Шагая по гравийной дорожке, шурша камешками, мы неспешно удалялись от замка в глубь сада.
Я не посмела перебивать собеседника. А он, косо взглянув на меня, продолжил:
– Известно ли вам, что две вечерние звезды, которые вы наблюдаете, являются планетами, названными человеком Венерой и Юпитером?
Я, не мигая следила за ним. Он понял, что это «да» и продолжил:
– Я могу свободно говорить с вами на эту тему, теперь, когда люди немного разобрались в космическом пространстве. Могу и просветить вас. Но… – он выждал интригующую паузу. – Не забегая за границы страниц уже открытых и прописанных наукой человечества…
– Вам известно что-то, что неизвестно человечеству. Какое-то ещё неоткрытое знание, и вы хотели бы им поделиться? – обрадовалась я, даже остановилась и подскочила на месте.
Он показал мне жестом, что надо успокоиться, и пояснил:
– Ничто бы не заставило меня этого сделать. Мы не вмешиваемся в развитие человеческого прогресса. И никогда прежде не было у нас необходимости людей подгонять.
– И, кажется, у вас появилась такая причина? Вы хотите чего-то конкретного! Чего-то такого, до чего мы ещё не дошли, хотите подтолкнуть нас… Но, к чему? Вы что же, планировали поделиться сокровенным знанием со мной?
Или это очередная его партия? Играет на нервах? Задел за живое.
– Открыть свободно эти запертые двери не под силу никому из нас. К тому же, существует мнение, что мы не можем предсказать, какой сосуд Пандоры вместе с этой дверью отворится. Последствия наступят однозначно, и обратить их будет невозможно. Это факт. И даже самые отвязные из нас, неугомонные искатели острых ощущений, – Беньямин посмотрел на меня так многозначительно, что мне показалось, будто он намекает на Феликса, – не рискуют. – Он засмотрелся в одну точку в небе, словно увидел там недоступное простому, невооружённому, глазу. Я поняла, что он испытывает меня на внимательность. – Я не открою запертых дверей для вас: не сумею, как бы того ни желал. Но!
– Как много «но».
– Я пытаюсь обойти одну из них, – будто не слыша меня, он продолжил, – прочистить путь, проложить тропу и провести по ней человеческую особь. И замысел таится в том, что особь эта проберётся к знанию самостоятельно! В идеале было бы этой особи даже не ведать о существовании нашего мира… – задумчиво протянул он.
– Так, и что, ни один из ваших учеников до сих пор не прошёл этой тропой? Не сделал необходимого вам открытия?
– За минувшие полвека пока никто не справился, – доктор поджал губы и замолчал.
– Они хоть выжили? – усмехнулась я. Он мою шутку не оценил и даже не удосужился комментировать. – Значит, я следующий потенциальный первопроходец. Не знаю даже, радоваться мне или плакать… Но почему вы выбрали меня? Тем более, как вы сами подчеркнули, я не совсем подхожу.
– Не то чтобы я вас выбирал. Так звёзды сложились. Но да, мне показалось: почему бы и нет, почему бы не попробовать, коли вы всё равно уже обрушились в моё распоряжение.
– Вау! Что за «везенье»! – съязвила я, подбирая слова, и закручивала на палец нитку необработанного края мантии. – Вы что же, получается, одновременно с обучением, в котором, выходит, сами же заинтересованы, вели работу по очистке моей памяти, стиранию личности, уничтожению стремлений? – Я остановилась, теперь уставившись в землю. – А вы не думали, что при таком раскладе человек мало на что способен? При всём уважении, вам следовало бы об этом задуматься, великие открытия стоят за совершенно другими людьми.
Беньямин не оправдывался.
Вот ведь! Такие умные и такие беспечные. Звёзды сложились! Значит, можно тупо плыть по течению: взять крысу в лабораторию и резвиться с подопытной, как только вздумается. Ещё и рассчитывать при этом на положительный результат. Просто немыслимо. Раз уж он расставил точки над всеми «i», пора бы и подытожить.
– И что теперь? Я не приблизилась к заветному выводу? И кое-что мне всё же известно о вашем мире, о вас. Вы умываете руки?
– А вы желаете продолжить? – многозначительно сверкнул глазами он.
Не помню, чтобы до этого прогуливалась с ним вот так, при свете луны. Его глаза выглядели совершенно мистически и чарующе: чёрные, словно гладкая поверхность устья реки в ночи, они отражали звёзды – планеты, о которых он говорил. Если в глазах Феликса я отмечала безграничность космоса, то в его случае неприступную крепость, которую и разглядеть сможет не каждый, настолько умело она маскируется.
– Возможно, меня сейчас занесёт. Но мне кажется, будто я могу самую малость с вами договориться, обозначить некоторые комфортные для меня условия, раз уж вы заинтересованы в результате.
– Я весь внимание.
На самом деле, я не сильно рассчитывала на его согласие, отчего немного даже растерялась.
– Во-первых, неплохо было бы, если б вы прекратили дурацкие игры с моим сознанием. Убрали бы все эти глюки и миражи, в любом их проявлении. Даже если всё это результат моего воображения – вмешайтесь, пожалуйста, и избавьте меня от этого всего. Без них я стану мыслить ясней. Следующий важный момент, – разошлась я, забегая перед собеседником вперёд и размахивая руками, – не ограничивайте меня, дайте свободу. И если я приму решение выйти на связь с родными… – в чём сама я очень сомневалась, но, на всякий случай, стоило обговорить это на берегу, – не препятствуйте!
– Это всё? – Беньямин остановился посреди тропы, ярко озарённый луной, и посмотрел на меня так, как смотрят родители на пятилетнего ребёнка, требующего настоящий вертолёт в качестве новой игрушки.
– Вроде, да. О! И этот устный договор может быть пересмотрен по первому моему требованию, – сообразила я дополнить картину.
Вместо того, чтобы отчитать, по обыкновению, наставник меня удивил:
– Ну что ж! Более чем разумные требования. К тому же, что все озвученные вами условия уже выполнены. Разве вы не заметили?
– А вы и намекнуть не можете? Хотя бы знать, куда смотреть.
– То и дело намекаю, в меру своих возможностей. Вы получаете столько информации, сколько нужно, чтобы самостоятельно задуматься об этом.
– Не только от знаний человек отталкивается, когда стремится к новым открытиям. Смешно даже, что мне вам приходится на это указывать: необходимо желание! Желание прихватить с собой больше – колесо, как результат. Преодолевать расстояние не ценою в жизнь – самолёт. Достать луну с неба – ракета. Желание – родитель целей.
– Занимательное наблюдение, – снисходительно улыбнулся Беньямин, снова положил руки в карманы и неслышно пошёл обратно. Мне не оставалось ничего другого, кроме как молча последовать за ним.
Надеюсь, выслушав меня, он придумает что-то новое, чтобы подтолкнуть к тому, сама не знаю, к чему.
Глава 10
Нетривиальный подарок,
или
Не суй нос в чужую кухню
Недели с тех пор ощущались часами, минутами – дни. И несмотря на то, что в мой «почтовый ящик», роль которого играл всё тот же рюкзак, всего пару дней спустя после первой «посылки» было доставлено и зарядное устройство, я не находила ни времени, ни желания включать смартфон. Всецело растворилась в науке, всё внимание посвящала исследованиям, стараясь совсем не подпускать к сознанию мысли о себе, своём настоящем, прошлом и возможности будущего.
Беньямин не скрывал, как он доволен моей дисциплиной. А мне в условиях трудовых будней было вполне комфортно с ним. И понимание того, что все происходящие со мной болезненные события были его заслугой, в чём я уже нисколько не сомневалась, ведь галлюцинации исчезли все и разом, – я не хотела, да и не было сил его ненавидеть. Его всеобъемлющая, необозримая просвещённость захватывала, впечатляла снова и снова. А желание делиться знаниями со мной, пусть и небескорыстно, и лёгкость подачи, совсем размывали границы моего к Беньямину отношения.
Кстати, о границах! Я упустила момент, когда перестала натыкаться на запертые двери в поместье. Но это случилось, и мне позволили передвигаться в любом угодном для меня направлении. Заветный внутренний двор, который я так стремилась увидеть, оказался ничем не примечательным, унылым пространством с потоптанным газоном. Могли бы хоть фонтанчик по центру установить или дуб какой-нибудь посадить. Впрочем, моих предчувствий обнаружить там что-то эдакое, зловещее и преступное, этот двор не оправдал. С тех пор я утратила к нему всяческий интерес.
Одним тёплым вечером уходящего лета я воротилась в свою комнату из лаборатории затемно. Густые сумерки всюду расставили своих постовых – тёмно-серые тени. В открытое окно сквозь шёлковые занавески дул слабый ветерок, где-то внизу, во дворе стрекотали сверчки. Стоило мне перешагнуть через порог, как мне на глаза опять попался рюкзак, караулящий у письменного стола.
После «доставки» зарядки я убирала его обратно в шкаф, даже не заглядывая внутрь и не пытаясь выяснять, что за очередной «сюрприз» для меня приготовлен. Несмотря на сильнейшую усталость и совершенно прокипячённый нагрузками мозг, я обречённо взяла импровизированный «постомат» Феликса и уселась с ним на кровать.
Среди вещей я обнаружила лист тиснёной бумаги, сложенный в четыре раза.
Я развернула послание и недоумевая посмотрела на буквы неизвестного мне алфавита, написанные от руки.
– Потрясающе! – подняла бровь я, недовольно ухмыляясь. – Стоит ли мне заморачиваться с переводом текста по картинке? Или бросить в урну? Ведь совершенно очевидно, что ты подталкиваешь меня ради этого включить телефон! – прокричала я в потолок. И снова взглянула на уже знакомый небрежный почерк, как вдруг буквы стали обретать смысл.
И вот я уже читала вслух на прежде совершенно незнакомом языке. И даже знала наверняка, что это латынь!
«В одной далёкой крошечной стране жила-была прекрасная маленькая принцесса.
Ослушалась она однажды родительских наставлений не выходить в одиночестве за ворота их замка и направилась в лес на цветочную поляну собирать букет. Не случайно король с королевой запрещали дочери покидать двор. Злой колдун-людоед бесчинствовал по соседству: похищал таких, как она, маленьких девочек, пудрил им мозги, пока они жирели в его владениях, чтобы впоследствии их съесть.
Угодила и наша принцесса в ловушку старого злодея. И стал он её откармливать глупостями.
И принимала принцесса глупости, как щедрые угощения. Лопала всласть и не желала взглянуть в глаза правде: обратить внимание на рацион пленителя своего. Некогда чистый светлый разум её был поражён.
Ждала её та же участь, как и любую другую до неё…»
– Сказка ложь, да в ней намёк? Поздновато как-то! Америку, что ли, открыл? Будто бы мне не известно об их рационе. «Глупостями кормил»! Выдумает же такое.
Но суть послания была пока не важна, влекла возможность его прочесть. Сомнение испытывало мои нервы. Захваченная любопытством, я отбросила сумку и поспешила в библиотеку.
Пришлось поковыряться, чтобы отыскать книгу на латыни среди сотен тысяч других.
– Итак, момент истины. Боги! Я уже понимаю название! Всеобъемлющая книга по медицине, – в попытке осмыслить на мгновение я замерла. – Силы вселенной! – и пустилась в пляс от восторга. – Поверить не могу. Я действительно понимаю латынь. Да это ж уму не постижимо.
Этот дар, определённо, был лучше всех подарков. Я сделала глубокий вдох и, самую малость успокоившись, попробовала сказать на латыни вслух первое, что пришло в голову: – Latino vi scongiuro! Miraculum!3
Не то чтобы такая прокачка открывает передо мной новые двери или даёт допуск к сокровенной информации… Ведь всё давно переведено! Но, чёрт побери, я говорю на латыни!
Я вдохновленно вытанцовывала глуповатые победные па, которые мы придумали с Густавом ещё в детстве, когда заметила наблюдающего за мной Беньямина.
– Скажите мне, что я схожу с ума, и я успокоюсь, – бойко продолжала я пробовать новый язык.
– Ослепительно! Вижу, вы оценили столь нетривиальный подарок? – Выходит, понял и меня, и происходящее он.
– Как музыки-то не хватает! – Каждой клеточкой тела я ощущала собственное оживление.
– Что за послание оставил Феликс?
– Назвал вас злым колдуном. И намекнул, что я для вас, как и любая до меня, – рацион. И кормите вы меня… глупостями!
Наставник поджал губы и понимающе покачал головой.
– Я прогуляюсь. Не возражаете?
С этой фразой я выскочила из библиотеки вприпрыжку, не дожидаясь ответа, и устремилась по коридору на улицу в лунный свет, впервые за долгое время чувствуя настоящий прилив бодрости и сил. Непреодолимое желание жить, двигаться, что-то делать заставляло меня скакать по гравийной дорожке, припевая на ходу весёлый мотив. Казалось бы, что такого полезного Феликс мне дал? Но от чего-то мой организм, изголодавшийся по «гормонам счастья», ликовал.
На весёлой волне, с беззаботной улыбкой я, сама того не осознавая, оказалась во внутреннем дворе.
По той картине необжитости, что я разглядела из окна, мне не показалось удивительным, что он никак не освещается в ночное время. Однако не зашторенная облаками луна серебренным светом озаряла закрытую территорию. Моё внимание привлекли его отблески от бледных фигур с противоположной от меня стороны.
Стараясь не выдавать своего присутствия, скрываясь в тени здания, я подбиралась всё ближе к любопытным объектам. И чем ближе я приближалась к ним, тем яснее для меня становилась чудовищная картина реальности, рядом с которой я живу.
Разного возраста тучные женщины в одинаковых ночных рубашках толпились в лунных отсветах на истоптанной траве. Ощущение стадности сложилось сразу. По их сплочённости, по невменяемому поведению: кто бездумно смотрел просто в сторону, в никуда, другие в землю, ни одна не наблюдала даже звёздное небо. Они напоминали овец, разве что траву не жевали.
Не желая напугать бедных женщин, я приложила все усилия, чтобы не выдать своего присутствия по пути на выход из этого адского двора.
Едва оказавшись на знакомой поляне, я понеслась, что есть духа. А, отбежав достаточно от поместья, орала, не жалея горла, до тех пор, пока не посыпались резонные вопросы.
А не доктора ли Беньямина эти «отруби» бывших подопечных? Зачем он их держит? Как им помочь? А, может, и для меня уготованы те же прогулки под ночным небом вместе со всеми?
Холодный ночной воздух обжигал надорванное горло. Я пыталась восстановить дыхание, делала глубокие вдохи и выдохи.
Как теперь быть? Позвать на помощь Феликса? Что я тут делаю? Какого чёрта со мной такое творится? От чего я здесь прячусь? Боюсь, страдаю, отключаюсь. Тогда как Феликс прав – я пухну от собственной глупости!
Глава 11
Скелетики в шкафу Беньямина,
или
Не забывайся!
– Это ваши подопытные там разгуливают? Кто они? Результат ваших неудачных экспериментов? – я застала Беньямина в его покоях за примеркой кошмарно несвойственного для него наряда. Кислотно-розовая шуба с длинным мехом, подсвеченная светодиодами, была накинута поверх обнажённого торса. – Что? Что случилось с вашими костюмами? – настолько неожиданно было видеть его разодетым, словно он собрался на маскарад в костюме сутенёра, что я на мгновение даже забыла о цели своего бесцеремонного вторжения.
– Вам не нравится? – деланно удивился док. – Пока я только примеряю. Но могу вас заверить, такое одеяние будет уместно там, где я планирую в него облачаться, – умышленно игнорируя мой наезд, он продолжал вертеться перед зеркалом.
– Плевать. Я была во внутреннем дворе! – Я должна была получить ответы, чего бы мне это ни стоило.
– То, что вы видели, является исключительно разумным решением индивида, веками ведущего оседлый образ жизни, – без стыда признался Беньямин. Поворачиваясь ко мне, он убрал руки в карманы брюк, по текстуре напоминающих кожу ярко зелёной змеи.
– К чему вы клоните? – я постаралась абстрагироваться от его экзотического внешнего вида и сконцентрироваться на действительно важном.
– Уверен, и без моих оправданий вам очевидна их роль.
Мне показалось, он испытывал меня: насколько я готова понять, принять и смириться с происходящим.
Он молчал.
– Это реально там у вас стадо?
– Реально всё, что вы воспринимаете таковым.
– Святые духи! Что? Я надеялась, что это очередной мой загон… вот и всё. Но вы утверждаете, будто это всего лишь разумное решение? Не понимаю причины необходимости держать что-то подобное в стенах собственного дома. Это же целая ферма! Ферма с людьми вместо коров!
Беньямин поправил ворот причудливой шубы и, прохаживаясь по комнате, спокойно пояснял:
– Вы уже слышали, что я давно не покидал ваш мир. Всё, что когда-то занимало меня, перестало быть столь привлекательным, чтобы побуждать меня регулярно оставлять пристанище. Итак, что делает человек, когда перестает выходить на охоту?
– Выращивает овощи, зерно, скотину!
– Совершенно верно! Вот и я выращиваю.
– Но это же абсурд! Преступление! Так нельзя!
– Почему?
– Потому что нельзя держать разумное существо в клетке!
– Разве они заперты?
– А разве нет?
– Ничуть. И что есть критерий разумности?
– Самосознание.
– Они не разумны.
Не веря своим ушам, я зажала их руками. Только Беньямина мой жест ни капельки не смутил. Он всё продолжал расхаживать, вертеться перед зеркалом и бойко вбивать в меня свои «истины». Чтобы не слышать его я попыталась сменить траекторию (может так его звуковая волна до меня не достанет), усевшись на корточки, уставилась в пол: разглядывала несносные витиеватые узоры на плитах. И всё равно его слышала.
– Видите ли, особи, которых вам пришлось наблюдать, далеко не в первом поколении рождаются и умирают с одной единственной миссией – дарить энергию. И поверьте мне, они счастливы! С самого рождения единственное, чего они жаждут, мои сосуды регулярно получают. И испытывают при этом безграничное блаженство. Их интеллект абсолютно примитивен, и ничто не заставляет их развиваться.
– Звучит, как наркозависимость, – пробубнила я себе между колен.
Он будто не услышал мою оценку и только сильнее распалялся:
– У каждой из них есть всё, что пинало человека к эволюции: пища, сон, тепло. Им нет необходимости предпринимать какие-то действия: они сыты и довольны. Если вы им откроете «ворота» сейчас и погоните прочь, вы только заставите их испытать глубочайший испуг. Забившись в угол, они будут ждать. Подобно старому верному псу, которого пытаются прогнать со двора, они станут надеяться на содержателя. Что он придёт и не позволит вам сломать их размеренную беззаботную жизнь.
– Как старый верный пёс? – я передёрнулась в ужасе. – Но… неужели ни одна из них не стремится к настоящей жизни?
– Вы меня не слушали, что ли? – Беньямин встал передо мной как вкопанный и наклонился, чтобы заглянуть мне прямо в глаза. А я отвернулась и тихо проговорила, почти себе под нос:
– Сложно в это поверить. Человек, собственно, и эволюционировал благодаря своему неугомонному стремлению к чему-то большему, лучшему…
– Не забывайте, подавляющее большинство человеческих особей исключительно слепо следовали за своим «пастухом». Упоминая других, следует отметить, что таковых единицы. Так было, есть и будет всегда.
– И что же, на вашей ферме за все эти годы не рождались «пастухи», способные поднять бунт, устроить революцию? – гневно вскинув голову, я, наконец, вскочила и встала подальше, у окна.
– Отчего же? Случалось. Стандартная практика любой фермы: дефективные единицы убирают, – он повёл плечами с таким невозмутимым видом, словно сказал, что остатки супа скисли, и он их вылил в унитаз.
– «Убирают»?
Он подтвердил мою догадку отрешённым кивком.
Слова, которыми я могла бы выразить степень негодования, возмущения, гнева не употребляют в диалоге со старшими. Но мой психотерапевт, он же учитель, он же пленитель, как определил его Феликс в своей сказке, – держит собственный человеческий хлев. Прямо здесь, в своём доме! И меня заставил сожительствовать со своим бесчеловечным злодеянием.
– Они не грамотны? – выдавила я сквозь зубы, в попытке заглушить охватывающее меня отчаяние.
– Разве не вы отчётливо сформулировали понятие разумности? Мне показалось, вы понимаете, о чём говорите. А вы следом заявляете об их грамотности. Вздор! Если обученностью можно назвать ряд команд, которые они знают и выполняют, ну, что ж. Давайте называть их грамотными!
– Не жалко, да? – я опустила голову, не в силах больше держать осанку. Мозг пух от таких откровений. Всё яснее мне становилось, насколько Беньямин был прав, скрывая от меня свою маленькую людскую ферму. И на кой ему сдалось «хвастаться» своими владениями. – А каково вам-то самому? Весело разве с такими овощами?
– Давным-давно я перестал превращать питание в веселье. Как минимум это неудобно. Случается, что веселье настолько захватывающее, что отвод внимания на поиски случайного сосуда, может грозить риском всё сорвать.
– То есть… вы не питаетесь теми, с кем играетесь. Точнее сказать, в кого играете.
– Именно.
Уму не постижимо! Одним сломаю жизнь, лишу адекватности, любых стремлений и ожиданий, уничтожу личности и, быть может, понаблюдаю за ними ещё какое-то время. А вдруг окажется интересно. Других, уже сломанных и изничтоженных, стану держать при себе в качестве источника питания.
– Что вы все так прикопались-то к человечеству? – выплюнула я скопившуюся обиду. – Вмешиваетесь в их жизни, быт, меняете ход истории… Ведёте свои жестокие игры. Неужели вам нечем заняться? В мире столько всего увлекательного, не изученного. Разве не интереснее исследовать? Его! Наш Мир! Чем издеваться над бедными людьми? – я надеялась на откровенный ответ.
– Ох, дитя! – Беньямин посмотрел на меня снисходительно, по-отечески. – Сколь трогательна ваша невинная наивность и забота о соплеменниках своих! – Мои надежды на откровение посыпались сквозь пальцы, при виде его умиляющегося лица (и на что я рассчитывала, он только вопросы горазд задавать), когда доктор вдруг удивил меня продолжением: – Вас, как и любого другого человека, невозможно вразумить, что это такое – жить вечно. Всё, что можно было узреть на этой планете, мы знаем наизусть. Всё непонятное давно ясно. На все вопросы получены ответы. Каждый навык усвоен, большинство из них мастерски, – он усмехнулся и намеренно замолчал, пристально глядя мне в глаза.
– Хотите сказать, что лишь человеческая душа ещё способна щекотать ваши нервы? – не без труда выпалила я.
– Хм, нервы? Это действительно так, порой сосуд приходится растормошить, чтобы вывести из равновесия.
– Этим вы и занимаетесь?
– Да. Только, знаете, время всё дальше, людей много больше… – вытягивая паузу, он будто и вправду задумался. – Вот только какой парадокс! Герои, с которыми было бы интересно, чаще встречаться не стали…
– Чем больше стадо, тем масштабнее массовка?
Он резко повернулся ко мне и добавил:
– Смекаете!
– Тогда последнее. Почему там одни женщины, что за селекция такая?
– Последний на сегодня вопрос будет адресован вам, – неожиданно строго проговорил Беньямин. – Почему вы решили, будто можете вламываться в мои покои, когда вам вздумается? Возомнили, что имеете на то основания? Беспардонно рылись в моём шкафу! И размахиваете теперь обнаруженным страпоном, требуя от меня объяснений!
– Пф-ф! Вульгарная аналогия! Ничего общего с содержимым вашего «шкафа» не имеющая. По-вашему, стала бы я корректно не замечать в гостях остывающий труп на балконе?
– Как бы вы поступили в таком случае?
– Ну, сообщать о своей находке обладателю трупа я бы не стала. Думаю, нашла бы причину, поскорее покинуть его дом. И, разумеется, едва почувствовав себя в безопасности, обратилась бы с заявлением в полицию.
– Но не в данном вполне реальном случае!
– Что вы хотите этим сказать?
– В вымышленной ситуации, осознавая угрозу, вы вели бы себя вполне здравомысляще, руководствуясь инстинктом самосохранения. Во всяком случае, вам хочется так считать. На деле же, вы с шумом ворвались прямиком к самому «убийце» с обвинениями. Игнорируя при этом свои знания о сущности и природе преступника! – он усмехнулся и повёл немигающим взглядом. – Откуда? Скажите, откуда такое безрассудство? Неужели я дал вам основание полагать, что способен терпеть столь бесцеремонное поведение?
Прежде меня ещё не упрекали в бесцеремонном вторжении в личное пространство. То-то меня и смутило, заставив с детской непринуждённостью взболтнуть первое, что пришло в голову:
– Вероятно, это связанно с тем, что вы возлагаете на меня некую надежду, и время ваше ограниченно.
– Как обычно среди людей бывает, – он демонстративно закатил усталые глаза и поправил слегка разлохмаченную причёску, – стоит одному почувствовать свою необходимость кому-то, как он тут же начинает наглеть! Но воображение заканчивается на единственно существующем, по человеческим меркам, варианте наказания. И каком? Убийство! Не так ли?! Но теперь, когда вы знаете, что ваша смерть мне не выгодна, вам кажется, будто можно дать себе волю и распоясаться. Возможно, я удивлю вас. Но моё воображение немного богаче. Что позволяет мне находить для наказания как минимум ещё сотню других вариантов. Один из которых безусловно гуманный, на мой взгляд. И вероятно весьма извращённый – на ваш. Так ступайте же!
– Что? Нет! Вы не можете… – я попятилась, не понимая, почему меня тянет к выходу.
– Легко!
– Не поступите так со мной…
– Уже!
– Но я нужна вам! Вы говорили, что время у вас ограниченно!
– Не настолько! С десяток лет точно ещё есть в запасе. Ступайте, – он продолжал разглядывать своё отражение в зеркале, будто любуясь.
– Но вы не можете вот так управлять мной! – кричала я, хватаясь за столик с хрустальной вазой, которая, покачнувшись, немедленно разбилась, осыпав меня осколками, за стул, который просто опрокинулся, но я всё равно отчаянно сопротивлялась неведомой силе, тянущей меня вон из комнаты, и хваталась за распахнутые створки дверей.
– Да что вы? – он вызывающе поднял бровь и отмахнулся: – Идите уже!
Понимая куда, но не в силах больше сопротивляться, я направилась отбывать наказание. Будто до сих пор мне мало доставалось!
Глава 12
Свинарник,
или
И таракан тоже пища
Не повелевая собой, но приведённая своим же телом по отданному Беньямином приказу, я прошла внутрь тёмной комнаты. Какой срок меня направили отбывать, чем я должна была там заниматься, не ведала. Понимала лишь, что выйти обратно через ту же дверь, которой туда заявилась, мне не позволит какая-то необъяснимая внутренняя сила.
Первая ночь тогда показалась мне настоящим кошмаром. Я просидела в непроглядной темноте на полу опираясь о стену при входе до самого рассвета. Прислушивалась к каждому шороху, сопению, храпу. Когда некоторые из этих несчастных пленниц, просыпались и, судя по звуку где-то справа, облегчали нужду, – я замирала, опасаясь даже дышать. Я всё боялась их напугать. Переживать только надо было за себя, а не за них, да и ночь та оказалась не самой страшной.
Картину действительности, в которую окунул меня злобный доктор Беньямин, раскрасил первыми красками солнечный луч, заглянувший через витражные окна без занавесок. Это были только мазки, но уже было к чему приглядеться.
Помещение представляло собой одну бесконечно просторную комнату с высоким потолком и массивными колоннами. Царапины и тёмные пятна на колоннах и белых стенах сразу настораживали. Мягкое и пушистое ковровое покрытие выстеленное по всему периметру, однако, создавало обманчивое ощущение уюта. По меньшей мере шесть десятков, на вид весьма удобных, спальных лож, напоминающих коконы для новорожденных, только гораздо крупнее, были хаотично раскиданы по сторонам. Дополнительные источники освещения, помимо естественного, очевидно даже не предусматривались. Наверное, поэтому я не сразу заметила необъяснимо приземистый стол в центре жилого пространства, куда слабо доходил свет. Я не слышала, чтобы кто-то приходил накрывать его ночью. И судя по тому, что он уже буквально ломился разнообразием продуктов, его не убирали с вечера.
Спавшие свернувшись клубком женщины в однотонных безликих платьях старого больничного типа одна за другой просыпались, словно их биоритм был точно синхронизирован со световым днём. Та, что неуклюже поднялась на ноги первой, прошла мимо меня, вдавившейся в стену, к санузлу. Он, кстати, оказался там же, всего в нескольких метрах, и комнатой совсем не являлся. Это были просто несколько чашей Генуя из нержавейки. Всё у всех на виду!
Я решила не испытывать удачу и дальше и не дожидаться, пока местные придут в себя.
Стараясь не привлекать их внимания, я с трудом поднялась на ноги. Тазовые кости завыли, словно не отрывались от холодной твёрдой поверхности годами. Прихрамывая на обе ноги, то и дело шарахаясь и оборачиваясь на каждый звук по сторонам, я двинулась не на выход, что было бы логично, ведь он не был заперт, а наперекор рациональности, нашла свободное место. Одно из самых неприметных подальше от центра. Устроилась поудобнее и принялась наблюдать.
С раннего детства, ещё в садике родители делали мне замечания, когда я пыталась называть кого-то глупым. Поучали, мол, нельзя сравнивать степень сообразительности людей, люди разные, каждый хорош в чём-то своём. Их постулат накрылся медным тазом или, точнее сказать, беньяминовым стадом. Это был настоящий удар! Могла ли я представить людей настолько несмышлёных?
В хлеву Беньямина я насчитала сорок четыре особи. Большинство примерно среднего возраста, хотя были и дети. Их внешние признаки поражали однотипностью, словно все они были ближайшими кровными родственниками. И определённо не были они привлекательными. От обильного питания и малой физической активности фигура каждой из них напоминала просто мешок с мукой или даже с жиром: их кожа была дряблая, волнистая, покрытая неприятной коркой. Волосы, скорее всего, регулярно сбривались на лысо, немного отросшие, они торчали небольшим пушком на их головах. Лица заплывшие, несимпатичные. В их маленьких глазках, глубоко посаженных под низким лбом, не было ничего! Личности, словно высосали. Отсутствовал интеллект. Не отражались эмоции. Разные по свежести следы от побоев у абсолютного большинства, многочисленные шрамы у каждой. Повадки, движения лишь устрашали их портрет, они были не то что дикарскими, для человека они не были характерными, вообще.
Большую часть времени представители данной общины проводили во сне. Ночью спали все. Некоторые, правда, периодически выбирались из кроватей. Порой, чтобы просто бесцельно пройтись по комнате, посмотреть туда-сюда и отправиться обратно на боковую. Закономерность дневного их сна мне так и не удалось выявить: падали на лежанки кому, когда вздумается: надоело питаться, бездумно стоять, косо смотреть, до других дорываться – пойду посплю.
Прислуга, следившая за чистотой и обслуживанием стола, появлялась в период их выгулов. Не было похоже, будто персонал находился под гипнозом. Скорее, им было наплевать, и они просто делали то, что делают.
А стол был накрыт круглосуточно. И питания всегда было в изобилии. Ели местные, казалось, всё то время, что не спали. От нечего делать, а не от чувства голода.
Прогулки по «свистку», хотя дверь никогда не запиралась. Неописуемая радость абсолютного большинства, стоило им услышать команду к прогулке – они прыгали, ликовали. Однако ж на улице (я следила через окно) их поведение не отличалось от обычного: топтались, стояли, смотрели и так по кругу. Сколько бы я ни старалась, их интереса к окружающей среде мне наблюдать не пришлось.Внутри жилого пространства была ещё огромная ванна, точнее, крохотный горячий бассейн с пузырьками. На первый взгляд единственный источник их удовольствия, как мне показалось, маловат был для такой толпы. Но позже, по тому, как «часто» местные эту ванну принимали, выбор размера посудины, уже виделся оправданным.
На пятый день я будто даже смирилась с тем, что проведу там какое-то время. Ведь до сих пор и мысль о том, чтобы выйти за дверь меня не посещала. Обманывать голод водичкой из фонтанчика, в то время как стол изобиловал пищей, уже не получалось. Первые три дня я не ела принципиально, что-то вроде голодовки. На четвёртый и пятый дни я не решалась приближаться к столу, так как отметила среди стада что-то вроде иерархии.
Наблюдались Сильнейшие, их всего трое, периодически они совершенно бесцельно прессовали других. Приживалы, этих немного больше, и они всегда тёрлись рядом с первыми. Большинство Обыватели, им, кажется, плевать на всё и им не редко прилетало. И Слабые, тех мутузили Приживалы и регулярно; вероятно именно поэтому они и не могли набраться сил, окрепнуть. Некоторые из последних передвигались на четырёх конечностях. Хотя и дети, две девочки, лет семи-девяти, ползали, как младенцы.
Склоки, которые мне приходилось наблюдать, происходили в основном у стола. Почему я и сочла их необоснованным прессингом: Обывателям и Слабым вроде как запрещалось употреблять ту или иную пищу. Хотя не было ясно, на кой она сдалась главенствующим, ведь они не успевали всё съедать, и остатки попросту сливались в помои. Может, свиньям! Я уже не удивилась бы, если бы оказалось, что Беньямин тот ещё фермер, и хозяйство его не ограничивается людскими особями.
Картина складывалась такая, что моего присутствия не замечают, пока я не лезу к их продуктовому алтарю, который, кстати, даже охранялся одной из Приживал во время их общего выгула.
Я дождалась наступления ночи. Время, когда все уже провалились в глубокий сон, и в туалет пока никому не приспичило. Напрягла, насколько возможно, слух и, убедив себя, что слышу только ровное дыхание нескольких десятков человек, – выбралась со своей мягкой лежанки. Стараясь не создавать шума, направилась к столу.
Даже при том, что глаза уже привыкли к темноте, разглядеть границы пути, чтобы не спотыкаться то и дело о лежанки, у меня не вышло. Я передвигалась медленнее черепахи, поэтому, если и задевала чужие спальные места, то только касалась, так мне хотелось думать.
Вблизи стол поражал не только своим гастрономическим разнообразием, а даже подходом к выбору меню. Словно тюремщика заботило состояние здоровья его подопечных: злаки, белки, овощи, ягоды, кисломолочная продукция.
Трясущейся рукой, я схватила первое, что подвернулось под руку, и немедленно откусила сразу половину картофелины. Хруст от полусырого овоща, неожиданно громко прозвучавший, напугал и меня, и привлёк внимание кого-то из спящих. Я услышала шорох и притаилась в надежде, что этот проснувшийся, кто-то из Обывателей или из Слабого звена.
Мой полный непрожёванным картофелем рот наполнялся слюной. Глотать слюну я не рисковала, опасаясь быть услышанной, и уж, тем более, не пыталась прожевать хрустящий овощ. И почему только он настолько сырой? Экономят электричество при приготовлении пищи. Собрав сопли в кулак, чтобы не шмыгнуть, я, стараясь не произвести ни звука, аккуратно вытолкнула языком овощ в дрожащую ладонь и вернула на блюдо.
Затаившись, я стала ждать. Мне казалось, самое важное не создавать звуков, я единственная была там одета в чёрное – разглядеть меня у стола со стороны, должно быть, непросто.
Спустя около десятка минут голод, заткнув вопли разума обещанием убить меня скорее, нежели та, возможно, мнимая вероятность угрозы извне, подтолкнул меня к действиям. Выдохнув громче, чем требовалось, я потянулась к столу опять. Схватившись за мягкую булочку, смачно заглотила слюну и, прежде чем откусить заветную сдобу, воровато оглянулась.
Опрометчиво!
Отчётливо резвое движение, пронзающее затхлый воздух, мгновенно отрезвило меня. Не озиралась бы по сторонам, успела бы хоть немного подкрепиться!
Первый удар открытой ладонью с отросшими ногтями пришёлся на лицо: висок, глаз, щека сразу же засаднили. Горячий поток хлынувшей крови попытался успокоить повреждённый участок своей теплотой, но тут же я ощутила, как защипало в порезах от грязи из-под ногтей, проникающей в глубины моих свежих ран. Не успела опомниться, как атака продолжилась, и я поймала следующий толчок, теперь по затылку. Этот оказался каким-то тупым и почти безболезненным, однако, сумел меня дезориентировать. В позвоночник влетело вроде коленом. Тогда мне даже показалось, что у меня вполне есть все шансы с обидчиками расквитаться – всё, что нужно, встать, а там они у меня получат! Гнусный укус в плечо освободил меня от триумфальной непоколебимости. Он оказался адски болезненным, будто из меня вырвали кусок исхудалой плоти. Тогда уже подключился, наверное, эндорфин. «Гормон счастья», призванный притуплять боль, на нервные импульсы не скупился, потому что остальные побои, которые сыпались разом, я практически не воспринимала. Мысли блуждали вокруг их необъяснимой жадности.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
