Мишуня оббегал уже весь двор, залез на конюшню, хотел покричать там, но увидел Архипа и прыгнул ему на плечи, так что конюх чуть не свалился, еле удержался на ногах.
– Учиться пойду! – заорал конюху прямо в ухо.
– Пропасть тебе, пустогряк, гультяй бесов. Оглушил совсем!
Архип, прозываемый домашними холопами срамным прозвищем «Конище», саданул широкими плечами, сбрасывая с себя толстого боярченка.
– Ершиха! Я в школу иду!
Вместе со старой нянькой на крыльцо вышла миловидная кареглазая девочка, одногодка Михаила. Она была крестницей Анны Микулишны, сиротой, и носила одно имя со своей восприемницей. Среди иных отроковиц, взятых в боярский дом из жалости и по благочестию, Анна Микулишна особо отличала её за прилежание и добрый нрав. Миша и девочку не оставил без внимания. Смыкнул её за конец платка и тоже крикнул:
– А я в школу иду!
Отроковица смутилась, опустила глаза и проговорила:
– Бог тебе в поспешение, Михаил Семенавич.
На соборном храме глухо ухнул колокол. Запел как бы издалека – к снегу. Да и день начался нынче весь словно в молочной пелене – не разберешь где твердь небесная, где твердь земная. Семен Иванович с Великим князем уехал сегодня в Старую Рязань и Мишка, почуяв ослабу без отца, не знал, что бы ему еще такое сотворить, накуролесить.
Но вот оседланы кони. Федор уже гарцует на стройном кауром иноходце (Мишкиной зависти!), младшему боярченку Архип подводит смирного доброго жеребца. Приселок тащит с поварни корзину «поминков» для учителя.
Анна Микулишна грузно спускается с крыльца, поддерживаемая под локти Ершихой и Аннушкой, крестит сыновей, Мишу особо – и во второй, и в третий раз. Вздыхает.
Поехали.
В это же время с заднего двора с такой же тяжелой корзиной «поминков» идет дьячиха Намина. Она провожает в ученье своего единого сыночка Андрюшу. Прохор Намин, отец Андрюши, служил у боярина Воронцова дьяком. Когда не пил, имел светлую голову, считал словно Пифагор, и тщательно, резанечку7 к резанечке, вел все большие и сложные денежные дела боярина. Несколько лет назад Намин заложил свой дом на Посаде и хозяйство резоимцу8, а деньги пропил. Боярин Воронцов позволил Намину жить на своем подворье и выделил ему пол холопской избы. С Воронцовскими холопами дьяк вел себя горделиво, постоянно со всеми задирался, кобенился: «Вы, де, кто? Рабы сущи… что скот бессловесный! А я вольный человек!». Он надирался сызнова до того, что искал хитников поза печью, бил смертным боем жену и сына, а после на коленях ползал перед боярином, обещая, что это уж точно в последний раз; говорил, что это сам дьявол, погубитель душ человеческих, заставляет его, уманивает. Семен Иванович распорядился отымать часть дьяческого жалования и отдавать в епископскую школу за обучение Андрея.
– Ты я вижу большую корзину сыну собрала, – сказала Анна Микулишна Марфе Наминой, – не по вашей собине.
– Да паки бы учился, – дьячиха глядела в след худенькому своему отроченку.
Сама она была черная, иссохшая от мужнина битья, от тяжелой своей жизни, и гляделась совсем старухой рядом с красивой, холеной боярыней. Сын Андрюшенька был единым теплым огонечком в её беспросветной жизни.
– Дасть Господь выучится… не будет как его отец баярские помои долизывать.
Сказала глупая женка и тут же испуганно взглянула на боярыню, затараторила, как сорока:
– Ты не возьми во гнев, матушка – гаспажа! Что меня, дуру, слушать! Мы благодеяниями вашими по гроб обязаны. Да если б не баярин Семен Иванавич…
* * *
Говорили, что до монгольского пленения, до Батыя, на Руси школы были бесплатны и открыты для всех. Теперь давно не так. Да и зачем, скажем, смерду большая наука? Мальчик пяти – шести лет уже помощник отцу, хоть малый, да работник. Ремесленнику, мелкому купцу нужно, что бы сыновья знали счет, письмо немного – и буде. Этому учили дома дьячки или приходские священники. На епископском же подворье была открыта школа для детей вотчинников4, священнослужителей, богатых купцов и бояр.
Тут обучали богословию, церковному пению, чтению, письму, счету, математике, началам алгебры и геометрии, астрономии, географии и истории, греческому и латинскому языкам. В основном отроки учились пять лет, и только дети бояр продолжали осваивать труды отцов церкви, законодательство Юстиниана, Номоканон, Кормчую книгу, древних философов Платона и Аристотеля, и других ученых – книжников.
Начальная школа примыкала с заднего двора к Свято – Троицкому собору. Это была обширная и длинная изба с сенями, и горницами для учения. И вот школяры всех возрастов расселись по лавкам около стола, и хором прочли «Отче наш». Отец Николай раскрыл книгу, положил перед собой длиннющую указку и прочитал: «И та бы священники и дьяконы, и дьяки избранные учили своих учеников страху Божию и грамоте, и писати, и пети, и чести, со всяким духовным наставлением, наипаче же всего учеников своих берегли и хранили во всякой чистоте, и блюли их от всякого растления, от скверного содомского греха и рукоблудия, и от всякой нечистоты».
После этого учитель велел отрокам открыть малые свои азбуковники, поглядеть на первую букву, возле которой был нарисован голый Адам, прикрывавший срам рукою, и сказал:
– Это «Аз». Говорите «Аз».
– А-а-з, – пронеслось по горнице.
– А далее что? – Все обернулись на Мишу, который, не чинясь, дерзко глядел на отца Николая и опять сказал:
– «Аз» я знаю. Что еще надо учить?
Кто-то из отроков засмеялся, а Васька – верзила, которому было не менее двенадцати лет, и который был в начальной школе старожилом, тут же поднялся с лавки и важно подошел к кадушке с розгами. Как самый старший, этот отрок помогал учителю в расправных делах.
– Отче Николай, – забасил он от кадушки, – какую брать? Толстую? Альбо длинную?
– Погоди, погоди, сядь-ко, – учитель поманил к себе сына боярина Воронцова, – и много ль ты букв знаешь? Чти.
– Аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете, зело, земля, ижа… – стал перечислять Миша.
Оказалось, что он знает не только все буквы, но и с помощью отца и старшего брата уже научился читать.
* * *
Ребятки выскочили из школы – аж лунь в глазах, белизна, мара. Снег валил стеною.
– Э-э-эх!
Миша уже скомкал добрый снежок, хотел запустить им в Тихона Босого, но Васька – верзила вдруг ухватил мальчика за ворот тулупа, поворотил, поставил перед собой.
Отроки сразу сбежались, стали кругом глядеть на потеху.
– Ты… – руки в бока, ногу по-посадски вперед, – бряха толстая… Чего выставляешься? Боле всех знашь?
– Больше уж тебя, говно собачье! Свинья неученая!
– Что?! – взревел верзила, он даже отшатнулся от такого наянства, словно орясили его, – Да я тебя!
– Не трож его! Он сын боярина Воронцова, – заорал Тихон Босой.
Но видно у детины, учащего «Аз» уже пятый год, и вовсе мозгов не было. Имя всесильного на Рязани боярина не испугало Ваську – верзилу, и он накинулся на Мишу, топоча как бык и страшно ругаясь.
Боярчонок не растерялся. Отскочил от первого удара, и сам стал молотить обидчика увесистыми кулаками куда попало.
Школяры выли, гудели, свистели округ, а Васька – верзила вдруг скинул свой рваный тулупчик и ловко набросил его на голову Мише. Повалил боярченка на снег с криком:
– Давай, налетай!
И нашлись у старого школяра дружки, такие же дурные, да драчливые, стали пинать лежавшего мальчика – это по-школярски называлось «бить в подклети». Мише бы, наверно, крепко досталось, если бы Тихон Босой не приволок Приселка. Из школьной избы уже бежал отец Николай.
* * *
По дороге домой однорукий дядька тёр нос, такал сокрушенно: у Миши на лбу вспух синяк, скула алела, у переносицы засохла кровь…
– Ой, хо-хохошеньки. Та мало тебе, что отец тебя кажну субботу сечет, так нет – и без субботы тож сечет… и опять ты. Вот братец твой, Федор Семеныч – прилежный отрок… А ты? Ведь мне батюшке – баярину придется все рассказать…
– Отца дома нет! – крикнул боярчонок и зло саданул коня шпорами.
Дома, улизнув от Приселка, Миша спрятался на конюшне, залез на сено и там, кусая губы, сдерживая обидные слезы, сидел, размышляя, ходить ли ему теперь вообще в школу, и что он сделает с Васькой – верзилой, попадись он ему где один. Здесь хорошо пахло сеном и лошадьми – извечный дух, близкий мужу, воину: о комонь – ты ратник, а ежели пеш – то так, сермяжник. Кони похрапывали, били копытами, хрустели овсом. Из-за огорожи показалось конопатое лицо Архипа Конище.
– Иди себе, – буркнул Миша, – я тебя звал?
Наглый конюх и не подумал исчезнуть. Подтянув большие ноги в лаптях, он залез к барчуку и сел рядом.
– Подрался что ли?
Мальчик ладонью отер мокрое лицо:
– Не по-честному так. Накрыть и бить. И иные с ним. Ежели б один на один, я б его…
В мокрое место.
– Пожалуйся отцу.
Мишка сдвинул брови, буркнул:
– Я сам.
Архип знал норов второго хозяйского сына. Сызмальства такой был – упертый, решительный. Башку себе раздолбит, а по-своему сделает.
– Хочешь, я научу тебя чему…
* * *
Мише казалось, что он и не спал. Как только за дверью послышались шаги сенных девок, он тут же вскочил с постели, стал трясти за плечо Приселка, похрапывающего на полу, и натягивать порты, рубаху. На минуту замер, глядя на иконы. Нет, не прочесть утреннее правило было нельзя.
Приселок, сбитый с толку такой спешкой, все твердил:
– Что эта? Чего та эта?
– Да говорю же тебе – учитель велел по ране прийти.
– Чего эта?
Анна Микулишна только охнула, отерла платочком чело в испарине, перекрестила белой ручкой непоседливого сына. Скорее бы уж вернулся Семен Иванович… тут вот- вот родить…
Около школы было пусто. И, наверное, Приселок точно что-то бы заподозрил, но тут пришел Тихон Босой за ручку с нянюшкой. Укутанная в сто платков, нянюшка скользила, переваливалась, и не ясно было, кто кого ведет в ученье – нянюшка Тихона или Тихон нянюшку.
– Слава Ти, Христе, дошли, – сказала нянюшка Приселку, – заранее выходим. Скользота – то кака, страсть. Я все дивлюсь, как люди на кони ездют.
Нянюшка была говорлива, Приселок тоже любил почесать языком… Миша и Тихон быстро вошли в школьную избу. Здесь было тепло. Сторож уже хорошо протопил печи и сейчас как раз возился с заслонкой в той горнице, где занимался с учениками отец Николай. Сторож щелкнул задвижкой, прислонил кочергу к стене и ушел.
Кочерга – то Мише и была нужна. С колотящимся сердцем, он быстро взял кочергу, подошел к двери и стал пристраивать её так, что бы закрыть дверь, но не намертво, а с ослабой. Потом, под взглядом удивленного Тихона, вынул из своей торбы не азбуку (азбука осталась дома под подушкой), а небольшой бочонок с едко вонявшей смазкой для тележных колес. Мишка тут же вытащил из бочонка заглушку и стал поливать смазкой, тягучей и черной, пол около двери.
– Тебе от учителя попадет за это, – сказал рассудительный Тихон.
Миша, высунув язык, старательно выписывал черные куролесы. Остановился, передохнув, сказал:
– А… А отца дома нету. Может к Рождеству только вернется, – подумал и добавил с надеждой, – а может, вообще через год.
И вот они уже стоят в дальнем безопасном углу. Сердце у Миши колотится бешено. Он слышит, как первые ученики собираются у порога, кто-то пытается открыть дверь, все галдят, крик всё сильнее. Наконец, вожделенный миг: Васька – верзила стал колотить кулачищами в доски.
– Отворяй! Кто там заперся?!
Под напором ребят дверь трещит, кочерга падает вниз, и Васька – верзила первым влетает в горницу и тут же, скользя сапогами, плюхается в черную жижу. Отроки один за другим сыплются на него, валятся на пол, измазываясь в вонючей скользоте, пытаются встать, хватаясь друг за друга, и опять падая.
Мишка аж за живот хватался, потешаясь виденным. В груди у него что-то ёкало от смеха, хотелось кричать и прыгать, и мальчик подскочил зайцем, дернув Тихона за рукав:
– Подлиховали мы им, гляди! Гляди!
Какой-то отрочонок, пытаясь выползти из общей свалки, как червячок виляя ногами и животом, потешно тянулся к столу. Хотел ухватиться за столешницу… О Ваське – верзиле и говорить было нечего. Вся его морда была черная – чернючая, лежал он подо всеми и выл не то от страха, не то от боли, и то и дело задирал голову, хватая воздух ртом.
* * *
Возвращался Миша из школы как полоняник. По обеим сторонам мальчика, что «злые татарове» шли Приселок и отец Николай, только что аркан на шее не затянули. Мишка хорохорился и величался собою, гордо вышагивал в начале пути. Но сердце его упало в пятки, когда еще издали он увидал распахнутые ворота родимого дома и толпу комонных ратников – отец вернулся!
У самой вереи учитель больно ухватил отбойчивого отрока за ухо и так поволок его на сором и позор. Кусая губы и еле сдерживая горючие слезы, Миша увидал на сенях отца. Боярин был одет по-ратному в бахрец с тонкой серебряной насечкой, на голове – ерихонка, на плечах, застегнутое капторгой с каменьями синее долгое корозно. Вокруг Семена Ивановича стояло несколько воевод. Громкий разговор умолк и все воззрились на воронцовского отпрыска в учительских руках.
– Ну, Мишуля, – сказал Павел Андреич Коробьин, – на второй-то день ученья! Что ж ты натворил?
Боярин Воронцов недолго слушал сбивчивые жалобы отца Николая. Гнев застлал Семену Ивановичу глаза. Одним рывком он сдернул с сына коротай, и толкнул его к лавке с такой силой, что Миша стукнулся подбородком о край и рассек губу до крови. Боярин отстегнул от пояса плеть – трехжильный татарский арапник – и стал хлестать непокорного сына. Хоть Миша и был в кафтане, и в рубахе, но плеть быстро порвала ткань, и спина мальчика взбухла кровью.
– Семене, буде! – воевода Глебов перехватил руку боярина, – забьёшь мальчонку.
Семен Иванович остановился, переводя дыхание, и вовремя – Мишка безжизненным тюфяком повалился с лавки.
* * *
Боль потихоньку уходила. Приселок еще хлопотал над отроком, накладывал на спину целебный травяной настой. Анна Микулишна сама давала Мише из ложечки творог с простоквашей, и слезы текли по её устланным темными пятнами щекам. Потом Миша уснул, а когда встал, то попросил кушать. Сейчас Анисья принесет и каши, и пирогов…
Миша улыбнулся матушке, которая все так и сидела в изголовье его одра и держала сына за ладошку. С хорошей мысли о каше думка перескочила на сегодняшнюю утреннюю свалку. Миша представил себе беспомощное черное лицо Васьки – верзилы и чуть не захохотал во весь рот. Отец выпорол, ну так что ж, не без этого. Зато будут знать! Миша подумал, что он мог просто наябедничать отцу на Ваську, который сам к нему задирался и устроил «подклеть». Или уже сегодня свалить всю вину на конюха Архипа… Он ничего этого не сделал! Он сам, как взрослый муж…
Миша не успел додумать. Стукнула дверь. Анна Микулишна подняла платок к глазам, взглянула робко на вошедшего мужа, и ушла из горницы.
Семен Иванович присел на край одра. Он долго молился, прежде чем прийти сейчас к сыну. Просил прощения у Господа за грех гнева и раздражения. Миша взял руку отца, и с любовью глядя на родителя, стал целовать большую бугристую длань.
– Отец…
Они были одно целое – отец и сын. Они так любили и чувствовали друг друга, что…
– Миша… Когда закончатся… Когда закончится это упрямство твое…
Мальчик уткнул лицо в отцову рубаху; смешно заёрзал, отодвигая носом тесемки.
– Отец…
– Что?
– А что такое рукоблудие? И этот… как его…
Семен Иванович вдохнул и не смог выдохнуть. Ком воздуха так и застрял у него в гуди.
– Откуда… – проговорил боярин, – откуда ты набрался этой гадости?!
Честными ясными глазами глядя на отца, Миша сказал:
– Учитель в школе говорил. А что это – рукоблудие? И… содомский грех?
Глава 7 Книги
«Не говорите: жену имею и детей кормлю и
дом устраиваю, или князю служу, или власть
держу, или ремесло, так поэтому не наше дело
чтение книжное, но монашеское».
Кирилл Туровский
Дочь боярина Воронцова окрестили на третий день от рождения именем великомученицы Анастасии «… победы на враги поставила еси мук терпением, Христа ради…».
Было много гостей, великие боярские хоромы трещали от здравниц и многолетий.
Миша с особенной детской гордостью смотрел в эти дни на отца. С каким достоинством Семен Иванович принимал именитых бояр, как находил для каждого доброе слово, оделял и вниманием и лаской. До того, как Михаил пошел учиться, отец был для него целым миром – вселенной: могучий, всезнающий, праведный. Но и сейчас, сравнивая отца с иными, отрок видел, что Семена Ивановича уважают не ложно не только за знатность и богатство… а за что-то еще… Миша скорее ощущал это своим детским умом, чем понимал. Видел он и ту разность, отличие их, Воронцовых, от других рязанцев. В иных боярских семьях не чли Платона… сверстники Михаила больше времени отдавали ратным играм; Миша даже говорил без природного рязанского выговора, без «аканья».
* * *
Семен Иванович проводил последнего гостя – Данилу Глебова, пьяного, кричащего. Проводил боярина с честью, и сейчас вернулся в дом, где, несмотря на глубокую ночь, вовсю кипела работа. Убирали гридницу, сносили на поварню объедки и пустые тарели, хлопотливая Анна Микулишна даже заставила девок мыть в сенях полы. Восьмой день по родах… Семен Иванович огладил жену по плечу, сказал:
– Поди, ляг! Спит новокрещенная наша?
Анна с такой нежностью, с такой любовью поглядела на мужа, что боярин невольно прижал её к себе, впрочем, тут же отпустив, дабы никто из холопов не заметил хозяйской слабости. У ступеней, ведущих наверх, в жилые хоромы, давно торчал Приселок, дядька боярчат.
– Что? – спросил его недовольно Семен Иванович.
– Михайла… Семенавич… та… апять…
– Завтра, завтра расскажешь мне о проказах Михаила.
– Та… – Приселок помотал здоровой рукой, – спать палягали… гляжу, не спит… Я глаза закрыл, он та шасть… в горницу чита-а-нную.
«Горницей читанной» Приселок называл Крестовую палату, где в сундуках и ларях, на поставцах и полках хранились книги – великие сокровища воронцовского рода.
Михаил пристрастился ходить в Крестовую даже и без дозволения отца. Чаще он просто рассматривал чудные картинки в книге, называемой «О Соломоне цари басни и кощюны о китоврасе» – изображения дворцов, храмов; или глядел портреты византийских императоров, которыми искусные мастера-новгородцы снабдили «Хождение в Царьград странника Стефана». Но иногда и читал.
Боярин попускал этому самовольству сына. В отроческие годы самого Семена Ивановича либерия его отца была подобна святилищу. Только сам хозяин мог войти в эту горницу за семью замками. И Семен Иванович хорошо помнил, как он захлебнулся, утонул в невиданном чудесном мире, описанном Козьмой Индикопловым. Как дивно было узнать, что тверянин Афанасий-купец всего несколько лет назад совершил путешествие в сказочную Индию. А «Прологи», «Патерики», «Шестидневы», «Физиологи» – сборники, где можно было прочесть исторические, астрономические, географические сведения, данные о расстояниях, о городах, о широте и долготе земли. Юный боярин Семен, оказавшись господином всего этого богатства, стал читать днями и ночами. Он позабыл про молодую жену, про вотчины свои и великое хозяйство, что внезапно легло на его плечи после гибели отца и братьев. Поэтому Семен Иванович хотел, чтобы его сыновья насыщались словом книжным неспешно, разумно, еще с отроческих лет. Но Федора в Крестовую можно было загнать разве что розгами. Первенец его вообще рос очень болезненным, еле-еле затвердил Священное Писание. А вот Мишуня… этот постреленок умудрялся добраться и до тех книг, которые вовсе ему были и ненадобны в семь-то лет!
Зайдя в Крестовую, Семен Иванович увидел, что Миша уткнулся в «Сказание о Дракуле-воеводе», недавно привезенное боярину из Москвы. Эту повесть написал ближний человек Державного, царский печатник Федор Курицын. Боярин Воронцов знал Курицына в очи, и на каждом шагу сталкивался с его волей, с его советами царю Иоанну в отношении Рязани. Поэтому Семену Ивановичу любопытно было прочесть и это сочинение прославленного на Москве писателя, автора «Лаодикийского послания» и других повествований.
Воск со свечи капал на дорогой пергамент. Семен Иванович отодвинул подсвечник, легонько подковырнул ногтем застывший воск.
– Чтешь, бережно относись к книге, как к сокровищу. Сам знаешь, – сказал сыну.
Миша кивнул. И тут же быстро спросил:
– А если железным гвоздем голову пробить, то череп расколется, да? Или дырка просто будет?
Семен Иванович понял, что сын прочел главу, где Валашский господарь, прозванный Дракулой, прибил железными гвоздями тюрбаны к головам послов турецкого султана Мехмеда, покорителя Византии.
Боярин присел около сына, сказал:
– Бессмысленная жестокость никогда не делала государя великим.
– А монаха?
– Какого монаха?
– Ну, архиепископа там… Нам в школе рассказывали о наказании новгородских еретиков архиепископом Геннадием. Он велел посадить еретиков лицом к хвосту на вьючных лошадей, надеть на них берестовые шеломы с мочальными кистями и соломенные венцы с надписью: «Се есть сатанино воинство», а потом те шеломы зажгли и венцы зажгли… Это же ну, наверное, волосы горели, да? И кожа погорела, да?
Семену Ивановичу страшно не понравилось такое вопрошание сына. В его доме всегда к священнослужителям было сугубо почтительное отношение.
– Не смей даже в мыслях сомневаться в правильном деянии архиепископа, слышишь?! – возвысил голос боярин, – Я объясню тебе. Такое наказание еретиков было созиждено не из любви к жестокости, а для устрашения иных новгородцев. Ныне в этом вольнолюбивом городе гуляет ересь жидовствующих, до этого были и другие ереси. Народ развращен.
Но Михаила нелегко было смутить окриком. Он выслушал отцовы слова и возразил:
– Тут еретики, а там турки, которые Византию погубили, осквернили храмы.
– Хоть турки, хоть кто – они послы! К нам тоже приезжают литовские послы, они латинского закона…
– К нам приедут литовские послы?!!! – обрадовался отрок, будто отец сказал о скоморохах.
– Раньше приезжали. Сейчас дела Руси и Литвы по милости своей взял на себя дядя нашего князя – Великий князь Московский.
Миша разочарованно заёрзал на лавке.
– Вот что хотел тебе сказать… Приезжают в Москву и католики, послы из Литвы, Империи, даже самого Рима, и от турецкого султана тоже приезжают. Державный велит встречать их всех с большим почетом, ибо посол потом разнесет по другим странам хорошую или дурную славу о Руси.
– Иоанн Васильевич – великий государь? – неожиданно спросил Миша.
Тяжелый это был вопрос для рязанского боярина. Многое еще придется объяснять сыну, многое тот узнает и сам.
– Пойдем почивать, сыне, – Семен Иванович ласково погладил отрока по плечу, – ночь давно глубокая…
Миша вздохнул. У него и вправду болели глаза, в висках ныло, но больше сосало пустое брюхо. Он и не уснул сегодня оттого, что был голоден. Скорей бы уж Рождество, конец рождественского поста! Михаил, поднимаясь с лавки и закрывая книгу, искоса взглянул на отца. Отцу того не скажешь. Он станет объяснять про воздержание, про смирение.
В доме боярина Воронцова постились все, благоговейно воздавая хвалу Господу перед его приходом в мир, но принуждение есть раз в день сухую, горьковатую похлебку из гороха на конопляном масле, будоражило в отроке нехорошие чувства… Вон, для гостей-то осетрину запекали. Им что, не пост?! Миша опять тяжело вздохнул.
Глава 8 Рождество перед Страшным Судом
«Странное событие Рождество Христово.
Устранимся, братия, мира: будем жить в
нем так, как жил Господь наш, как жили
все святые Божии человеки – не увлекаясь
соблазнами его, не совращаясь примерами
его…»
Святитель Иннокентий Херсонский.
Михаил долго и слезно упрашивал в этот год отца отпустить его славить Христа с ребятами. Время перед рождественским богослужением в доме Воронцовых всегда было посвящено молитве, чтению Евангелия, оделению хлебом и одеждою нищей братии. Но Миша так упрашивал!
– И Тихон пойдет… и Курица!
– Но только к своим. К Босым, к старосте… Больше чтобы нигде не шататься!
И вот ватага маленьких славщиков собралась у пятницы9; со звездою пошли по дворам. Больше дурачились, валили друг друга в скрипучий синий снег, бросали комья, рассыпавшиеся на крепком морозе. С отрочатами шла и маленькая сестренка Курицы – Гордея, курносая красивая девочка с татарскими припухшими глазами. Тихон не мог ни на миг оставить её в покое – старался побольнее ударить снежком, толкнуть, или намылить лицо.
Христос родился, славьте!
Хозяева выходили неохотно. Слушали детские нестройные голоса пахмуро, совали пироги в руки… И маленьким славщикам становилось от этого тоже неуютно и зябко, и в конце концов все как-то потихоньку разбрелись по домам.
Но Миша был счастлив. Во-первых, ему так редко удавалось вырваться из домашней узды, «поболтаться», а во-вторых он съел уже пять или восемь объемных пирогов, так что и живот теперь болел – но все равно было хорошо.
Тихон, вызвавшийся провести друга до дома, растерял теперь весь свой петушиный задор и плелся за Михаилом, как мочало на ниточке. Миша проехался на скользком месте, поддел сапогом ворох снежных брызг, обернулся к другу:
– У тебя пирог еще есть?
– Куда в тебя лезет? – Тиша достал из-за пазухи теплый сочень.
Мишуня вздохнул. Подумал, что до литургии, до церкви, есть ведь было нельзя. После всенощной все сядут за стол, будет двенадцать блюд по числу апостолов Христовых, первая звезда – тут и конец посту. Но звезды-то, вот они… Вздохнул и надкусил сочень.
– Был бы у меня белый – белый конь, – вдруг сказал Тихон, – и меч…
Мише захотелось посмеяться над купеческим сыном. Какой там меч! Тишка даже саблю толком в руках держать не мог, но зато знал все пошлины, что берут с купцов в Литве и в Ливонии, хорошо разбирался в ценности разных монет – и новгородских, и псковских, и московских. Самому Михаилу вообще редко когда приходилось держать в руках деньги, только самую мелочь, даваемую матушкой для раздачи нищим. А Тихон уже бывал с отцом и в Москве, и в Новгороде, и даже в Кафе!
– А мой отец с матерью не спит, – сказал Миша, слышанное от сенных девок – сплетниц. Это казалось ему важным, удивительным.
Тихон округлил глаза и шепнул:
– Почему?
– Поститься, – тоже шепотом отвечал Михаил, – отец Алексий говорит, что нельзя с женой спать, если будешь причащаться.
– Говорят, с женой хорошо спать, – подумав, прошептал Тишка.
Они стояли уже под воронцовским двором, у задней стены, у амбара, где легко было залезть по высокому частоколу на крышу, а оттуда в сад. Мороз пробирал нешуточно. По пустынной улице куда-то плелся ветер. Тишка вдруг бухнулся на колени в снег, глубокий, не истоптанный у забора, и, глядя на друга снизу вверх горячечными глазами, сказал:
– Клянись: быть мне в аду, стать татем, лишиться ушей, если проболтаюсь.
Миша повторил клятву:
– Ну, говори теперь…
– Никому не будешь сказывать?
– Никому – никому.
Тихон засопел.
– Ну, говори… – Мишка тряхнул друга, повалил в снег.
Потом оба, отряхиваясь и смеясь, полезли по заледенелому частоколу наверх, на крышу амбара и спрыгнули в сугроб под громовой лай дворового кобеля.
Здоровенный пес подбежал, обнюхал хозяйского сына, оскалился на Босого. Миша поволок Тишку через сад, на поварню и тут уже, втолкнув его в блаженное тепло избы, придавил к стене нешуточно, стал требовать:
– Скажи, я же поклялся.
В поварне никого не было. Горела лучина в светце над кадкой с водою.
– Я Гордею люблю, – вдруг выпалил Тихон.
Миша во все глаза глядел на любезного приятеля своего. Тихон вдруг открылся для него в каком-то новом таинственном и притягательном свете.
– Конище говорит, что все бабы – бляди, – сказал Миша.
Лицо Тихона, красное от мороза, прямо побуровело, стало червлено-коричневым. Архип Конище, воронцовский конюх, был важным человеком для отроков. Он говорил такие речи, за которые отец всыпал бы Михаилу сто розг.
Заслышав воркотню Анисьи и другой стряпухи, тащивших на поварню большой котел, отрочата выскочили во двор, стали вновь елозить друг дружку в снегу и рыготать невесть чему.
– Будешь к ней свататься? – спросил Мишка, как взрослый.
Тихон, тяжело дыша, опустил глаза:
– Думаешь, она меня полюбит? – сказал прерывающимся голосом.
Миша, «возмутившись духом», аж руки развел:
– Я ж тебя люблю!
Через задний двор быстро, как зайчик, бежала крестница Анны Микулишны Аннушка. Девочка, видно, ужасно трусила в темноте, стягивала на груди длинный платок, и когда барчук вдруг заорал: «Анька!», чуть не умерла со страху.
– Что? Слепая? – снова крикнул Миша, – иди сюда говорю…
Аннушка нерешительно сделала несколько шагов и поклонилась барчуку.
Миша торжествующе поглядел на друга и приказал маленькой приживалке:
– А теперь целуй меня.
Тихон с ужасом и любопытством следил за другом. Аннушка вздрогнула, крепче сжала платок на груди. Мороз костенил её.
– Не… нельзя этаго, – сказала тихо.
– Я тебе приказываю.
Аннушка снова вздрогнула, посмотрела из-под ресниц на Тихона:
– Люди тут… Памилуйте, господине Михаил Семенавич.
