чувствую себя ничтожеством.
Глава 9.
Этой ночью уснуть так и не получается. Бездвижно лежа на спине, я смотрю в потолок. За окном стрекочут кузнечики, в вольере подвывает Вольтер. Его суку, из-за начавшейся течки, пришлось убрать на другой конец двора, но он все равно чувствует ее.
Теперь страдаем с ним на пару.
Мне тоже плохо. В груди все стянуто, и болит сердце. За всех. За дядю, у которого подскочило давление, за Митрича, которого мой поступок нехило тряханул, за Алекса, за мудака Кляйса, который сейчас неизвестно, где и… за себя, дуру.
Жалко себя тоже. Не дал Бог ума. Недостойна я своей фамилии.
Тяжело вздохнув, встаю и подхожу к окну. В окнах Алекса темно. Появляется соблазн эгоистично прервать его сон. Пойти к нему и потребовать, чтобы он занялся со мной сексом.
Иногда я так делала, но сегодня не тот случай. Секс не вернет меня в его глазах на прежний уровень. Похоже, я его разочаровала.
Утром, когда с первыми лучами солнца, доберман перестает, наконец, выть, я ненадолго проваливаюсь в сон.
Будит меня Катя, наша горничная. Стоя у кровати, тихо зовет меня по имени.
– Что? – хриплю спросонья.
– Вас Олег Петрович зовет.
– Я сплю.
– Он сказал, это срочно.
Издав протяжный стон, я тру глаза. Ведь не отвертеться.
– Иди. Скажи, сейчас приду.
Кивнув, горничная исчезает.
Не любит меня, нутром чую. Всегда подчеркнуто вежлива, а в спину злобой дышит. Думает я не вижу, как она на Грозового слюни пускает. Знает, что на соперницу мою не тянет, от того и бесится, сучка.
Умывшись и почистив зубы, спускаюсь в кабинет.
Дядю еще не отпустило. Психует, дергаными движениями поправляя на шее галстук.
– Из дома ни ногой.
– У меня дела в городе.
– Перебьются твои дела, – отрезает жестко.
Я тут же взвиваюсь. Смирение не моя добродетель. Головная боль и недосып не добавляют позитива.
– У меня бизнес и дела, которые не терпят моего отсутствия!
– Рот закрыла! – рявкает дядя.
– Я не собираюсь сидеть взаперти, как нашкодившая соплячка!
– Рот, я сказал, закрыла! Не соплячка она!.. Мокрощелка безмозглая! – удар кулаком по крышке Макбука, – если понадобится, в вольере с собаками будешь сидеть!
Я падаю в кресло. Желание спорить испаряется как спирт на коже. Давно я не видела дядю в таком состоянии. Не к добру это.
Прикрыв глаза, устало тру лоб ладошкой. Он тоже выдыхает и, глянув на часы, поднимается на ноги.
– Дядь, – зову в спину, когда он уже выходит из кабинета, – с Кляйсом что?
– Еще раз услышу от тебя про него, я его урою!
– Выгоните его из города.
– Без тебя разберемся, – бросает через плечо, прежде чем хлопнуть дверью.
Заглянув на кухню, прошу Люсю организовать мне поздний завтрак и иду принять душ. А после велю заменить все розовые букеты в доме. Делается это раз в три дня, чтобы аромат свежих роз никогда не выветривался.
Выбираю из свежих цветов бордовые французские розы и несу их к бабушке. Знаю, она их не любит, но я все равно делаю это из вредности.
– Опять веник притащила, – ворчит бабка, раскачиваясь в кресле – качалке под старинный романс в исполнении Изабеллы Юрьевой.
– Может, хоть немного перебьют вонь табака.
Ставлю букет в керамическую вазу и сажусь напротив старухи. Закрыв глаза, она подпевает Изабелле скрипучим голосом. Я дожидаюсь, когда пластинка прокрутится и убираю с нее иглу.
– Ничего не хочешь мне сказать? – сложив руки на груди, спрашиваю дерзко.
Бабушка берет со стола серебряный портсигар и, вынув из него сигарету, щелкает зажигалкой.
– Хочу, – сделав первую затяжку, бабка вперивает в меня бесцветный взгляд, – женщина, любящая красные розы, не бывает счастлива в любви.
– Это тебе приснилось или карты твои сказали?
Но она словно не замечает моей язвительности. Выдыхает дым и снова раскачивается в кресле.
– Изначально ведь роза белой была. Как пена, из которой родилась Афродита, – сощурив глаза, снова делает затяжку, – жила себе девчонка, припеваючи, среди ароматных белоснежных роз и горя не знала.
– И что потом?
– А потом эта дура связалась с Адонисом. Бегала за ним, как собачонка, да и поранила ноги о шипы роз.
– Зачем ты мне это все рассказываешь? – спрашиваю с обидой, понимая, какие она проводит параллели.
– Розы пропитались ее кровью и стали красными…
– Ну и что? Красные розы самые красивые.
– Пока будешь таскать их в дом, твое сердце будет захлебываться кровью…
– Ой, ба!.. – перебиваю я, – кончай пургу нести! Давай лучше я Катерине скажу, чтобы тебе прогулку организовали. Свежий воздух полезен для мозга.
– С моим мозгом все в порядке, – произносит она на одной ноте, – ты лучше о своем позаботься. Дура дурой.
Оставив бабку наедине с романсами, выхожу на задний двор. Кивнув садовнику, медленно шагаю по мощеной дорожке мимо розовых кустов.
Ее слова не идут из головы. И вроде все понятно – она не верит Кляйсу и, переживая за меня, хочет оградить от него. И легенду эту приплела зачем-то… Но что-то не дает махнуть на них рукой и забыть. Царапает внутри, колет, как шип той самой розы.
Словно знает бабка больше, чем остальные, а предупредить не может.
Я и сама ему не верю. Он всегда был лживым. Что у него в голове и сердце, известно лишь дьяволу.
Остановившись у арки с плетистой розой, тянусь за ярким бутоном, но неожиданно напарываюсь подушечкой пальца на шип.
– Черт! – слизав капельку крови, иду дальше.
Во рту растекается вкус металла, а мне почему-то вспоминается наш с Марком секс. Первый и единственный.
Я тщательно готовилась к нему. Знала, что он случится в день моего выпускного в гимназии. Мы говорили об этом с ним.
Марк обещал, что после выпускного его отец встретится с моим дядей, чтобы уговорить того разрешить нам встречаться официально.
Разве могла я тогда сомневаться в его намерениях? Мне казалось, он всегда был искренен.
Тогда, после фотосессии, вечно занятой дядя с выпускного уехал, а я, договорившись с девчонками, чтобы прикрыли перед учителями, уехала оттуда на байке Марка.
Случилось все в его элитной квартире в центре города. Мне было больно и страшно, а Кляйс вел себя как победитель.
Разглядывал меня голую, ставил в разные позы, пытался приобщить к минету. Позже я поняла, с какой целью – получить наиболее эффектные кадры, чтобы ни у одного зрителя не закралось подозрение, что это фотомонтаж.
Все получилось идеально. Утром я вернулась домой без девственной плевы, но со славой порноактрисы.
Вспомнив свою реакцию на предательство, присаживаюсь на лавку в глубине сада. Тошнит почти так же, как тогда. Першит в горле и хочется реветь.
Нет. Такое забывать нельзя. Прощать тем более.
Пусть дядя сам решает его дальнейшую судьбу.
Глава 10.
Вечером за ужином царит напряженная обстановка. Дядя, делая вид, что не замечает моего присутствия за столом, даже не смотрит в мою сторону. Митрич, подражая ему, удостаивает меня лишь односложными ответами.
Все еще злятся.
Я быстро проталкиваю в себя овощное рагу с кусочком шницеля и ухожу к себе.
С Митричем поговорю позже, когда дяди рядом не будет. Это при нем он обиженку из себя строит, а так он отходчивый.
Сейчас немного выпьет и все сплетни мне расскажет. Не получается у меня об этом придурке не думать.
Дождавшись, когда дядя уйдет к себе, спускаюсь вниз и выхожу на летнюю веранду. Крестный, сидя на диванчике, держит в руке рюмочку с наливкой.
Усаживаюсь рядом и вытягиваю ноги.
– Душно, дождь, наверное, пойдет.
– Угу…
– А по прогнозу нет.
– Ты о погоде со мной потрещать пришла? – усмехается старик.
– Да, нет… – оглядевшись по сторонам, придвигаюсь к нему ближе.
– Ну?..
– Что с Кляйсом?
– А тебе какое дело?! – взвивается он мгновенно.
– Он уехал из города?
– Собирается, – сощурив глаза, смотрит на меня с подозрением, – а ты с ним, что ли, собралась?
– Я?.. – изображаю крайнее изумление, – я на дуру похожа?
– Похожа.
Толкаю его в плечо, тихо смеюсь. От сердца отлегло – значит, отпустили его, раз он уезжать собирается.
Пусть едет. Скатертью дорога.
Пожелав крестному спокойной ночи, я, под видом прогулки перед сном, обхожу дом по дорожке вдоль левого крыла и, убедившись, что никто за мной не наблюдает, быстро шагаю к флигелю Алекса.
Не дает покоя мысль, что он на меня обижается.
Дойдя до домика, останавливаюсь у окна. Между полосок жалюзи пробивается тусклый свет. Значит, на месте и еще не спит.
Еще раз оглядываюсь и тяну дверь на себя. Она бесшумно отворяется, и я воровкой проскальзываю внутрь.
– Привет, – здороваюсь тихо, остановившись на пороге комнаты.
Он сидит на краю кровати и чистит оружие. Глянув на меня исподлобья, возвращается к своему занятию.
– Как дела? Как на месторождение съездил?
– Нормально.
– Что, правда, сортовой нефрит? – спрашиваю, проходя внутрь.
– Правда.
– Здорово.
Медленно приблизившись, сажусь рядом. Запах оружейной смазки давно ассоциируется у меня с Алексом, безопасностью и надежностью. Всем тем, что олицетворяет сам Грозовой.
Но запах его кожи безусловно приятнее. Прерывисто вздохнув, я утыкаюсь носом в его плечо.
– Ты мне мешаешь, Ирма.
– Алекс…
Резко поднявшись, он отходит к столу и раскладывает детали Макарова на расстеленной холщовой тряпке.
Я иду за ним. Остановившись за спиной, обнимаю за талию и прижимаюсь щекой к белой майке.
– Алекс, ты хочешь, чтобы я оправдываться перед тобой начала?
– Это лишнее, Ирма, – говорит он, – и приходить сюда тоже не надо было.
– Ты что, ревнуешь?
Ответом мне служит молчание. Сняв с себя мои руки, Алекс выходит в душевую, а когда возвращается, я уже голая сижу в его кровати.
– Ты зачем пришла? Потрахаться?
– Да! – отвечаю с вызовом, – хочу трахаться! С тобой!
Его холодность неожиданно ранит и воспринимается мною, как предательство.
– Ну, о’кей… – проговаривает тихо, – пососи мне тогда, что ли…
Снимает с себя майку и приспускает трико вместе с боксерами. Я смотрю на него во все глаза. В горле вырастает ком, а нижняя губа начинает предательски дрожать.
Он не возбужден и требует минета. Такое у нас впервые.
– Ну… – разводит руками, – видишь, я не хочу тебя, Ирма… Ты собираешься с этим что-нибудь делать?
От унижения начинает гореть кожа. Мне до жути хочется схватить одежду и бежать от него, куда глаза глядят, но врожденное упрямство сдерживает порыв.
Не прерывая с ним зрительного контакта, я поднимаюсь с кровати, не спеша заплетаю волосы в косу и, приблизившись, опускаюсь на колени.
Надеюсь, что мое лицо не отражает даже доли того, что происходит у меня внутри. Делаю все с легкой улыбкой на губах, а на деле же умираю от стыда.
Стягиваю штаны по ногам и поднимаю глаза к его члену. Он, к счастью, уже начинает приподниматься. Громко сглотнув, обхватываю орган пальцами и чувствую, как быстро он увеличивается в размерах.
– Теперь хочешь? – спрашиваю хрипло.
– В рот возьми.
Брови сведены, желваки ходят ходуном, а в светло-серых глазах полыхает пламя.
Женщина внутри меня ликует. Никуда он от меня не денется, я не позволю.
Проведя рукой по стволу, погружаю крупную головку в рот. Создавая вакуум, засасываю ее глубже. Как он учил. Двигаясь взад-вперед, постепенно насаживаюсь до самого горла.
Алекс молчит. Не шевелится и ко мне не прикасается. Держится пока.
Во рту растекается знакомый вкус. Подключив язык, я облизываю каждую венку, массирую уздечку и слышу, как учащается его дыхание. Наконец, не выдержав, он обхватывает мою голову руками и начинает сам брать мой рот. Резко дергая бедрами, таранит мою глотку.
Я терплю. Упираясь ладонями в узкие бедра, чувствую, как по подбородку обильно стекает слюна.
– Сука… – бормочет глухо.
Рывком поднимает меня вверх и, прижав спиной к окрашенной стене, вгоняет в меня два пальца. От неожиданности я захлебываюсь в немом крике. Тело прошивает разрядом тока.
Алекс знает, что делает. Сомкнув пальцы одной руки на моей шее, второй имеет меня снизу.
Я не могу ничего с собой поделать. Выпучив глаза, смотрю в его искаженное злобой лицо. Между ног все горит, сводит от желания. Больно и сладко одновременно.
Это длится бесконечно. Он подводит меня к обрыву, но упасть не позволяет, кусая шею, ждет несколько секунд, и начинает пытку заново.
– Алекс… – прошу я, – пожалуйста…
Это невыносимо. Я больше не могу. Бедра сводит судорогой, а низ живота разрывает от тяжести.
Хочу только одного – чтобы все прекратилось, а он продолжает унижать.
Когда Грозовой в очередной раз не позволяет мне кончить, я начинаю рыдать. Позорные горячие слезы бегут по лицу, затекают в рот, наполняя его солью. Я начинаю бить кулаками по каменным плечам.
– Отпусти! Козел… ненавижу…
Алекс, наконец, реагирует. Отпустив мою шею, проводит подушечкой большого пальца по мокрому лицу.
– Убери руки, – рыдаю я.
– Ладно… все, успокойся.
Прижимает меня, сопротивляющуюся, лицом к своему плечу и принимается мягко массировать клитор. Надавливая, обводит по часовой стрелке и мягко шлепает ладонью по промежности.
Этого оказывается достаточно. Мощный оргазм обрушивается лавиной. Сотрясаясь, я продолжаю реветь. А Алекс меня жалеет, удерживая на весу, целует лицо. Пережидает мою истерику и помогает одеться. Затем одевается сам.
– А ты? – спрашиваю, намекая на то, что он так не кончил.
– Я не хочу.
Стою, прислонившись спиной к стене и обхватив себя руками. Все еще трясет.
– Ты больше не хочешь со мной?..
– Не хочу.
Глава 11.
Следующая неделя отвратительна. Не умея прятать поганое настроение, я срываюсь на всех подряд. На охране, сотрудниках офиса, Люсе и Катерине и даже бабкином коте.
Зарываюсь в дела с головой, благо их действительно много. Новый салон только-только набирает обороты и без контроля с моей стороны никак. К тому же с этой недели мы запустили рекламную кампанию перед открытием сразу трех новых ресторанов. Официальная дата назначена, а это не повод расслабляться.
Но утомительные обязанности все равно не спасают положение.
Мне хреново. Мои мысли либо с неизвестно где пропадающим Кляйсом, либо с Алексом, который уехал с дядей на новое месторождение на следующий день после случая в его флигеле.
Ни один, ни второй мне ни разу не позвонили. Первый, скорее всего, уже свалил из города, второй – вне зоны действия сети.
Хотя… кому я вру?.. Алекс, даже находясь в городе, не стал бы со мной общаться.
Идиот гордый. Ведет себя так, словно я ему в верности клялась.
Смешно.
Нет, не смешно. Когда тебя больше не хотят – это унизительно.
– Лева, роз купи мне.
Кивнув, охранник связывается с группой сопровождения и просит Вадика остановиться у цветочного бутика. Через несколько минут на сидение рядом опускается благоухающая охапка.
– Спасибо.
Дышу их ароматом, а напряжение не отпускает. Мне не нравится, что Алекс переключился на работу на месторождении нефрита и оставил меня на Льва. К последнему претензий нет, но с Грозовым мне спокойнее.
Оказавшись дома, я принимаю душ и решаю навестить бабушку. Может, на этот раз что-нибудь мудрое скажет. Подхожу к ее покоям и вижу, что дверь прикрыта неплотно. Сквозь узкую щель, подсвеченный тусклым светом, валит табачный дым.
Опять дымит.
Приблизившись, бесшумно отворяю дверь и встаю на пороге. Бабка в гостиной не одна. Сидя в кресле и глядя в окно, беседует с Митричем. Затягиваясь сигаретой, тут же пригубляет ликер.
Качая головой, я тихо усмехаюсь. Пусть только потом заикнется про давление.
– У него было время уехать, – вдруг говорит крестный, делая неопределенный жест рукой, удерживающей бокал, – кто ж виноват, что он дебил?
Поняв, что они сплетничают, я навостряю слух.
– Он, Коленька, не дебил, он @бнутый на всю голову.
Затихаю и, стараясь не выдать своего присутствия, выхожу из комнаты и встаю так, чтобы они меня не заметили.
Речь идет о Марке. Только он, по их мнению, достоин подобных эпитетов.
Затаив дыхание, прилипаю ухом к двери.
– Не думаю, что Валя в курсе, что творит его сын, – продолжает размышлять Митрич.
– Да… – тянет бабка, шумно выпуская струю дыма, – Валя спрятал бы Крысеныша понадежней.
Марка?! Он у Шумовых?!
Я холодею от ужаса. Сердце, сжавшись в комочек ноет от боли. Шумовы никогда ничего не делают просто так. Если он у них, дело плохо.
Меня начинает мутить, в глазах плывут темные круги. Значит, скоро заболит голова.
– Ну-у… мы-то тут ни при чем, Лизавета Тихоновна, – воодушевленно проговаривает крестный, – нам остается только наблюдать, да ждать чем дело кончится.
Бабка скрипуче смеется. Немного кашляет, а затем замолкает. Я, напуганная, что меня сейчас рассекретят, на цыпочках убегаю к себе.
Массируя виски, кружу по комнате загнанным зверем. Марк у Шумовых и, судя по всему, не в гостях.
Идиот! Меня трясет от страха и злости. Какого черта он к ним полез? Зачем дразнить бешеную собаку?
Представив, что они с ним могут сделать, я хватаюсь за горло. В девяностых о подвалах Шумовых шептался весь город, я слышала, что у них даже свое кладбище было.
Схватив телефон, набираю его номер.
Абонент недоступен.
Это усиливает мою панику. Встаю у окна и, дергая волосы, в бессилии бьюсь лбом о стекло.
Что делать?!
В этот момент внизу, у входа на террасу, мелькает фигура Митрича. Остановившись у парапета, старик гладит бабкиного кота. Я резко дергаю балконную дверь на себя и выбегаю наружу. Бегу по террасе мимо окон дома и спускаюсь вниз.
– О! Ирмочка! – смотрит на меня снизу вверх, – прогуляться вышла?
Он заметил, что последние дни я депрессую и поэтому теперь старается говорить со мной ласково, как с больным ребенком.
– Ага!.. – выдыхаю, запыхавшись, – пройдемся?
Беру его под локоть и подвожу к ступенькам, ведущим в сад. Уже темно, и зажгли фонари по периметру усадьбы. В их желтом свете, кружась, бьется мошкара.
– Ты чего такая? – насторожившись, спрашивает Митрич.
Видимо чувствует, как дрожит моя рука.
– По городу слухи ходят…
– Это какие? – смотрит на меня с подозрением.
