Татьяна Тихонова "Чудо для Долохова"

– Хм, – проговорил Грассе. – Можно предположить, что паразит будет взрослеть, его подопечный вскоре будет послушен…

– …своему паразиту же. Осталось выяснить, сообщаются ли между собой паразиты, – закончил Кинт.

– Так, – вдруг сказал Лукин, – я хотел бы пожить там, в резервации. Например, заметил свободную койку в доме Милоша. Но лучше всего бы – в доме Долохова. И ещё… Устроить бы там футбол… или волейбол… Дети, игра, и всё такое, – он обвёл глазами собеседников.

– Интересная идея, – сказал удивлённо Кру-Бе.

– Очень! – воскликнул Бле-Зи.

– А я бы сыграл в баскетбол, но там нет корзины, значит, волейбол. Скорость… футбол – это скорость, а в волейбол можно потоптаться на одном месте, это больше подходит для ларусов, – задумчиво сказал Грант, – возьмёте меня с собой, Лукин?

– Без вопросов! – кивнул, выглянув из-за Грассе, Лукин.

– Пожалуй, я бы тоже сыграл, – сказал Кинт. – Мне интересно.

– И я, – решительно сказал Бле-Зи.

– Поддерживаю, – сказал довольный Грассе, потирая руки, – волейбол, знаете ли, на этом сером отвратительном газоне, будет моим протестом против этой резервации.

– Неужели вы могли подумать, что я буду против, – рассмеялся Кру-Бе. – Знаете, вид комиссии, играющей на поле посреди резервации, послужит хотя бы тому, что дело продолжат рассматривать.

– Хочется их услышать, – сказал Лукин.

– Нам надо всё обговорить, – кивнул торианин…

«Тварь ли я, или право имею… Кто это сказал. Почему?» – Долохов шёл по улице. Еле волоча ноги. Не глядя по сторонам.

Да и на что тут смотреть. Коробки-дома, дорожки правильные, проложенные и спроектированные роботами. Это тебе не тропинки во дворе, которые петляют где угодно, только не по проложенным тротуарам.

Долохов не мог долго ходить. И не мог долго лежать. К нему приходила Анна, садилась на край кровати.

– Я всё время думаю, что, если бы он родился.

Всё время она заводила разговор о ребенке, который погиб.

– Он не мог родиться, Анечка, не мог. У ларусов дети не рождаются, – отвечал Долохов ей.

– Да, ты говорил.

– Мы теперь… как жабы, уснувшие в зиму. Тело застыло, кусок глины. Ещё кажется, что вот-вот отогреешься, а оно застывает всё сильнее.

Он ещё говорил, а Анны уже не было.

Анну он не знал. Он видел, как Богач входил в её дом с роботом. Потом оттуда вынесли её труп. В чёрном мешке лежало укороченное на голову тело.

Тогда она пришла к нему в первый раз. Красивая. Она всегда была красивая, пока не обгорела.

А иногда приходил тот парень. Лицо его было теперь живым, глаза горели лихорадочным огнём.

– Привет, Милош. Хорошо выглядишь, как живой. Да ты просто красавец. Ты счастлив?

Парень отбрасывал длинные волосы, падающие на лицо, смеялся невесело.

– В чём счастье, Артём? Ты знаешь? – голос Милоша доносился издалека и был рядом одновременно.

– Жить хочется, Милош, только и всего, такая мелочь, – тихо отвечал Долохов. – Где был? Что делал?

– Да, Артём, да! Дома был! Сидел на полу и смотрел, как пляшут пылинки на солнце. Нина живёт с другим. Дочка его называет папой…

А Милоша уже не было.

Он опять один…

Долохов свернул направо, к хозблоку.

Время появления Богача. Скоробогатов Ефим. Обслуживающий персонал, степень доступа третья, высокая. Проходил по баракам, заглядывал в тумбочки после посещения родственников, забирал то, что принесли. Запускал уборщика улицы шебуршать щёткой по дорожкам. Паразиты к нему привыкли. Порядок паразиты любили.

Долохов дошёл до хозблока.

«Тварь ли я, или право имею…»

Богач – невысокий, жилистый, с вечным насмешливым прищуром обычных серых глаз. Все у него выходило быстро и ладно, словечки гладкие, шутки-прибаутки сыпались, как горох, стукались сухо и пусто.

Ефим выкатил робота-уборщика. Обошёл Долохова, остановившегося посредине серой дороги.

– Чего тебе? Что ты сюда всё ходишь? – проговорил Богач, стараясь не смотреть в глаза.

Так учили обращаться с ларусами. Опасные они. Ганса в прошлом году один такой дверью придавил. Придурки, что с них взять. Но отвечать надо, как положено, а то уволят. Везде видеосистем навтыкали. Будет жаль, за этих идиотов хорошо платят.

– Иди домой, Долохов. Домой иди, говорю. Домой.

«Тварь ли я, или право имею… А тварью быть не хочется… Как же не хочется быть тварью…»

Артём прошёл мимо Богача и остановился.

Тот покосился на него. Долохов стоял совсем близко, безучастно глядя в одну точку на тяжёлом подбородке Богача. Богач не выдержал, повернулся к роботу.

Долохов обхватил его за шею правым локтем. Сжал мёртвой хваткой. Мышцы сжимались на раз-два. Как домкрат. Ещё. Ещё сильнее…

Богач захрипел.

Схватился руками за локоть.

Долохов оторвал Богача от земли. Ноги в форменных берцах дрыгнулись в воздухе.

– Тварь, – просипел Долохов непослушными губами. – За что ты… Анну… Милоша… Антона Ивановича…

«Тварь ли я…»

Долохов отпустил.

Ефим рухнул на колени. Ткнулся лбом и руками в серый газон, качнулся из стороны в сторону. Закашлялся хрипло. Рывком поднялся. Ноги дрожали.

– Ты… иди отсюда, Долохов… домой иди, – прохрипел он, стараясь говорить, как ни в чём не бывало. Везде камеры, проклятые датчики.

Долохов смотрел мимо Богача. За ограду. На садик с каменными цветами. Он их видел впервые. Они все здесь такие. Каменные.

Паразит молчал. Наказывать он любил. Хватило одного раза постоять у окна дома, где жили женщины. Когда там был Богач. Ларусы часто стояли снаружи. Любопытны они как дети.

А старик приходил лишь однажды.

– Антон Иванович, зачем ты прилетал на Шанору-то? На фестиваль светящихся ночей? – спросил Долохов.

– Я позже прилетел. После этого самого фестиваля в аккурат и прилетел, Тёма. Думал сына забрать, шестнадцать лет мальчишке. Он так мечтал увидеть эту светящуюся Шанору. Отписали мне письмо по галактической, адрес взяли в его почте. «Ваш сын скончался от неизвестной болезни, которой заразился во время обстрела городской набережной…» Хотел похоронить по-человечески, а его – в реактор… Испугались. Себя бы лучше испугались. А потом и чёрные во второй раз прилетели. Я хоть им в глаза посмотрел. Пустые глаза-то, Тёма, без опознавательных знаков. Боятся.

И курил. Курил жадно, самокрутка выгорала наполовину от одной затяжки, края её тлели.

– Смешно, понимаешь. Вредный я. Паразиту говорю – водки хочу. Плеснёшь в стакан, говорю, накатишь, и такое тепло… чувствуешь, поплыл. Хорошо. А если, говорю, сигаретой затянешься… Ну, он меня и придавил сразу накрепко, не продохнуть, проще сдохнуть, так скрутило, Тёма… Видно, решил, что трудновоспитуемый я. А я не пил, Тёма, нельзя мне было, сердце больное. А потом и этот прибил. Надоел я ему. «Что ж ты, говорит, такой жалкий-то». Пожалел! И убил. Робота своего привёл и голову-то чик. Ни крови тебе, ничего. Чистая работа. Одно слово – уборщик. А я, Тёма, так странно, из угла смотрел, из правого верхнего, выбило меня туда сразу, как он по шее-то чикнул… Стало быть, живые мы.

«А я вот не сдох, Антон Иванович, до сих пор ноги таскаю».

Долохов, не оглядываясь, шёл назад. Паразит молчал. Он наказывать любил. А Долохов снова и снова повторял. «Не смог… не смог я. Простите, Анечка, Милош, Антон Иванович… паразит может, а я нет… не могу… не хочу».

В дом, где жили женщины, Ефим в этот день не пошёл.

Ларусы стекались медленно. Окружали людей, вставших в круг. Лица ларусов были неподвижны, а глаза… Паразиты смотрели во все глаза. Прилетели два вока. Сели, уставив свои сложенные пополам крылья в газон. Восемь ларусов ториан. Земляне. Их тянуло в круг, как на поводке. Они торопились. Их вело, тащило к играющим. На лицах будто было написано: «Что это вы тут делаете? Я только посмотрю». Мяч держал их взгляды, они следили за ним.

Ларусов собралось что-то около тридцати. Кинт сразу об этом сказал Бле-Зи, стоявшему к нему ближе всех.

– Тридцать два!

Но игра шла, и ничего не происходило.

Вот уже Кинт дважды зевнул, пропустил две подачи, получил в лоб мячом от Гранта. Рассмеялся натянуто. Вежливо послал разогревшемуся и побагровевшему генералу верхнюю боковую. Тот упустил и расхохотался:

– Крюком?! Где научился, летун?!

Подал Лукину.

– На Земле, не помню название где, лил дождь, и спасал только спортзал, – Кинт был доволен, он встопорщил крылья и оглянулся на своих ларусов.

Кру-Бе разговорился. Влупил по мячу, отправив Бле-Зи, тот неумело своими четырьмя пальцами переправил его Грассе.

– Когда я учился на Воке, – громко говорил Кру-Бе, –  у меня был друг землянин. Его звали Бутанназиба… он был огромного роста и чёрен, как ночь. Говорил, что его имя означает рождённый вечером… Это было прекрасно… нам всем нравилось повторять его имя и у нас ничего не получалось. Тогда мы играли в волейбол через сетку. Бутанназиба стоял под ней и невозмутимо перекладывал мяч на другую сторону. Мало кому удавалось взять этот мяч. С тех пор мы любим играть обязательно вечером… У нас новый болельщик.

Долохов остановился посредине улицы, повернулся к толпе. Над толпой вскинулись руки, крылья, мелькнул… мяч… засмеялись… хохот.

В голове запрыгали картинки со страшной скоростью… потянуло вперёд. Здорово потянуло вперёд. Руки, ноги двигало и тащило.

Долохов деревянно пошёл. Прошагал в первый ряд. Его внимательные сонные глаза напряжённо ухватились за мяч. Не отпустили, дёрнулись вслед за ним к Лукину…

Лукин подпрыгнул.

Подал мяч прямо в Долохова.

Рука Долохова вскинулась вверх.

Глухой удар кистью.

Мяч со страшной силой полетел в Лукина.

В наступившей мёртвой тишине просвистел мимо отшатнувшегося Кру-Бе.

Лукин сделал три больших шага назад и всё-таки взял мяч, уже на излёте, едва не свалившись, послал его Кру-Бе.

Торианин упал, растянувшись в полный рост.

Кинт подпрыгнул, распахнув крылья, взревел на своём, на вокском:

– Охой!

– Ессс, – крикнул довольный Грант.

– Эни сай! – проговорил довольно Бле-Зи, что означало «отлично».

– Отлично, – проворчал, пряча улыбку Кру-Бе, – я валяюсь, а им отлично!..

Комиссия уехала поздно вечером. Они очень долго зачем-то находились в доме Долохова, потом в другом доме, доме Анны Хименес. Перешли в дом старика, и барак Милоша не забыли. Но, кажется, всё обошлось, и Скоробогатову не было задано ни одного вопроса. Ефим пытался просмотреть видео в бараке Артёма, но связь комиссия отключила.

«Нехороший знак», – подумал Ефим. Он хмуро посмотрел вслед отлетавшему боту, поёжился под ледяным ветром. Заблокировал ворота, активировал шаговое ночное освещение, отключил видео в доме Долохова. Вывел робота-уборщика и покатил в сторону бараков третьего ряда.

Ремонт дверей в бараке Долохова он прописал ещё вчера. Но отчего-то отложил это дело и правильно сделал. Было бы весело, если бы сегодня во время этой великой игры всех времён и народов обнаружился труп.

Вот и третий ряд. Пятый барак. Тихо. Но через мгновение у окна уже появились тупые лица ларусов. Они таращились в полусвет-полутень.

Ефим открыл дверь. Въехал с роботом внутрь. Пятно света на полу качалось вместе с фонарём.

«Этот ветер. Всё время ветер. Планета-пустырь. Пустырь с мертвецами. Жаль их. Тех было особенно жаль. Ты же знаешь, Долохов, – вот уже второй день подряд Ефим без конца говорил с Долоховым, –  здесь есть дураки и есть те, кто себя в обиду не даст, а эти… жалкие, сами не жили, а другим – работа. Ходи за ними. Чёрт бы побрал тебя, Долохов. Чего привязался ко мне, за барак женский обиделся, что ли… славные, они, глупые… за Анну… да мне не до философий, парень, теперь ещё за убийство отвечай… какое убийство, совсем ошалели… мертвяки… похоронить – доброе дело сделать».

Долохов лежал, отвернувшись к стене. Уборщик подвёл робота ближе к кровати. Ларусы у окна развернулись к Ефиму.

– Тихха, – проговорил Богач. – Уборка. Сколько пыли. Это плохо. Под кроватями надо почистить. И двери, двери сломали, нехорошо.