Александр Колосов "Были-не-были"

Вкус счастья

Сладости являются универсальным средством взрослых решать проблемы с детьми. Помните, в детстве? Как только ты начинал приставать к родителям, тебе давали конфету или шоколадку и искренне считали, что решили твою проблему или, как минимум, успокоили тебя. Наверное, с их стороны, это было нечестно: они вроде как от нас откупались,– а у нас не было выбора. Мы же не знали, что это не любовь, а сделка. И вот мы уже сами взрослые. Все продаем и все покупаем, время от времени предаем и во многом разочаровались. Особенно в фундаментальных ценностях этого мира. Но вкус из детства, тот самый, остается единственным святым чувством, которое напоминает нам о нас самих, настоящих, какими мы были в детстве. Счастливыми и наивными. Сладкоежками.

Во как бывает

С поэтом Федяшкиным случилась вот какая история. Он перестал слышать голоса. Точнее, один голос, который ему нашептывал стихи, а он их безуспешно пытался записать. Но жизнь поэта – это вам не работа стенографистки, с 9 до 17 каждый день. Нет, все не так просто. Залезет, к примеру, Федяшкин в душ, а тут голос и начинает диктовать. Он из душа, чтоб записать, а тот тут же замолкает. Обратно в душ – диктует. В общем, не жизнь, а мука. Голос этот всегда звучал в самых неподходящих местах и в самое неподходящее время. И он, Федяшкин, разрывался между желанием записать стихи и нормально жить в свое удовольствие, как все. Остальные. Мучился Федяшкин страшно, но держался генеральной линии быть поэтом. Жалко ему, понимаешь, было упустить все, что в голову приходило. Да и приходило, если честно, все какая-то ерунда. Так, пшик, словесный переполох, да и только. Стихи его никто не печатал, а читать их публично он стеснялся. Бедствовал ужасно, но гордился тем, что поэтический гений. А тут раз – и тишина. Внутри. Темно и тихо. И тьма такая, знаете, вполне уютная, а не такая, что скрывает черт знает что: ужасы ночи во всем их разнообразии. В общем, на душе темно и скучно. Словно в пустом платяном шкафу. Никакой поэзии. Осознав свое поэтическое бесплодие, решил Федяшкин к своей прежней профессии вернуться. Стал снова проктологом работать. В поликлинике. Придет на работу, заглянет пациенту в одно место и все ждет, авось ему оттуда кто-нибудь начнет диктовать: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты». А в ответ тишина. Целый день осматривает пациентов и все без результата. Никакого откровения. Пойдет с горя к урологу Парнокопытову. Вместе чай с крыжовником попьют, медсестру Зою обсудят, и по домам. Теперь живет как все, на одну зарплату. И все понять никак не может, счастлив он или нет? Во как бывает.

Вознесение

Тут один случай случился. Можно сказать – происшествие. Ну, прямо курам на смех. Один человечек, по сути никто, взял да и вознёсся. Вот прямо так, у всех на глазах и без всяких видимых причин. А главное, если бы кто-то достойный, ну тогда понятно. Типа начальства. Или кто-то еще поважней, весь усеянный там лаврами или почетными венками. А так – дрянь какая-то. Некий Кирилка. Сопля, а не человек. Оторвался, понимаешь, от земли и коллектива, сам того не ведая, и повис. В воздухе. Он с первоначалу и не понял, что точку опоры потерял. Думал, что над ним кто-то так подшутил. Ногами стал шуровать туды-сюды, словно какой-то сукин сын из телевизора, а результату ноль. С испугу даже на спину пробовал упасть. Все равно не получилось. Висит, понимаешь, словно какой-то индийский факир в цирке. И матерится. Отчетливо так и каждое слово по делу. А потом взмыл к потолку, головой ударился и замолчал. Пока его санитары из скорой помощи не попытались оттуда достать. Да только ничего не получилось. Как они его на пол ложут, он снова к потолку стремится, словно пузырь какой с газом. Прям опыт на уроке физики. Тут кто-то совет дал умный, что надо бы ему гирю в руки дать. Тогда, мол, точно не полетит. Ну, то да се, гирю-таки достали. Пудовую. К полу его приперли и в руки сунули. А он все равно взлетел, а гирю ту на доктора уронил, что с санитарами приехал. Визгу было, словно живую свинью резали или пилораму включили. Все вокруг бедолаги доктора бегают, зашибленного, а о Кирилке-паршивце на время забыли. Думаете на этом все и закончилось? Не тут-то было. Кирилка потихоньку, словно муха какая, по потолку пополз к окну: улизнуть, видимо, хотел, пока о нем забыли, и чтоб прямиком в небо и навсегда. А мы, значит, здесь и ни с чем? Да только кто же ему даст просто так уйти, если он всем должен. Кирилка этот, известный подлиза, только и делал, что деньги стрелял по своему особливому методу: подойдет, негодяй, комплиментов наговорит и сразу в долг попросит, а отказать после этого вроде как и неловко, вот все ему и давали. Тут кто-то и кричит ему, видя его настойчивое намерение ретироваться отсюда навсегда, мол, долг отдай, прежде чем лететь. Деньги там тебе все равно не понадобятся, а нас всех уважишь. А тот, то ли в ажитации новой жизни, то ли от избытка чуйств, как принялся изливать все, что о своих кредиторах на самом деле думал, что всем как-то сразу неловко стало. Даже доктор замолчал. Некрасивым оказался человеком, прямо-таки саморазоблачился. Но тут что-то пошло не так с его вознесением: наверное, на небе тоже слышали, что он говорил обо всех, и это им там явно не понравилось. И он прямиком угодил обратно. На пол. В компанию, так сказать, своих «друзей», о которых так опрометчиво отзывался. Тут и скорая пригодилась. И санитарам было чем заняться, помимо доктора с гирей вместо головы. А Кирилку этого все простили. Потом. Так что нового Ильи Пророка у нас таки не случилось. И слава Богу. А все потому, что у нас ведь как – без коллектива никуда. Даже на небо.

Воспоминание о будущем

В будущем, когда люди достигнут относительного бессмертия и будут жить практически бесконечно долго, а все плотские потребности удовлетворять посредством специальных личных андроидов, процесс размножения будет крайне избирательным и поставлен под строгий контроль для улучшения человеческой природы. Евгеника снова будет возрождена, но уже под другим именем, а аргументы морали, которые ее ранее отвергали, уйдут в прошлое. Люди будущего будут жить в мире, состоящем из странной смеси перманентной эйфории и галлюцинаций, а основная цель их существования будет заключаться в стяжании счастья: абсолютного наслаждения, проявлением которого будет или занятие творчеством, или труд для достижения морального самоудовлетворения. В свете практически достигнутого бессмертия отношение к смерти тоже изменится. Ее будут считать теперь неотъемлемым правом каждого человека на свободу выбора, воспринимая как возможность освободиться от обязанностей жизни: акт окончательного непослушания перед обществом. Люди внешне сильно изменятся, исчезнут расы и страны, каждый будет жить в своем собственном герметическом мирке. Любовь в его нынешнем понимании отомрет, ее заменит человеку дружба как возможность на время прерывать собственное уединение в свободном общении с другими. Дружба отныне будет ценится как самое искреннее и чистое чувство, лишенное всего плотского, как бескорыстное начало в человеческой природе. Внутреннее благородство станет новым культом всего человечества, лишенного благодаря достижениям технологического прогресса, всех своих базовых природных инстинктов, которые отныне перестанут влиять на человеческие поступки и поведение. Это будет новый дивный мир, в котором таким, как мы, уже не будет места.

Со всеми бывает

Конферансье объявляет: «Сейчас выступит заслуженный и где-то даже народный, среди всякого инородного отребья, наш знаменитый и всеми любимый банно-прачечный певец Раздваплюев со своим неувядаемым шлягером «Я испохабил вашу жизнь».

На сцену выскакивает задорный паренек а-ля Басков, одетый как пасторальный пастушок. Он взмахивает руками, оркестр проигрывает энергичную увертюру и замирает. Раздваплюев поворачивается спиной к залу, спускает штаны и, наклонившись, выставляет на всеобщее обозрение свой голый зад, из которого громко пускает газы. Зал аплодирует.

После выступления за сценой в кулуарах Раздваплюев искренно признается: «Сделал все, что мог. На большее просто не хватило». Поклонники ему аплодируют и заверяют, что это было настоящее искусство.

Вот так со всеми бывает. Думаешь, что искусство. А присмотришься – одна похабень.

Вот так и живем

Цифры штука забавная. Оказывается, каждую секунду умирает почти 2 человека, а точнее 104 в минуту. В час 6250, в сутки 150000. За год 54750000.

При таких темпах смертности потребуется 47.5 лет, чтобы умерло одно поколение и 142.5 года, чтобы человечество полностью обновилось. Получается, что мы недостаточно быстро умираем, т.е. благодаря прогрессу мы начинаем жить все дольше и дольше, а значит не за горами достижение активного долголетия, когда можно жить без старости: именно полноценно жить, а не доживать.

При этом один человек в год производит 145 килограмм фекалий, а все человечество 1 131 000 000 тонн говна в год. Мусора же мы производим еще больше – 3 120 000 000 000 тонн. Мы все живем на огромной помойке. На которой же и хороним своих мертвецов. 4106250 тонн мертвой плоти мы закапываем в землю или сжигаем каждый год.

По сути, наша цивилизация это цивилизация помоек. Чем толще культурный слой, тем богаче культура. Все наше будущее мы черпаем из прошлого. Все наши идеи заимствованы у предыдущих поколений. На свалке истории.

Мы убеждены в поступательном характере нашей цивилизации, в том, что у нее есть конкретная цель, к достижению которой она стремится, в то время как окружающая нас вселенная демонстрирует бесцельность своего существования.

Как учил Парменид, мир самодостаточен, вечен, не имеет начала и конца, и питается сам собой. Все в нем движется по кругу, начиная от атомов и заканчивая планетами и звездами. Но человек отказывается верить в замкнутый характер мирового бытия, он надеется найти точку его начала и точку его конца. В пространстве и времени.

Все это происходит из-за того, что люди живут в линейном мире, олицетворением которого является куб. Куб это антитеза шару. У куба есть начало и есть конец. Куб счисляем и измеряем. Любой круг мы стремимся свести к квадрату.

Эта ограниченность нашего мышления проистекает от ограниченности человеческой жизни, имеющей начало и конец во времени. С которым люди отказываются мириться. Круг человеческой жизни разорван человеческим разумом. Он отказывается считать, что человеческая смерть является началом другой человеческой жизни. Свою смерть человек считает величайшим проклятием, от которого необходимо избавиться.

Человек не хочет быть смертным. Выбирая между личным бессмертием и выживанием всего человеческого рода, человек не колеблясь выбирает первое. И это очень понятно. Что-то это мне напоминает? А, точно, вспомнил.

Ныне покойный архитектор Меерсон любил говорить: «Я каждого конкретного человека люблю. Но всех вместе, человечество, НЕНАВИЖУ». Вот так и живем.

Как неживой

Возвращаются двое с похорон и делятся друг с другом свежими впечатлениями.

– Шикарные похороны. Хотел бы я оказаться на его месте.

– А мне показалось, что покойник сам на себя был не похож. Лежал в гробу как неживой.

Врет как навигатор

Я вот верю в прогресс. Ну как же без него. В гаджеты там разные, в Гуглы всякие и Глонасс. Это же наше все! Выхожу, понимаешь, из дома, подхожу к остановке и интересуюсь у своего навигатора в телефоне, как прогрессивный человек: «Когда будет автобус?» Он исправно показывает: «Через одну минуту». Жду. Проходит минута, две. Автобуса нет. Смотрю в навигатор, а он исправно докладывает: «Автобус уже был. Следующий через пятнадцать минут». И так каждый раз. Одно из двух: или я не вижу автобус, либо «знаменитый» наш Глонасс… тот еще глобальный ass! Теперь обо всех, кто выдает желаемое за действительное, я твердо говорю: «Врет как навигатор».

Врун

Есть люди, которые врут как дышат. Они словно рождены, чтобы любую выдумку сделать былью. Единственное, что их выдает, это детали. Ведь, как сказал архитектор Фомин, в деталях Бог. Знал я одного такого. Он все время опаздывал на работу и всегда находил отговорки: то одно, то другое. Шедевром его вранья была следующая история. Оправдывая свой очередной прогул, он горячо доказывал, что не мог выйти из квартиры целый день только лишь потому, что к его входной двери снаружи приставили противовес от лифта, который в тот день меняли на новый. Вот только одно но: квартира его была на втором этаже, о чем он зачем-то в самом конце упомянул, стремясь добавить достоверности. А зря. Ему почти поверили.

Все гениальное просто

Малыша, помогающего своей матери ухаживать за братьями-близнецами, спрашивают, как их зовут. Карапуз деловито хмурится и указывает пальцем на братьев по очереди:

– Эйтого звуть Уовка, а эйтого другой Уовка.

Все гениальное просто!

Все-таки победила

Она была пугающе красива и несчастна. В глубине ее голубых глаз застыли кристаллики боли, не дававшие ей улыбаться. Всего лишь полгода назад ее бросил муж и все за столом об этом знали. Праздновали ее день рожденья. Она это видела и не могла успокоиться, демонстрируя всем ледяное равнодушие уязвленной женщины. Весь ее внешний вид говорил, что она в состоянии войны.

Свои чудные легкомысленные кудряшки она остригла и теперь щеголяла мальчишеским полубоксом, а через-чур яркий макияж выглядел как боевая раскраска индейца, собравшегося скальпировать своих врагов. За столом сидели в основном родственники, но от этого ей было не легче. Всех их сюда привело любопытство посмотреть на того, кому не повезло в любви.

Лишь ее дедушка, который в ней души не чаял, хлопотал вокруг нее, защищая свою любимицу. И глядя на старческие дрожащие руки, которые неловко пытались положить ей на тарелку кусочек торта «получше», она наконец-то расплакалась. Впервые за полгода. Любовь все-таки победила.

Встреча

Как-то раз на Сретенском бульваре я повстречался с самим Богом. Это был невзрачный бородатый старик изрядно потертого вида. Сидевший на скамейке, зажмурившись и с широко раскрытым беззубым ртом.

Его осенял розовый куст, растущий прямо из его лысой головы. А изо рта вылетали и влетали пчелы, роясь вокруг разноцветных розовых бутонов на шипастой тиаре старика. Из глаз сочилось янтарное золото меда, а рядом с ним, на скамейке, лежала авоська с бутылкой кагора, библией и краюхой хлеба.

«Никогда не думал, что ОН выглядит так нелепо»,– первое, что мне пришло в голову. Я решил это ЧУДО природы разглядеть получше и подошел к нему поближе. И бесцеремонно уставился на него, нисколько не беспокоясь, что ОН меня заметит: глаза-то у него были залиты.

Каково же было мое удивление, когда старик разжал свой левый кулак, а в нем оказался глаз, который взглянул на меня так, что сразу стало ясно, что ОН меня видит.

«Вот что значит – самосущий и благой»,– единственное, что пришло мне в голову. А еще я подумал, не нюхал ли кокаин Чуковский, когда писал своего Мойдодыра. Возникло непреодолимое желание ухватить старика, самого Господа Бога, за бороду. Чтобы на деле осуществить известную в узких кругах поговорку.

Но тут все испортили голуби. И не один и белый, как нам обещает иконография, а целая стая. Серых. О таких говорят: «Рожденный гадить может лишь летать».

Бог своей правой рукой отщипнул от краюхи здоровенный кусок хлеба и принялся его крошить и швырять крошки прямо перед собой. И тут я почувствовал, как глумятся надо мной эти крылатые твари. Организованным сералем рванувшие на корм.

Облако из птиц накрыло старика, а когда налетевший порыв ветра расшвырял их в разные стороны, перед моим взором предстала пустая скамейка. Вся в птичьем помете. И одинокая бутылка вина, не тронутая голубями.

«Свезло, так свезло, однако»,– подумал я, примеряясь к беспризорному напитку. И тут, словно услышав мои мысли, старуха самой домашней наружности торопливо пересекла бульвар. И экспроприировала в свою пользу напиток Ветхого и Нового Заветов.

Мне ничего не оставалось, как с пустыми руками удалиться восвояси, удивляясь увиденному:

«Хотел Бога схватить за бороду, а на самом деле черта ухватил за срамные волоса. Однако».

И так бывает.

Выбор

В доме было холодно и жарко. На улице стояла оглушительная тишина. Стол ломился от пустого изобилия. Было так светло, что ничего на видно. Хотелось идти и сидеть. На душе радостно и горько: так горько, что обхохочешься; так радостно, что сразу в петлю. Жизнь текла и стояла. Ничего на происходило и все менялось. Искренность или ложь, что выбрать? Не поймешь, а надо. А есть ли выбор?

Гвоздь

Странное дело, но такое ощущение, что при рождении каждому нашему человеку ржавый гвоздь в голову забивают. Прямо в роддоме: чтобы он жил и ни о чем потом не думал, покуда гвоздь в мозгу ржавеет. При этом случаются исключения, можно сказать недоразумения, которые и приводят к появлению всякой нежелательной интеллигенции в нашем народе. Возьмет, к примеру, врач-злодей и по недосмотру или просто из прихоти какой вобьет младенцу вместо обыкновенного оцинкованный гвоздь, вроде как желая ему жизнь его горемычную скрасить. А только он потом, бедолага, всю оставшуюся жизнь живет и мучается. И, что характерно, у интеллигентов от этого все идет в раскоряку и супротив народу. А все потому, что гвоздь этот оцинкованный: он фонит, зараза, как самая настоящая антенна, принимая наводящие сигналы из-за рубежа, и заставляет все время сомневаться в правильности существования и устройства нашего государства. Вместо того, чтобы как все, с обыкновенными ржавыми гвоздями в голове – быдлячить и радио «Шансон» слушать. Жизни радоваться.

Герой нашего времени

Ее зовут Зося. Приметное имя в наше ничем не примечательное время. Бог обделил ее красотой и наделил бешенным темпераментом. Она не ходит, а пританцовывает. Не говорит, а декламирует. Не молчит, а держит паузу перед тем, как обрушить лавину слов.

Ее неуемная жажда жизни проявляется в том, что она постоянно организовывает поэтические вечера, на которых такие же, как она, блаженные похабы, скачут друг у друга по головам, а Зося распевает им песенки самого непристойного содержания, аккомпанируя себе на изрядно расстроенном игрушечном пианино, которое всегда возит за собой на веревочке.

Эти безобразия она гордо именует мистериями, утверждая, что вся наша жизнь одна сплошная мистерия. Мистерия Буфф. Со стороны это выглядит как самый настоящий шабаш всей городской нечести, но она именует свои вечера искусством. Так она и живет. Зося – королева бурлеска. Неизвестный герой нашего времени.

Гоголя решил послушать

Тут в одном ресторане решили народец к культурке приобщить. И стали транслировать рассказы Гоголя. Через динамики. В туалете! Зайдешь, понимаешь, просто нужду справить, а тебе проникновенным таким голоском «Вечера на хуторе близ Диканьки» читают. Под аккомпанемент спускаемой воды. По случаю как-то после нововведения двое приятелей с разницей в несколько минут посетили такой вот уголок духовного растленья по малой нужде: первый закрылся в кабинке, а второй, что позже зашел и не подозревал, что он здесь не один, пристроился к писсуару. Смотрит в потолок, бодро так журчит и слушает, как ему бессмертную прозу читают. И тут у него за спиной неожиданно открывается дверь и первый, тот что был в кабинке, громко так и укоризненно в спину второму бросает: «Что, Гоголя решил послушать?» У бедняги, что мочился, от испуга сердечный приступ случился. На скорой увезли. Не откачали. На его могиле приятель, что так неудачно пошутил, заказал эпитафию из Гоголя: «Обращаться со словами нужно честно». А в туалете после этого случая Гоголя на мазурку заменили. Чтоб от греха подальше.

Голова

С детства шла молва, что у него светлая голова. Родители души в нем не чаяли, всем его как чудо природы показывали. Отец и мать евреи, и над сыном просто благоговели. Сначала субботы, потом кашрут, а закончилось все синагогой, танахом, торой и погружением с головой в талмуд. В свои 20-ть лет он приобрел репутацию цадика и эмигрировал в Израиль, где занялся изучением Каббалы.