит ногу, чтобы сделать последний шаг.
– Нет! – срываясь на сип закричал Богдан. Эхо подхватило его крик и разнесло над молчаливыми верхушками черного ельника. Несколько птиц взметнулись вверх стремительными тенями. Вода в полынье булькнула, пришла в движение, но через несколько мгновений успокоилась, как будто ничего и не было. Жорик не сопротивлялся. Не барахтался. Не пытался выбраться. Камнем ушел в черную воду, даже не оглянувшись напоследок.
– Нет… – Богдан пошатнулся. Туман над озером окончательно рассеялся, а дикий смех затих. Все было так, словно ничего не произошло. Даже эхо перестало гоняться над лесом, распугивая птиц. Молчаливое оцепенение воцарилось над озером.
Богдан не знал, сколько он простоял, до рези в глазах вглядываясь в чёрную гладь воды. Ждал, когда Жорик вынырнет – живой, замерзший и злой. Не верил в то, что только что видел собственными глазами. Мгновение, час, а, может, целую вечность. Сиплое рычание и хруст ломающегося наста вернули его в реальность.
– Зомби, – вскидываясь, просипел Богдан. Голос отказывался слушаться. Богдан пошатнулся и двинулся прочь. Поначалу медленно, он несколько шагов пятился, пока лёд под ногой не треснул, словно напоминая – опасность повсюду, на каждом шагу, в каждом мгновении. И тогда, Богдан, отбросив лишние мысли, кинулся к полынье и подобрал амулет. Против тумана он был бессилен, но тварь отпугнул. В следующий миг на лед выпрыгнул монстр. Голодный горящий взгляд, свисающая клочьями кожа – Богдан сразу понял, что он никого не поймал. И обрадовался.
– Сожри его, сожри! – откуда-то сбоку донесся голос Кукухи. Богдан огляделся. Саня сидел на одной из ёлок – и как только вскарабкался туда. И с торжествующим, полным безумия взглядом, подбадривал тварь.
– Саня, помоги! – закричал Богдан. Но тот лишь дико рассмеялся в ответ.
– Заткнись, гнусь! Зло должно быть наказано! И сейчас тебя сожрут, а я домой вернусь!
И снова расхохотался. Богдан отшатнулся. Развернулся и побежал. Что есть силы. Заклиная лед под ногами быть не таким скользким. Потому что знал – если он сейчас упадет, уже не поднимется. Лед под ногами дрожал. От каждого прыжка. От каждого приземления. Богдан слышал, как рычит монстр за спиной. Как острые когти впиваются в замерзшую поверхность озера. Как лед скрипит, готовый растрескаться.
– Только выдержи, только выдержи, – бормотал Богдан, не сбавляя скорости.
Резкий свист вспорол тишину, нарушаемую лишь рычанием зомби. Богдан подумал, что это Саня свистит, подбадривая монстра. Но свист повторился с новой силой. И зомби отстал. Замер, прислушался. А после развернулся. Богдан хотел было рассмотреть, что произошло. Кинул взгляд через плечо, не останавливаясь ни на мгновение. И почувствовал, как нога, потеряв уже привычную ледяную опору, уходит в воду. Тело, по инерции, пролетело следом, прямо в неплоглядную черноту воды. Уже погружаясь, Богдан заметил высокий силуэт с чем-то, похожим на меч, что стоял перед монстром.
– Прямо как ведьмак, – пронеслась последняя мысль в голове.
А следом чернота заполнила мир, ставший в один миг легким и звенящим.
Часть 2. Изба в сердце леса
Холод жег. С неимоверной силой, пробираясь до самого сердца и сковывая его льдом. Богдан чувствовал, как ледяной панцирь замедляет ритмичные удары в груди. Как с каждым мгновением чернота полыньи, пульсирующая вокруг, успокаивается и застывает. Он скользил ко дну – не падал, а медленно соскальзывал во тьму, чувствуя лишь этот обжигающий холод. Огонек, едва тлеющий где-то в самых далеких глубинах сознания, съежился и грозил угаснуть в любой миг. И единственный способ удержать его – заковать в лед. В искрящийся, мерцающий ярким кристаллом в бесконечной тьме лед. В ответ на это тонкая пока еще корочка засветилась, бережно окутывая искру. Богдан чувствовал, стоит ему потянуться к источнику света и тепла, обратиться к живому, пусть и едва тлеющему пламени, и он будет согрет. Но следом со всех сторон вспыхнет черный огонь. И он, объятый ревущей чернотой, будет сожжен в диких огненных всполохах хищной бездны. Она поглотит его, впитает в себя остатки того, что еще тлеет в груди, и Богдан сгинет во мраке. Потому он тянулся ко льду и холоду. Ледяная броня – последняя преграда на пути черноты к его сердцу.
Резкий свист разорвал черное безмолвие. Мир завертелся и Богдан почувствовал, как непреодолимая сила тянет его наверх, разрывая окружающий мрак. Чернота воды сопротивлялась. Тянула вниз, стремясь бросить Богдана на дно. Он понял, что еще немного, и его просто разорвет здесь, между небом и пропастью, между светом и тьмой.
– Выбирай, лёдо, – знакомый тихий смех звучал отовсюду. – Оставайся с нами. Тут тепло и спокойно. Нет тревог и печалей. Лишь Черноозеро и мы, его верные дети. Оставайс-ся… Ос-ставайс-ся.
Шептала вода? Или тьма? Или это само озеро разговаривало с Богданом? Или это мозг, лишенный последних глотков воздуха, начал посылать ему странные видения? Богдан понял, что вопреки всем знаниям, не задыхается. Наоборот, спокойно скользит ко дну, без паники и страха. Как будто всю свою жизнь он именно туда и стремился – в темное, неизведанное ничто, полное таких же неупокоенных душ. И едва это осознание пронзило разум, как Богдан начал сопротивляться. Что есть силы, он потянулся наверх. Туда, где бушевала метель, и царствовал холод. Туда, где он мог дышать, обжигающе-льдистым, морозным воздухом. Туда, где он был живым.
– Глупый-глупый лёдо, – рассмеялась темнота в ответ. – Там боль и страхи, страдания и горечь. Зачем тебе туда?
Голоса уговаривали Богдана сдаться. Но он что есть сил барахтался, в надежде выбраться на поверхность. И в какой-то момент понял, что тьма нехотя отступает. А сила, тянувшая его к свету, подхватывает и несет вперед. И огонь вгруди мерцает ярче, отзываясь на это движение, вторя ему, стремясь к свету и воздуху.
Время застыло и тянулось вечностью. Богдан барахтался, боясь лишь одного, что силы покинут его до того, как он, пусть и в последний раз, увидит свет. И тогда тьма и мерзкий шепот снова восторжествуют.
Рывок, и сильные руки выдернули Богдана прямо на лед.
– Не спасем, – прозвучал над головой сиплый мужской голос.
– Не удержим, – присоединился к нему второй.
– А ну! – прикрикнул третий. И обратился уже к Богдану: – Держись, малец. Борись, как боролся до того. Не сдайся на последнем шаге! Взывай к солнцу, что держишь в груди! Отдай имя Отцу стад и стань сыном его нареченным. Впусти его в сердце и отпусти дух мятежный на волю!
Богдан смутно понимал, что ему говорят эти странные голоса. Чего они хотят от него? Он видел, как снежинки кружатся перед лицом. Как лед блестит под чьими-то потертыми, покрытыми грязью и белесыми разводами сапогами. Но не понимал, что от него требуется. Амулет в его руке раскалился, отзываясь на слова неизвестного. Засветился темно-желтым светом и руку обдало теплом. Отчего-то Богдан знал, что этот свет не повредит льду. Не поглотит искру его, ставшую внезапно такой дорогой и важной. И потому, позволил пылающему кругляшку лечь на грудь. В тот же миг столп багряного пламени взвился до небес, окутывая Богдана с ног до головы.
– Отдай свое имя Отцу всего. Прими в дар новое, когда решит Он, – сквозь рев доносились до него отголоски фраз. Слова звучали на древнем, незнакомом языке. Но Богдан отчетливо понимал, что они означают.
– Отдай свое имя!
– Отдай имя в обмен на жизнь!
– Прими силу и жизнь иную, чтобы первозданный огонь ярко горел в твоей груди!
– От-да-ю, – одеревеневшими от холода и усталости губами прошептал Богдан. Искры рассыпались огненными снежинками, падая на глаза и губы. Над головой, к самому небу, взметнулась тень, и Богдан сжался – столько было в ней силы и мощи, что все остальное казалось незначительными песчинками.
– Принимаю, – откуда-то из-за края леса долетел тихий выдох.
И все кончилось. Ни бури, ни холода, ни голосов. Веки отяжелели, и Богдан понял, что проваливается в сон.
Просыпался он медленно и, будто бы, отрывками. Открывал глаза, чувствовал тепло и слабость, видел смутные, неясные тени, пляшущие перед глазами. И снова проваливался в темноту. В следующий раз выныривал, различал какие-то звуки – шорохи, скрип, стук, шаркающие шаги. И мир опять отключался. Сколько это продолжалось – Богдан не понимал. Тьма то накрывала с головой, снова, как тогда на озере, утягивая на самое дно, то отступала, превращаясь в серый сумрак. Но главное, что радовало – это обволакивающее тепло. Выжигающий все изнутри холод отступил. А окутывающее тело тепло было ласковым – как ластящийся кот. Богдан пытался бороться со слабостью и тьмой, но ничего не выходило. Лишь далекий тихий голос посмеивался где-то на границе сознания и призывал спать и набираться сил. И Богдан слушал этот голос, расслабляясь. Чувствуя, как в очередной раз тяжелеют веки, а дыхание успокаивается, сердце замедляется и сон накрывает беспомощное тело.
Иногда чьи-то сильные руки приподнимали его над кроватью. Следом в рот заливалось что-то горькое, пахнущее терпкими травами. В горле разгорался жгучий костер, но вскоре утихал. И Богдан чувствовал, как отступает слабость. С каждым разом все дальше и дальше. Скоро Богдан уже мог не засыпать столько, чтобы успеть расслышать тихий, чуть смеющийся голос. Он разговаривал с кем-то, но не получал ответа. Как будто хозяин голоса вовсе беседовал сам с собой. Задавал вопросы. Рассказывал какие-то истории, которые тут же стирались из памяти, посмеивался. Ходил по скрипящему полу, останавливаясь то там, то здесь. Подходил к кровати, на которой лежал Богдан, и долго смотрел на него. Богдан чувствовал этот взгляд и силился открыть глаза, чтобы, наконец, увидеть хоть одну живую душу. Но в этот момент усталость волной накатывала на Богдана, и он засыпал.
Сколько времени прошло с того момента, как Богдан провалился в полынью – он не знал. Здесь оно как будто вообще перестало иметь значение. Не было дня, не было ночи. Только редкие разговоры, горькие зелья и шаги, да тихий скрип. Он даже не знал, жив ли он на самом деле. Проснувшись в очередной раз, Богдан твердо решил встать с кровати, чего бы это ему ни стоило. Отяжелевшие веки никак не хотели подниматься. Руки и ноги не слушались, сколько бы Богдан ни пытался себя заставить встать. Тело словно не принадлежало ему больше. И страшная догадка пронзила сознание – он расслоился. Душа отделилась от тела. И на самом деле он умер, утонул там, в полынье, а дух его бродит где-то по комнате. Бочка Петровна рассказывала им однажды, что смотрела очень уважаемую научную передачу. И там сведущие ученые доказывали, что грешники – те, кто плохо ведет себя при жизни, после смерти расслаиваются. Тело их хоронят, а душа бродит беспокойная и страдает. Богдан тогда не поверил в этот бред. Но после встречи с зомби на озере, готов был изменить свое мнение.
– Вижу, проснулся, – раздалось над головой и глаза Богдана раскрылись, как будто по волшебству. Полутемная комната, окутанная мягким желтым светом, расплывалась перед взором. Лицо говорившего скрывала тень – как Богдан ни старался, не мог рассмотреть. Но по голосу понял, что с ним говорит мужчина. Скорее даже старик – столько было в этом голосе тихого спокойствия и мудрости.
– Д-да, – заикаясь, ответил Богдан и ужаснулся – собственный голос сиплый, каркающий, пугал.
– Тише-тише, попей, – Богдана снова приподняли и он приготовился к очередной порции травяной гадости. Но вместо этого почувствовал, как ноздри щекочет приятный сладковатый ягодный аромат.
– Не бойся, это шиповник с облепихой. Вкусно будет.
