общие праздники, соседи притёрты на долгие годы,
по выходным всем домом в кино, детворой на мультики.
Автор носил знамя школы и уважал одноклассниц.
Алик Гальке нравился – умный мальчик, не злой.
Братские отношения, игры во дворе по вечерам,
первые округлости, игривый смех, прогулочки —
хорошо, когда все как семечки из одного арбуза.
Но Алькиного отца назначили на высокую должность,
семья переехала жить в новый микрорайон,
дружба их с Галькой не то чтобы закончилась,
но изрядно поиссякла, как пересохший ручей.
Их семьи оказались разного социального уровня —
жизнь неумолимо разводила в разные стороны,
Корнеева оставалась там, среди сараев и собак,
а он уходил к новым друзьям, в новую жизнь.
Это уже потом Алику рассказали одноклассницы,
как она страдала, наблюдала за ним и мучилась,
Когда нарыв в её душе достиг наивысшей точки —
тогда и случился этот распроклятый веник.
На выпускном Корнеева смотрела на него с тоской,
а он, мерзавец, напился водки с дружками —
он по уши влюбился тогда в другую девчонку,
которая поматросила его, как хотела, и бросила.
И вроде бы всё сложилось у всех нормально,
по крайней мере, так можно судить по фото в ОК,
где он на чужой яхте, она с внуками в Египте,
но никак не выходит у него из памяти её лицо —
о, как страстно горели её глаза в тот момент,
когда она тыкала ему в лицо грязным веником!
Была ли это месть за напрасные девичьи мечты,
личная ненависть или нечто другое – понять трудно.
Психолог сказал – вины Алика во всём этом нет,
хватит казниться, Альфред Станиславович —
произошла некая попытка социального взрыва.
Девочка Галя понимала, что она из бедной семьи,
её попытка привлечь к себе внимание сорвалась,
унижение среди сверстниц достигло точки кипения —
каково это, каждый день возвращаться в клоаку,
где отец пьян, мать больна, брат ворует,
выхода никакого нет – плюс пубертатный период.
Но неслучившийся отросток судьбы зудел,
старый лысый Алик клял себя за чёртов веник,
за то, что не спас человека, не вытащил из дерьма,
прекрасно понимая – на всех золушках не женишься,
да и принц из него вышел так себе – ненадолго.
Вряд ли он полюбил бы её, эту «смуглую леди»…
Но что такое любовь и какою она бывает?
То, что вспыхивает сразу и брызжет фейерверками,
или то, что приходит к нам с годами,
та неизбывная привязанность к человеку,
что тлеет под кожей, как подмосковные торфяники?
Всё-таки вопросов оставалось чересчур много.
Жрица любви
декабрь 1982 года
Изабелла Черпыкова вовсе не была красавицей,
хотя и носила гордое имя испанских королев.
Невысокая, плотная, довольно страшненькая на вид,
Изабелла Егоровна приехала из глубин Якутии,
второй год проживала в женском общежитии,
знаниями не блистала – так, серая мышка.
Наверное, именно поэтому её самовыдвижение
на собрании комсомольской организации факультета
произвело в ту осень эффект разорвавшейся бомбы.
Впрочем, бомба была довольно слабенькая,
поскольку в комсомольские чины никто не рвался,
общественной работы бывшая школота избегала,
решив прожить пять лет по принципу «лишь бы не я».
Степанов распирожился, вспомнил школьное прошлое,
его радостно избрали к Изабелле в заместители —
весельчака Степанова приметили ещё в "колхозе",
как именовалась тогда осенняя уборка урожая,
на которую выезжали в село всем коллективом.
Через много лет Степанов понял, что тогда случилось.
С годами приходит к нам странное чувство жалости,
людские ошибки, слабости и пороки теряют остроту,
человек научается прощать и сопереживать —
ну что с того, что суждения наши порой так нелепы?
Девушка-якутка впервые попала в большой мир,
начиталась умных книжек, поверила в чудеса,
вышла к людям с доверчиво раскрытой душой.
Что с того, если Изабелла Черпыкова захотела любви?
В тот вечер они собрались в одной из комнат общежития,
куда пришло два десятка студентов обоего пола,
Черпыкова потребовала включить песню Джо Дассена,
чтобы потом, волнуясь, завести разговор о любви.
Она читала какие-то стихи, преисполненные пафоса,
Степанов умирал от стыда, мусоля ткань занавески,
старшие ребята поддакивали раскрасневшейся якутке,
перемигивались девчонки, крутя пальцами у виска —
было невыносимо душно, хотелось скорее уйти.
Конечно, Изабеллу спровоцировали на скандальчик,
сделали из неё посмещище, "жрицу свободной любви",
было что ещё потом, грязненькое и вульгарное,
такое, что Степанову сразу же захотелось забыть.
Не было в этом ничего смешного или ужасного,
но Степанов зачем-то подпевал, подхихикивал.
Через месяц Изабелла угодила в психбольницу,
где диагностировали у неё тяжкий нервный срыв,
Степанов стал комсоргом факультета – ненадолго.
Жизнь часто подбрасывает нам "бумеранги".
В разгаре девяностых случилось Степанову
приехать на машиностроительный завод в Нерюнгри,
к тому времени национальное самосознание якутов
выросло будто на дрожжах – никшни, русский!
В автобусе Степанову никто не соизволил отвечать,
а директор завода поведал горькую историю про то,
как приходится ему брать на завод только нацкадры,
которые ничего не умеют и не хотят работать.
Смотрел Степанов на всё это дивное безобразие
из окна гостиницы "Холбон", и думал о том,
что всё неправильное в мире всегда наказуемо —
посмеялись, сломали жизнь, сподличали в юности,
а потом позволили обиженным сесть себе на холку.
А с газетного листа улыбалась ему некая Черпыкова,
может статься, именно она, та самая Изабелла,
растолстевшая до неузнаваемости "жрица любви",
надменная чиновница из местной администрации,
занимавшаяся в Нерюнгри бартером угля на продукты.
И что-то подсказывало загрустившему Степанову…
Семья моей прабабушки Ксении Дмитриевны Зориной. Снято в конце 20-х годов у дома в Зеленьково Бельского уезда. Сама она сидит слева, Справа сидит Глеб Ильич Зорин, между супругами – его сын Коля от первого брака. Коля проживёт недолго.
ФОТО. Справа сверху стоит моя бабушка Вера Ивановна, дочь от первого мужа Н.И.Моторина (он арестован и выслан), справа – бабушкин брат по отцу Вася, заметна его хромота. Васю убьют партизаны в 1942-м, опасаясь за то, что Вася, работавший у немцев по заданию горкома партии, расскажет про то, что партизаны в оккупацию вытворяли на самом деле…
Тайна рыжей миледи
Драма в четырёх частях с эпилогом
1.
Общежитие института народного хозяйства
в середине восьмидесятых годов прошлого века
считалось в студенческом городке Хабаровска
тем самым настоящим «гнездом разврата»,
про которые так много, обстоятельно и со вкусом
написано в Библии – сущая Гоморра или Содом.
Прописано было в зловещей «общаге номер семь»
восемьсот душ женского пола разного возраста,
а вот мужского пола числилось всего единиц сто,
из которых половина перманентно отсутствовала.
«Зловещая» сказано автором не для красного словца,
виделось нечто мрачное и даже порочное
в самом облике грязной пятиэтажки без балконов,
затаившейся под сенью огромных тополей
в окружении десятка общежитий местного политеха,
переполненных до отказа «королями тестостерона».
Однако строгая мораль в те наивные времена
не позволяла вволю разгуляться промискуитету.
Власть принадлежала лицам старшего поколения,
навек прославившегося пуританскими нравами,
само слово «секс» находилось тогда под запретом,
а половая связь считалась запредельным грехом.
Но древо жизни бурно зеленело, особенно весной,
когда народ справлял нужды по окрестным кустам,
запасшись дешёвым вином и крадеными одеялами.
Степанов жил в седьмом общежитии третий год,
делил комнату с отслужившими армию ребятами,
зарабатывавшими на кусок хлеба самостоятельно.
Чеченец Ширвани вышибал пьяных из ресторана,
Стромыгин охранял по ночам столовую в аэропорту,
Константин из Сочи ремонтировал автомашины,
а Вовка Овсов таксовал, приторговывая водкой.
По вечерам жарили картошку, играли в футбол,
хаживали в гости к знакомым первокурсницам,
ездили с ними на пикники, целовались, то-сё.
Так, дружба и секс без особых обязательств.
У Вовки Овсова с девушками как-то не ладилось.
Происходил Вовка из глухой деревни на Сахалине,
рассказ «Лошадиная фамилия» Чехова не читал,
служил срочную шофёром при штабе округа,
но городским манерам так толком и не выучился.
Он краснел как свёкла, смущался, что-то лепетал,
