С нарастающим любопытством Костя наклонился, протянул руку, но едва коснулся чёрной округлой поверхности, как талисман внезапно ожил. Изнутри молниеносно вырвался ослепительно яркий солнечный свет, заливая всё вокруг. Злые серые тучи растворились в воздухе, будто их и не было, а вместо штормящего моря до самого горизонта протянулись раскалённые песчаные барханы. Оказавшись посреди знойной, безмолвной пустыни, Костя ошарашенно разинул рот, вытаращил глаза, закрутил головой. Но стоило убрать руку с талисмана, как тучи, море и сумерки сразу вернулись на прежние места. В лицо ударил ветер, а в уши – грохот бьющихся о берег волн.
– Константин, чего застрял?! – окликнул отец.
Костя растерянно заморгал, забегал глазами по песку, зашарил рукой – ничего!
– Показалось, – пробормотал он, будто убеждая сам себя.
Кике, похоже, тоже что-то показалось – к воде он больше не подходил, а на Костю поглядывал странно. Послушно, как на поводке, шёл вровень с родителями и слушал их разговор.
– Игорь, хватит талдычить про навидад и ночебуэну! – взмолилась мама. – В нашей семье нет ни испанцев, ни католиков.
– Что ж, раз мы – русские, то возьмём балалайки и будем танцевать вприсядку? – полюбопытствовал отец.
– Не передёргивай. Ты понял, о чём я. Это не наше Рождество и не наш сочельник. Мы не должны подражать, как попугаи.
– Не подражать, а вливаться, Марин. Даже если это неправильный сочельник, нужно уважать местную культуру. Мы живём здесь почти год. И среди дружелюбных людей, кстати. Разве соседки всей толпой не звали нас к себе на Новый год?
– Звали, – нехотя признала мама. – Донья Аделия, донья Конча и даже донья Густава. Её младший сын – одногодка Кости, так что скучно им не будет, и я думаю…
– Хорхе насмехался надо мной, – выпалил Костя, останавливаясь. – И соседки тоже.
– Что?
– Почему?
Родители удивлённо обернулись.
– В прошлую пятницу я бежал из школы и слышал, как они сплетничали. Говорили, что наш дом один не наряжен.
– Мы нарядили, – мама нервно улыбнулась. – Внутри.
– И ещё про решётки.
– А что решётки? – нахмурился отец.
– То, что мы… – Костя стыдливо запнулся, – сальвадес.
Наверное, целую минуту все стояли молча и старались не встречаться взглядами. Потом Марина непонимающе развела руками:
– Зачем же они звали нас в гости?
– Для смеха, – предположил Костя, уткнувшись глазами в песок.
– Ну да, – кивнул Игорь. – Виноград мы наверное тоже едим, как… сальвадес. Или ещё чего-нибудь. Ладно. – Он хлопнул сына по спине. – Идёмте домой.
Пока возвращались с пляжа, погода поменялась – ветер стих, заметно похолодало, и начал сгущаться туман. Для Малаги это было явлением совершенно обычным, но сегодня, в этот «неправильный» сочельник страсть как хотелось чего-то необычного.
– Как будто снег пойдёт, да? – тихо заметил Костя и для большей наглядности зарылся носом в воротник куртки.
Отец промолчал, а мама вдруг стала напевать:
– Ма-аленькой ёлочке холодно зимой.
Тихонько, ласково. Будто колыбельную ребёнку. Отец широко улыбнулся и запел в унисон.
– И-из лесу ёлочку взяли мы домой.
– Как дети, – притворно вздохнул Костя и тоже подхватил.
Оказалось, что песню целиком знала только мама. Она старательно пела все куплеты подряд, Костя сбивался и прыгал с пятого на десятое, а отец вообще не заморачивался и раз за разом затягивал первые две строки. Причём всё громче и громче. Когда подходили к дому, он уже буквально горланил слово «маленькой», да ещё и пытался вальсировать с мольбертом. Бешеное пение эхом разносилось по всей улице, Костя хохотал в голос, даже бока заболели, а Кике пытался подвывать.
В соседских, окутанных гирляндами домах горел свет. Где-то шумели голоса, где-то громыхала «Feliz Navidad». Для испанцев эта песня была примерно тем же, чем для американцев – «Jingle Bells» или для русских – «Ёлочка». В общем, местные вовсю праздновали, и вряд ли кто-то слышал кошмарный отцовский вокал, но маме всё равно стало неловко.
– Вливаться, – напомнила она.
– Да ладно, – Игорь хмыкнул. – Мы же сальвадес.
Снова повисло тяжёлое молчание, все погрустнели, задумались.
– Сынок, – вдруг обратилась мама. – А почему ты бежал?
– Бежал? Когда?
– Ты сказал, что бежал из школы. Тогда, в пятницу. Но ты пришёл на час позже. Так откуда ты бежал?
– Из парка. Ну, в общем… Я там встретил одного человека. И он сказал, что Кике налил лужу в моей комнате. Понятия не имею, как он узнал, но…
– Что за человек?
– Какой-то инструктор.
– Костя, – Марина остановилась на лужайке и строго упёрла руки в бока. – Мы ведь с папой уже сказали – никакого мотоцикла до шестнадцати лет. Никакого вождения, никаких инструкторов.
– Нет, он – инструктор не по вождению, а… – Костя смутился. – Я толком не понял. Хотя говорил он по-русски.
– По-русски?! – отец, уже открывая входную дверь, вздрогнул. Обернулся и впился внимательным взглядом в сына. – Как он выглядел? Что говорил?
– Как выглядел? Очень высокий, за два метра. А говорил… – Костя наморщил лоб, вспоминая. – Про солнце. Что оно слишком яркое с непривычки. А ещё он знал, как меня зовут.
Мама с отцом напряжённо переглянулись.
– И сказал, что знает всё, – вспомнил Костя. – А потом, когда я уже убегал, крикнул: «Увидимся!». Ну, по-испански – «нос вемос».
Игорь вдруг замер. Уставился взглядом куда-то сквозь Костю и застыл, будто лягушка в траве или игуана какая-нибудь. В общем, так, как умеют только холоднокровные. А потом быстро нырнул в темноту пустого дома, как в ледяную воду, и только бросил через плечо:
– Стойте здесь.
– Игорь! – взмолилась Марина, но отец уже скрылся внутри.
– Мам, чего такое?
– Ничего, сынок. Всё хорошо. И всё будет хорошо.
Мама старалась говорить спокойно, но тревогой от неё повеяло так сильно, что даже Кике почуял. Заволновался, закрутился на месте, затоптался, переминаясь с лапы на лапу, и принялся рваться с поводка вслед за Игорем. А тут ещё из-за живой изгороди выглянула донья Роза, растерянно огляделась и принялась бормотать про «ньебла» – туман. Мол, погода какая-то странная и вообще то, что сегодня туман, неправильно. Она так и сказала: «Инкорректо». Как будто туман делится на «корректо» и «инкорректо».
Костя из уважения к старости покивал донье Розе, а мама только задумчиво пробормотала соседке вслед:
– Неправильный туман? Совсем ку-ку.
Отец снова возник на пороге и, забирая у Кости поводок, скомандовал:
– Идите в дом. Кике переночует в вольере.
Марина хотела возразить, но Игорь уже потащил растерянно машущего хвостом пса вниз по ступенькам. А когда вернулся, торопливо запер дверь, перепроверил сигнализацию и безапелляционно заявил:
– Собирайтесь. На рассвете уезжаем.
– Как? Куда? – Костя остолбенел от удивления.
– Все вопросы потом, – отрезал отец. – В другом месте и в другое время. – Указательным пальцем он надвинул очки на переносицу, рука задрожала. – А здесь мы последнюю ночь. Двери металлические, на окнах решётки, сигнализация исправна. В дом никто не пролезет. Особенно этот, который за два метра.
– Кике снаружи, – жалостливо заметила мама. – Там туман и… Он не привык к конуре.
– Хватит, Марина, – одёрнул Игорь. – Мы заводили собаку не сюсюкать. Пёс – это сторож.
– Мы что, уезжаем насовсем? – Костя не мог поверить. – А как же школа? Учёба? Новый год? И моё мнение как обычно никто не спрашивает?
С каждым следующим вопросом он сердился всё сильнее и пытался поймать взгляд отца, но тот старательно избегал зрительного контакта – смотрел мимо и молчал.
– Сынок, ну папе видней, – мама сказала это, будто попросила.
– Ему всегда видней! – зло выкрикнул Костя.
Не разуваясь, он пошёл вверх по лестнице. Прямиком в свою комнату, оставляя на ступеньках грязные следы.
3. ДВА УДАРА С ПРИСВИСТОМ
Испания, Малага / 25 декабря 1994 года
Костя так и просидел у себя безвылазно до самой ночи. Вещи раскидал по сумкам как попало, а плакат с Ducati даже со стены снимать не стал. Что толку обживаться, обустраивать какой-то интерьер? Что толку иметь мечты, когда твоё мнение вообще ничего не значит?!
История повторялась – как они втроём спешно уезжали из Москвы в конце прошлой зимы, так же теперь собирались бежать из Малаги. И становилось ясно, что подобное будет случаться снова и снова. Каждый раз внезапно, каждый раз безапелляционно и без каких-либо объяснений. И бесполезно привыкать к новым знакомым, новой школе, новой обстановке. Потому что «папе видней» и всё тут.
Костя больше не хотел этого слышать, не хотел видеть родителей и только рассердился, услышав, как отец топчется под дверью. Искренне пожелал, чтобы тот развернулся и ушёл. Желание исполнилось, больше родители в комнату не лезли. Только их голоса время от времени доносились через дверь, да «настоящий антиквариат» бешено громыхал в гостиной каждый час.
В десять вечера Костя валялся на кровати с тетрисом, к одиннадцати уже побил все рекорды, а к двенадцати почти ослеп и кинул надоевший тетрис в сумку с вещами. Чёрные угловатые фигурки ещё какое-то время по инерции сыпались перед внутренним взором, а Костя, размышляя о том, как обманчива реальность, вдруг вспомнил сегодняшнюю пустыню на море. Странно, конечно – ведь даже не думал ни о чём подобном, да и по телеку пустыня нигде не попадалась.
Часы пробили полночь торжественно, многозначительно, будто не новый день огласили, а целый Новый год. Родители наконец ушли спать, и Костя, крадучись, словно вор, прошмыгнул из своей комнаты в туалет. А оттуда спустился на кухню, где выудил из шкафа пакет чипсов, из холодильника – здоровенную бутыль колы, и с этим добром юркнул обратно в комнату, словно грызун в нору.
Напившись-наевшись, Костя заметно подобрел и отправился спать уже почти без злости на родителей. Едва прикрыл глаза, как сразу провалился в сон. Яркий, солнечный сон, в котором увидел записку с вопросом «Погуляем после географии?».
Почерк принадлежал Марии, и сердце бешено заколотилось. Костя схватил ручку, чтобы написать в ответ «конечно», «обязательно», «ну, если хочешь», «я тебя люблю» или что-то в таком духе, и тут пробили часы. Всего один раз, но этого хватило, чтобы разрушить идиллию.
Сон рассыпался, и Костя мысленно выругался. А потом злорадно подумал, что вряд ли отец потащит антикварную махину с собой. Ведь в машину войдут либо часы, либо все остальные вещи. Вот так – просто профукал деньги на бесполезную фигню.
В этот раз Костя даже не запомнил, как закрыл глаза. Возможно, уснул прямо с открытыми, а проснулся, когда часы пробили дважды.
«Мама не удивилась, – пронеслось вдруг в голове. – Она пожалела Кике, но совсем не удивилась, когда отец сказал собираться. Значит, она в курсе происходящего. В курсе всего».
Костя стал прикидывать, как лучше что-то выведать у мамы. Схитрить? Разжалобить? Или просто задать честный вопрос, надеясь на честный ответ?
«Ложь – извилистая тропа, а правда – прямой путь».
Сперва Костя не понял, откуда вынырнула эта мудрёная фраза, а потом вспомнил и покачал головой. Загадка, почему отец так испугался того инструктора. Неужели эти «я знаю всё» и «нос вемос» имели какой-то опасный подтекст, несли угрозу?
А ещё сказал, что солнце яркое с непривычки. Может, он тоже прилетел из Москвы? Из прошлой жизни, от которой Косте с родителями пришлось бежать. Всего десять месяцев назад, но с тех пор словно вечность прошла.
Костя вздохнул и повернулся на другой бок – лицом к окну. Там за стеклом, между прутьев решётки висела густая белая пелена тумана, и чудилось в ней что-то зловещее, неотвратимое. Будто нечто чужеродное, неведомое притаилось внутри и теперь незримо набирало силу, подкрадываясь ближе.
Прямо сквозь стекло туман, словно призрак, незаметно сочился в комнату, мягко окутывая всё внутри. Вначале поглотил письменный стол, потом шкаф и полки с книгами, пока наконец не подобрался к кровати. Сквозь плотную белую дымку почудился чей-то шёпот, и в ту же секунду набатом забили часы.
Костя проснулся, коротко вскрикнув. Дёрнулся в постели, закрутил головой по сторонам. Из коридора донеслись торопливые шаги, и в комнату ворвался Игорь.
– Что?! – он щёлкнул выключателем.
– Да ничего, просто приснилось. Пап, погаси свет, – пробубнил Костя. Сонно морщась, заметил в руках отца бейсбольную биту. – Завтра. Завтра поиграем.
Тот шутку явно не оценил. Молча опустил биту, выключил свет и вышел из комнаты. В проёме на секунду застыла напряжённая, не по возрасту сгорбленная спина. Дверь остановилась, чуть-чуть не закрывшись до конца, и в узкую щель донеслось:
– Сынок, я всё решу. Обещаю.
После этого ручка торопливо щёлкнула, будто отец устыдился внезапной откровенности и ретировался, желая скорее отдалиться от своих слов, а Костя тяжело рухнул на подушку. Принялся вертеться с боку на бок, раздражённо пыхтя и стараясь устроиться удобнее.
Скомканная простыня лезла под руки, впивалась складками в бока, а плавающая в воздухе пыль противно щекотала лицо. Стоило прикрыть глаза на пару секунд, как тут же начинало казаться, что это вовсе не пыль, а туман. Снова, как в недавнем сне, подкрался, окутал и вот-вот выпустит из своей завесы нечто невообразимое. В довершение ко всему в тугой ночной тишине стали мерещиться какие-то шорохи, отчего сон испарился окончательно.
Костя перевернулся на спину и, почёсывая нос, таращился в потолок. В голове яростно роились мысли о предстоящем отъезде и очередной «новой жизни». Уже второй за этот год.
«А что же школа?! Опять менять?! Хоть бы остаться в Испании. Хоть бы не новая страна, не новый язык. Ухмылки, насмешки. Учёба днями и ночами напролёт, чтобы всё равно быть последним в классе. Белая ворона. Нелегко быть белой вороной».
Костя вдруг понял, что местная школа – со всеми её минусами, с сеньором Лопесом и Хорхе – всё же успела стать какой-то родной. А как же Мария? Получалось, что они больше никогда не увидятся? Мария… А ведь он так и не узнал…
«Хочешь знать, нравишься ли девочке – спроси её сам».
Костя резко сел в кровати. Кем бы ни был тот инструктор – другом или врагом, – но совет он дал правильный. Давно стоило поговорить с Марией.
«И ещё не поздно. Прямо сейчас. Перед отъездом».
Внезапная смелая мысль так захватила, зачаровала, что Костя тут же вскочил с постели и принялся торопливо натягивать джинсы. Сдерживая бешеное биение сердца, старался делать всё как можно тише, чтобы не разбудить родителей.
«И плевать, что ночь. Будь что будет! Чёрт! А если отец опять примчится с битой? Нет, он прибежит только на шум. А если не шуметь, то максимум заглянет потихоньку посмотреть, всё ли в порядке. Ну, и что увидит? Пустую кровать?»
Костя окинул взглядом комнату и не придумал ничего лучше, как сунуть в постель две сумки с вещами. Получилось не очень – плосковато, будто одеяло наполовину раздавило того, кто под ним лежал. Чуть поразмыслив, Костя пристроил поверх сумки пухлую бутыль газировки. Так вышло правдоподобней.
Он надел куртку, обулся в кроссовки и на цыпочках подкрался к двери. Хотел уже выскользнуть в коридор, как вдруг замер, прислушиваясь.
«Шаги или почудилось? Нет, точно шаги. Тихие, осторожные, мягкие. Отец так ходить не умеет. Значит, мама. Тоже не спится?»
Звуки шагов, едва слышные, прозвучали прямо под дверью и затухли, кажется, в родительской спальне. Похоже, это и правда была мама – наверняка вставала глянуть, как там Кике в вольере. Едва Костя об этом подумал, как услышал два глухих хлопка. Странные, инородные звуки буквально продырявили тишину. Словно теннисный мячик дважды ударился о стену, только как-то странно, с присвистом.
Затем шаги снова приблизились, и дверь в комнату начала открываться. Медленно, аккуратно, бесшумно. Костя, действуя в большей степени рефлекторно, интуитивно, отпрянул в сторону и затаился между дверью и шкафом.
Первым в появившуюся щель проскользнул пистолет с глушителем, крепко зажатый в маленькой жилистой руке. Настолько крепко, будто являлся её логическим продолжением. Указательный палец несколько раз нажал на спусковой крючок. Выстрелы вышли сдавленными, глухими, словно теннисный мячик трижды ударился о стену, только с присвистом. Костя еле успел прикрытьл рот рукой, блокируя удивлённый вздох.
В воздухе медленно закружился пух из простреленного одеяла, а в комнату тем временем осторожно проскользнул незнакомый человек. Мягко, бесшумно, будто змея вползла. Да и не человек, а скорее человечек. Щуплый, низкорослый, с пышной бородой и колпаком на голове, он походил на тощего садового гнома. Держа двумя руками пистолет наизготовку, уставился на кровать и застыл как бы в нерешительности. Словно и ближе подходить не хотел, но и уйти что-то не давало. Может, звук, с которым пули прошили постель, вышел не таким, как человечек ожидал. Или же его смутило, что возле кровати не стояли…
Тапочки! С нарастающим ужасом Костя взглянул себе на ноги, мысленно проклял кроссовки и крепко зажмурился в ожидании смерти. А когда решился приоткрыть глаза, в комнате уже никого не было. Из коридора снова донеслись шаги, но звучали они теперь иначе. Гулким, уверенным эхом разнеслись по коридору и стихли на лестнице.
«Почему он не крадётся? Почему больше не прячется?»
Костя вдруг заметил, что на постели растёт в размерах тёмное пятно. Похоже, пуля пробила бутылку с газировкой, и человечек ушёл, приняв колу за кровь. За его, Костину, кровь. Ушёл, посчитав Костю мёртвым.
Это объяснение казалось совершенно диким, и если что-то и объясняло, то лишь частично. В доме живёт трое, а не только Костя. Но этот, с пистолетом, больше не прячется. Так почему? Почему он не крадётся?!
Тяжело переставляя непослушные ноги, Костя сгорбленно – совсем, как недавно отец – вышел в коридор. И чем ближе подходил к распахнутой двери родительской спальни, тем сильнее горело в груди, тем настырнее звучали в ушах два удара с присвистом. Костя яростно гнал эти звуки прочь и продолжал надеяться. До последней секунды, до самого порога. До того как вошёл в комнату и застыл не дыша.
Родители лежали с закрытыми глазами. Отец обнимал маму со спины, а она вжалась в него всем телом. Маленькая, будто ребёнок, ищущий защиты.
На растёкшуюся по подушкам кровь Костя старался не смотреть, а повисший в воздухе резкий металлический запах – не вдыхать. Просто стоял и пытался запомнить родителей такими – спокойными, безмятежно спящими, так и не узнавшими, что случилось.
На отцовской тумбочке лежали очки, на маминой – русско-испанский разговорник. Мама до сих пор отставала по языку, и учись она в одном классе с Костей, он бы наверняка был предпоследним по успеваемости.
Неожиданно что-то больно ткнулось в поясницу, и тихий, змеиный голос прошелестел:
– Пошёл вниз.
Костя толком не помнил, как спустился по лестнице. Кружилась голова, шатало из стороны в сторону. Лишь когда ноги заплелись, боль от падения заставила чуть опомниться.
Человечек выжидающе маячил позади на безопасном расстоянии и только в гостиной вышел из-за спины Кости и остановился напротив в паре метров. Ни на миг не отводя нацеленного дула, свободной рукой снял с лица белую накладную бороду, а с головы – красный колпак. И то, и другое запихнул в карман просторного красного полушубка, тонкие кожаные перчатки снимать не стал. Вытер рукавом блестящий от пота лоб, а потом вдруг скривился:
– Плохой заказ, – он помолчал и добавил: – Спецзаказ.
– Ты убил родителей, – глухо сказал Костя.
Человечек усмехнулся. Коротко, резко, одними губами, будто рот дёрнулся от удара током. Костюм Папа Ноэля он, похоже, напялил, чтобы оставаться неприметным в ночебуэну. Но по большому счёту внешность у человечка и так была неприметная. Всё в ней казалось каким-то обычным, среднестатистическим. Губы не толстые и не тонкие, нос не большой и не маленький. Волосы не длинные и не короткие, не густые и не редкие, тёмные, но не слишком. Лицо не круглое и не вытянутое, может, чуть загорелое, а может, нет. Карие глаза – не узкие и не широкие – были под стать остальному облику и смотрели совершенно бесстрастно, без какого-либо выражения.
– Ты убил, – повторил Костя.
– Технически убивает пуля, – человечек хмыкнул и чуть махнул пистолетом. – Но её ведь никто не спрашивает, верно? Да, на спусковой крючок нажал я, если ты об этом. Но это тоже технически. Ведь и меня никто не спрашивал. Позвонили, сказали: «Дядя Слава, спецзаказ». И неважно им, что женщин я беру редко, а детей – никогда. От спецзаказа не откажешься.
– Чей заказ? – голос Кости дрогнул.
– Нет, так не пойдёт, – губы дяди Славы дёрнулись. – Ты спросил – я ответил. Мой черёд. – Он похлопал ладонью по сейфу. – Вот этого здесь раньше не стояло. Ещё три дня назад не было. А деньги лежали в шкафу, теперь их там нет. Потому вот мой вопрос. Какой код от сейфа?
– Не знаю. Отец называл, но я не запомнил, – Костя чуть пожал плечами. – Мне было всё равно.
Ему и сейчас было всё равно. Происходящее воспринималось как сон. Или игра. Или галлюцинация. Что-то важное, значительное оторвалось от Кости и осталось там, в родительской спальне. А то, что творилось здесь и сейчас, казалось чем-то совершенно незначительным. Костя смотрел на киллера в упор, не отводя взгляда, и тот нехотя признал:
– Говоришь правду. Похвально, но, – он медленно приподнял пистолет, – фатально. Не знаешь код, значит, бесполезен.
– Ты спросил – я ответил, – холодно напомнил Костя. – Мой черёд.
– А ты – не промах, пацан. – На лице киллера промелькнуло одобрение. – Ладно, валяй.
– Кто заказал моих родителей?
– Твоих родителей и тебя, – уточнил дядя Слава. – Заказчик затребовал всю семью. Имя тебе ни к чему, и подумай лучше вот о чём. Как сильно нужно кого-то достать, чтобы он заказал такое? Как надо постараться, а? – губы киллера дёрнулись. – Но твой отец сумел. Хочешь знать, кто убил родителей? Так вот это был он. Убил себя, жену и сына. И не оружием, а одной только тупостью.
Киллер говорил негромко и размеренно, но слова звучали всё более отрывисто, хлёстко, как пощёчины.
– Врагов серьёзных нажил и надеялся, за бугром не найдут? Наивный. Да и тут начудил. Решётки везде понаставил, а про окошко в ванной позабыл. Оно-то маленькое, конечно, для вытяжки. Но я, как видишь, тоже небольшой – мне хватило. Ещё и пёс… – дядя Слава покачал головой. – Когда хотят сторожа, заводят овчарку, ротвейлера, добермана. А здесь ретривер, добрая псина. Да к тому же во дворе. Вольер от дома – справа, ванная с окошком – слева. Так удачно, словно специально для меня, – он издевательски прищурился. – Может, твой отец хотел умереть?
«Сынок, я всё решу. Обещаю», – пронеслось в голове, и Костю захлестнули эмоции.
Ударили волной, завертели в безумном вихре, заметались в груди, сменяя друг друга, и среди всех прочих обжигающе запылала ненависть. Нельзя позволить этому ублюдку победить и остаться безнаказанным. А значит, нельзя умирать.
Быстрым, цепким взглядом Костя окинул гостиную, выискивая, что могло бы помочь. Глаза скользнули по сейфу – киллера явно озадачило его появление. «Три дня назад этого не было».
Значит, он уже залазил в дом. Три дня назад, когда Костя с родителями ходили на рождественский концерт. А что ещё нового появилось с тех пор? Что, кроме сейфа, могло стать неожиданностью? Взгляд остановился на антикварных часах – стрелки показывали без одной минуты четыре. А вот это уже интересно…
– Не кипишуй, – посоветовал дядя Слава. – Дверь заперта, ключ у меня. На окнах – решётки. Деваться некуда.
– Я убью тебя, – процедил Костя сквозь зубы. – Обязательно убью.
– Даже немного жаль, – киллер дёрнул губами. – Из тебя мог выйти толк. Ну что уж теперь! – он сжал рукоять пистолета обеими руками. – Задачу ты мне упростил. Базаришь, как взрослый, угрожаешь смертью. Так работать легче.
Внезапный оглушительный бой часов заставил дядю Славу вздрогнуть, и Костя, не медля ни секунды, побежал. За спиной хлопнул выстрел. Послышался звон стекла, и перед лицом, словно в замедленной съёмке, пролетел осколок с розовым поросячьим пузом и надписью «Feliz Navidad!». Костя со всех ног вылетел из гостиной в прихожую. По дороге снёс вазу с красными гвоздиками, залил водой футболку и штаны. Дёрнул входную дверь – заперто! Рванул в коридор, за спиной снова хлопнуло.
В голове заметался план. Простой, безумный и вряд ли выполнимый, но рискнуть стоило. Хоть раз в жизни. Напоследок.
Окно в ванной. Да – маленькое, да – узкое, но единственное без решётки. И если пролез дядя Слава, может, протиснется и Костя. Он резко дёрнул ручку, распахивая дверь в ванную. В тот же миг в уши ворвался раскатистый, давящий гул, а в лицо ударил такой ослепительный свет, что Костя зажмурился, покачнулся и потерял сознание.
4. НЕ В ТОМ МЕСТЕ НЕ В ТО ВРЕМЯ
? / ?
Постель казалась нестерпимо горячей. Жар обволакивал, будто кокон липкой сахарной ваты – и спать мешал, но и пошевелиться не давал. У самого уха зашипело, и Костя промычал спросонья:
– Мам, уже встаю.
Вышло неразборчиво – рот оказался набит песком. Костя судорожно закашлялся, приподняв голову. Шипение стало громче, проступили какие-то злые, опасные нотки.
– Мам, чего ты шипишь? – кое-как прочистив рот от песка, Костя тяжело перевернулся на спину. Чуть приоткрыл глаза, но тут же снова зажмурился от слепящего солнца. – Где мы?
Он повернул голову, полежал так немного под шипящий аккомпанемент, потом приоткрыл уже попривыкшие к свету глаза и замер. В воздухе, едва ли не касаясь кончика его носа, плавал ярко-красный раздвоенный язык, а над ним угрожающе нависали два длинных, тонких клыка.
Костя затаил дыхание, совершенно уверенный, что змея сейчас ужалит – вонзит острые зубы и отравит ядом. Но та вдруг захлопнула хищную пасть, отползла на пару метров и, блеснув напоследок светлым зигзагом на тёмной шкуре, исчезла в песке. Облегчённо выдохнув, Костя уронил голову.
Как он вообще уснул на пляже? Разве раньше тут водились змеи? И когда так потеплело? Солнце, жара, а ведь вчера было мрачно и ветрено. И ещё этот туман, и…
Внезапно воспоминания накрыли безжалостной лавиной, перед глазами застыли мёртвые лица родителей, и острая горечь потери разлилась внутри, будто какой-то пузырь лопнул. Костя уткнулся лицом в песок и заплакал. Вначале тихо, робко, потом сильнее, отчаянней. От мысли, что он больше никогда не увидит ни маму, ни отца, перехватывало дыхание и хотелось выть в голос, а тело снова и снова сотрясалось в рыданиях.
Костя бессильно сжимал кулаки, молотил ими по песку и плакал до тех пор, пока судорогой не свело бока. Боль помогла чуть отвлечься, собраться с мыслями. Напомнила, что сам он всё ещё жив и должен отомстить за родителей. Наказать убийцу.
«Сволочь! Свалил всё на отца. Сам виноват, значит?! Хотел умереть?! Сволочь!»
Злость придала сил, и Костя принялся утирать слёзы, сопли и налипший поверх них песок. Попытался воспроизвести в голове вчерашнюю ночь и вспомнить, как же именно удалось сбежать от киллера. Но тщетно – память намертво обрывалась в тот момент, когда Костя открывал дверь в ванную.
Он вдруг сообразил, что нужно скорей убираться отсюда. Убийца наверняка рыскал по округе, а здесь – возле моря, на пустом пляже – и спрятаться негде, и от погони не уйти.
Неожиданная мысль заставила настороженно замереть. Костя внимательно прислушался, потом принюхался и понял, что не слышит шума волн и не чувствует запаха морской воды. С нарастающим страхом он сел на песке и наконец-таки огляделся. Рот приоткрылся сам собой.
Всюду была пустыня. Бескрайняя, безжизненная, беспощадно раскалённая зависшим посреди неба солнцем. Где-то застывшее море песка желтело до самого горизонта, сколько хватало глаз, а где-то исчезало за округлыми, зализанными ветрами барханами. То тут, то там, словно волосатые родинки, торчали пучки жёсткой, сухой травы.
Даже с «инсуфифьенте» по географии Костя точно знал, что ни в Испании, ни во всей Европе пустынь нет. И как же он сюда попал? Сколько времени был без сознания?
Растерянно крутя головой, Костя поднялся на ноги и машинально отряхнулся. Одёрнул влажную, липнущую к телу футболку, смахнул сырой песок с джинсов и только потом сообразил, что здесь, в пустыне, штанам негде было намокнуть.
Разве что…
Костя поднёс сырой край футболки к носу и, заранее брезгливо морщась, чуть повёл ноздрями. Но никакого запаха, тем более мочи, не учуял. Он вдруг вспомнил, как убегал от дяди Славы и облился, опрокинув на себя вазу с гвоздиками. Но ведь с тех пор должно было пройти бог знает сколько времени…
Вопросы плодились стремительно, как кролики, и противно вгрызались в мозг. Ещё раз оглядевшись, Костя решил поискать ответы за ближайшим барханом. Тот возвышался всего в паре сотен метров и запросто мог скрывать людей. Например, лагерь археологов каких-нибудь. Или бедуинов. А может, вертолёт, почему нет?! Вертолёт бы многое объяснил. Отличный способ добраться из Малаги до пустыни и, самое главное, не менее отличный способ вернуться назад.
Ноги побежали сами. Навстречу вертолёту. Утопая в обжигающем песке, Костя поспешил вверх по склону, и чем выше он поднимался, тем отчётливей слышал шум вертолётного двигателя. И тем сильнее стало разочарование, когда по другую сторону бархана никого не нашлось.
Ничего! Такая же пустыня! И даже хуже – песок в низине застыл жёсткой коркой, испещрённой глубокими, тёмными трещинами и похожей на пересохшее дно реки или озера. Картина эта вселяла чувство полнейшей безысходности – словно всё здесь было настолько обречено, что даже вода умерла.
Колени подкосились, и Костя покатился вниз, даже не сопротивляясь. Докатился до самого низа и так и лежал, уткнувшись глазом в пересохшую трещину и равнодушно дожидаясь смерти от жажды.
Ещё недавно – хотя с тех пор прошла будто вечность – он считал, что застрял между детством и взрослением. Теперь же вдруг понял, что не было никакого взросления. Одно лишь детство. Любовь к Марии – детская блажь, а «инсуфифьенте» по географии и Новый год без снега – детские заботы. Потому и родители ничего не рассказывали об опасностях, преследующих их семью. Потому и тот инструктор в парке лишь посмеялся, когда Костя, как трусливый малыш, выспрашивал, нравится ли он Марии.
Кулаки сжались сами собой. Инструктор! Лживый ублюдок! Наболтал про какие-то сдвиги, носителей и чёрт знает что ещё, а сам наверняка сообщник дяди Слава. Или, наоборот, конкурент по «спецзаказу».
В тишине пустыни послышался грубый, металлический скрежет. Звук быстро нарастал. Всё-таки вертолёт. Неожиданно из пересохшей трещины вынырнул здоровенный жёлтый скорпион и чуть не ткнулся в глаз мощной клешнёй. Перепугавшись, Костя подпрыгнул на месте и, быстро перебирая ногами, отполз назад. Скорпион в действительности оказался размером всего лишь с пол-ладони, но всё же внушительно качнул ядовитым жалом, после чего снова скрылся в трещине. Костя проводил его взглядом, затем торопливо поднялся на ноги и поспешил вернуться на мягкий песок.
Пустыня при более близком знакомстве оказалась не такой уж безжизненной. Змея, скорпион – опасности таились повсюду, и нужно было ещё постараться дожить до смерти от жажды. Неожиданно Костя сообразил, что его как раз и бросили здесь умирать. Кто бросил? Дядя Слава, конечно. Похоже, киллер так развлекался – сбивал с толку и играл в кошки-мышки, давая ложные надежды на спасение.
Вначале сделал вид, что купился на пятно газировки и якобы ушёл, а потом подкрался сзади. И с какой гадкой рожей он перечислял отцовские промахи! Неужели мало просто убить человека, а нужно ещё и помучить перед смертью?! Что это, прихоть заказчика или личная инициатива киллера – измываться над жертвой до тех пор, пока та сама не взмолится о смерти?!
– Ну, этого не будет, – твёрдо произнёс Костя вслух.
Он снова огляделся, но теперь уже решительно, по-хозяйски. Будто командир операции «Буря в пустыне». За пересохшей низиной возвышался ещё один бархан. Никаких догадок строить больше не хотелось. Нужно было просто двигаться вперёд, ни о чём не думая, а лучше – ни на что не надеясь.
Костя пошел, осторожно огибая и переступая широкие, тёмные трещины. Едва слышал поблизости зловещий металлический скрежет, как начинал громко шаркать и топать, распугивая скорпионов. Подумывал даже что-нибудь запеть во всё горло, но на ум пришло только «Маленькой ёлочке холодно зимой», и из глаз выступили слёзы.
За барханом не нашлось ничего нового – снова пески, барханы, пересохшая низина. Однако Костя лишь упрямо поджал губы и пошёл дальше.
Палящее солнце довольно скоро выжгло чувство опасности. Через некоторое время он уже равнодушно наступал на тёмные трещины, а, двигаясь по песку, поймал себя на том, что идёт прямиком по узкому змеиному следу, будто по разделительной полосе. Вниз теперь приловчился съезжать на заду, как на санках, а вверх поднимался, всё чаще помогая руками.
Вслед за чувством опасности обволакивающая жара отняла и чувство стыда. Костя снял вначале куртку потом футболку, затем разулся и стащил джинсы. Кроссовки, впрочем, сразу снова надел – босиком по раскаленному песку смог бы идти разве что индийский йог.
Одежда теперь выполняла функцию покрывала. Присаживаясь передохнуть, Костя подстилал куртку, футболку, штаны, а потом поднимался, собирал одежду и продолжал путь. Устроив очередной привал, он на минутку присел передохнуть, потом на минутку прилёг, а когда заставил себя подняться, то понял, что не помнит, откуда пришёл. Следы на песке вели сразу в две стороны, и Костя понял, что ходит кругами. Апатично пожал плечами и пошёл туда, где следов ещё не было.
Кроссовки шаркали всё сильнее, но теперь уже не для отпугивания скорпионов, а потому что волочить ноги становилось всё тяжелее. Вытирая пот со лба, Костя провёл рукой по волосам. Густые, сильные, вечно непослушные, сейчас они наощупь напоминали пучки соломы. Промелькнула мысль, что надо бы обмотать голову футболкой, чтоб солнце не напекло. Но тут же выяснилось, что в руках нет никакой одежды – ни футболки, ни куртки, ни даже штанов. Обернулся, пытаясь разглядеть что-нибудь в жёлтой бесконечности, но ничего не увидел.
Солнце, будто издеваясь, застыло посреди ясного неба и даже не думало клониться к закату. А идти становилось всё тяжелее, и глаза, моргая, с каждым разом всё дольше оставались закрытыми. Когда Косте удалось разлепить веки в очередной раз, прямо перед ним из воздуха проступил полупрозрачный дядя Слава в мешковатом красном полушубке. Ухмыльнулся и почти что сочувственно произнёс:
– Из тебя мог выйти толк.
Костя глухо рыкнул и попытался схватить киллера, но рука скользнула по воздуху.
Дальше шли вдвоём. Дядя Слава маячил на пару шагов впереди и время от времени говорил что-нибудь вроде «не кипишуй» или «ты бесполезен». Костя в ответ лишь мычал и пытался заехать по ненавистной роже кулаком, пока наконец не потерял равновесие и рухнул в песок. Тут же вскочил, как ошпаренный, и даже на некоторое, пусть и короткое время взбодрился.
В общем-то, только благодаря раскалённой сковороде под ногами, Костя и оставался теперь в горизонтальном положении. Хотя брёл, клонясь всё ниже и ниже к земле.
Дядя Слава мелькал перед глазами уже не целиком, видны были одни лишь короткие ноги в красных штанах. Они то парили в воздухе, то, наоборот, уходили в песок на полметра, а потом вообще переплелись, слились одна с другой, потемнели, разбухли и превратились в крепкий древесный ствол.
Едва дыша, Костя тяжело приподнял голову и увидел прямо над собой дерево. С пышной кроной и спасительной тенью. Рухнув на колени, он обнял широкий ствол, будто лучшего друга. В небе пронзительно заклекотала какая-то птица.
– Щас-щас полетим, – пробормотал Костя и тут же уснул.
5. О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ
ПЕСЧАНОЙ ЭФЫ
? / ?
– Константин! – голос отца эхом донёсся сквозь сон.
– Пап, мне такой кошмар приснился. – Костя поёжился, протирая глаза.
– Сынок, – позвала мама. – Скорей иди сюда.
Прозвучало будто издалека, но в то же время у самого уха. Костя сел и растерянно закрутил головой. Поначалу показалось, что вокруг пустыня, но нет – всюду лежал снег. Искрился на солнце, слепил глаза. А родители стояли неподалёку на вершине заснеженного бархана – то есть никакого не бархана, а холма – и махали рукой.
– Видишь, сын, – радостно крикнул Игорь. – Снег на Новый год. Всё, как ты хотел.
– Смотри, что мы с папой сделали, – весело подхватила Марина.
Родители шагнули в разные стороны, и за их спинами Костя увидел снеговика. Коренастого, кривого и вообще слепленного неумело. Просто три снежных кома, поставленных друг на друга, два углубления на месте глаз и красная гвоздика вместо носа-морковки.
