Перейти к содержанию

Когда я стану молодым. Новый русский эпос

Автор:

Категория
стихи и поэзия
Издательство
Издательские решения
ISBN
9785006010291
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
13.11.2026

Аннотация

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ Поэт Ирина ЧУДНОВА:«Я вижу эволюцию от конвенциональной силлабо-тоники (весьма крепко написанной, но всё же довольно традиционной) к жёсткому нарративному верлибру, где на первый план выходит переосмысление своей жизни, причём художественное, одной ногой опирающееся на мемуарную традицию, другой — на поиск и выработку индивидуальной формы для стихового выражения не просто последовательности жизненных событий, но ответа на главный вопрос — что такое эпоха, в которую автору довелось жить».

Читать «Когда я стану молодым. Новый русский эпос» — Эдуард Струков онлайн

Страница 7 из 10

Спасает его зарегистрированная копия из сейфа,

которая снимает все многочисленные вопросы —

зато начальство лишается партбилетов и должностей.


Дядя Толя хвалит Степанова, вышагивает фертом,

страшно улыбаясь оскаленным золотым ртом.

Рассказывают, что зубы свои он потерял в КПЗ —

с таким неуживчивым характером не мудрено.


Главный инженер зовёт Степанова «крючкотвором»,

но при этом величает на «вы» и по имени-отчеству —

и отныне умудрённый суровой жизнью Степанов

пишет докладные и служебные по любому поводу.


Безотказного работягу Фарида вскоре увольняют—

в девяностом из Москвы придёт секретный приказ

избавиться от лиц кавказской национальности,

всех уволят в течение одного дня – так надо.

Степанов возмущается, но его как будто не слышат.


А когда тихо, по-волчьи, приходят лихие девяностые —

бурное, неповторимое, весёлое и страшное время,

то никто никого уже не станет учить, ни жалеть.

Тост за Вологду
Осень 1989-го

Инженер Сидоров, вечный командированный,

совсем не ожидал увидать картину Сальвадора Дали —

ту самую, знаменитую, про сон, гранат и пчелу —

на грязном привокзальном вологодском рынке.


Картину напечатали на обычном настенном ковре,

щедро плеснув странного местечкового колорита.

Нагая женщина раскинулась вызывающе вульгарно,

еле различимый слон ковылял по призрачному морю,

гранат напоминал лангольера из романов Стивена Кинга,

яростные тигры завораживали алчностью и агрессией.


Стоило сие фривольное дерюжное полотно недорого,

тогда, в 80-х, такого ширпотреба было навалом,

чего только не насмотришься – прости, Господи!


Сидоров был в те времена юн и восприимчив ко всему,

часто посещал пропахшие человечьим духом видеосалоны,

тайком покупал в киосках эротические фотокалендарики,

а про искусство Дали вычитал в журнале «Спид-Инфо».


Там, в Вологде, из-за чёртова испанца всё и приключилось.

Вдоволь начитавшись шедевров народного творчества

на стенах общественного туалета при местном вокзале,

Сидоров пристроился было в зале ожидания на скамье,

намереваясь вздремнуть вполглаза перед электричкой,

но сидевший рядом мужчина с «дипломатом» встрепенулся:


– Простите, пожалуйста! Вы тоже здесь проездом, да?

Я видел случайно, как вы рассматривали ковёр на рынке.

Скажите, вам понравилось то, что там изображено?


Сидоров оживился – картина чем-то его зацепила,

она будила воображение, разжигала фантазию,

но написана была явно человеком не совсем здоровым.


Услышав ответ Сидорова, попутчик засмеялся —

какие глупости, ведь это просто пейзаж иного мира,

который дано увидеть воочию далеко не каждому —

и миров таких на самом деле невероятно много.


Тот мир, в котором живёт Сидоров, создан неудачно,

он сер, тускл, замызган и безобразен – сущий ад.

Рая не будет, всё обман, душа умирает вместе с телом.


Однако для желающих что-то изменить есть выход,

всякий может поменять свой мир на другой,

более яркий, более событийный, где всё по-другому,

жизнь в новом мире будет устроена совсем иначе —

но не факт, что она продлится дольше, тут уж как повезёт.


Ошарашенный Сидоров сидел на лавке, разинув рот.

Неужели и вправду есть выход изо опостылевшей суеты —

вокзалы, заводы, соседи, стаканы, план по валу —

неужто жизнь может стать другой – сказочной, весёлой?


Вокзальный собеседник протянул Сидорову билет —

невзрачный кусочек картона с красной полоской,

четырьмя цифрами 2021 и короткой надписью:

«ЛЬГОТНЫЙ. Сев ЖД Вологда – ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ».


– Берите, юноша, берите! Это подарок, он ваш!

Вологда – место пересадки, в полночь придёт поезд,

садитесь в любой вагон и путешествуйте на здоровье.

Билет действителен до указанного на нём срока! —

проворковал странный гражданин Сидорову и растаял.


Сидоров долго не мог понять, сон ли это был, или явь.

Много раз он порывался бросить всё к чёртовой матери,

добраться до Вологды, пересесть в волшебный поезд,

а там – хоть трава не расти, даёшь новые чудеса!


Но каждый человек вечно связан по рукам и ногам,

то дети растут, то карьера в гору идёт, то вдруг страшно —

что ждёт там, в другом мире, под другими созвездиями?

Нет уж, лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Сидоров вздыхал и прятал волшебный билет подальше.


Умер он в 2021-м году, в третью волну ковида —

четыре цифры на билете оказались пророческими.


Остался на память от Сидорова только странный тост:

– Выпьем за Вологду, ребята! – говаривал он за столом,

добавляя всякий раз негромко сам себе под нос:

– Должна же быть у каждого в жизни своя Вологда…


Может, и вправду счастье наше состоит в неведении?


Деревня Зеленьково Бельского уезда Смоленской области, 1926 г.

Клаустрофобия
1990—2005

С давних пор Степанов убедил себя в том,

что он матёрый клаустрофоб, и вот почему.


Что такое курсы гражданской обороны,

нынешняя молодёжь вряд ли поймёт —

тут виноват известный рок-музыкант Егор Летов,

в совковые времена он искал пущей эпатажности,

назвал так свою группу, и суть понятия поменялась.


В суматошном начале развесёлых девяностых

гражданская оборона ещё вовсю процветала,

каждый мужчина примеривал резиновые противогазы,

знал не только дорогу в ближайшее бомбоубежище,

но и своё место в расчёте при наступлении Армагеддона.


Степанов попал на курсы гражданской обороны

по приказу директора своего патронного завода,

считавшего, что молодой и перспективный руководитель,

должен всенепременно проникнуться спецификой ГО,

сдать экзамены и получить очередную «корочку».


«Корочек» у Степанова валяется в столе множество —

на работу с разными газами, со спецсредствами,

лишняя «пайцза» ему совсем даже не помешает,

тем более что на учёбу выделена целая неделя,

на лекциях можно будет наконец-то выспаться вволю.


Степанов каждое утро едет в городской штаб ГО,

слушает разнообразные ужасы, пишет конспекты,

зарисовывает какие-то схемы, а больше спит —

молодая семья, двое детей, хронический недосып,

да ещё и с работы дёргают звонками по вечерам.


Курсы скучные, девах разбитных нет, одни хорьки —

смурные дядьки, инженеры по технике безопасности.

В последний день хитроумный начальник курсов,

полковник в отставке по фамилии Нечипоренко,

назначает экскурсию по объектам гражданской обороны.


Пятница есть пятница, всем на всё везде наплевать,

вахтёр вяло машет группе рукой: «Проходите!»

Тихо матерясь, курсанты чапают по грязным тропам,

ибо Нечипоренко хочет показать им бомбоубежище

на задворках целлюлозно-картонного комбината.


Вот и холм, заросший полынью в рост человека.

Отряд продирается наверх, обозревает вентиляцию,

потом спускается к дверям и проникает внутрь.

Степанов с омерзением слушает визг штурвалов,

залезать под землю ему сегодня совсем не хочется.


Внутри всё напоминает кладбищенский склеп,

пространство сужено до невозможности —

как тут можно пережидать войну, чёрт его знает!

В какой-то момент Степанову становится жутко,

нечем дышать, стены давят, скорей бы наверх.


Но полковник наслаждается своим звёздным часом,

сыплет цифрами и разными хитрыми подробностями —

Степанов пристраивается на лавочке в последнем отсеке,

переключает сознание на собственные проблемы,

понимая, что иначе здесь запросто поедет крыша.


А дальше начинается самое странное и удивительное —

процессия вылезает наружу, радостно переругиваясь,

а Степанов не в силах встать, он зевает, как рыба,

голос пропал, ноги не держат, он сидит и тупо смотрит,

как закрывается дверь и проворачивается штурвал.


В голове крутится дурацкий стишок про бойца,

потерю которого отряд так в итоге и не заметил —

в голове воцаряется такой страх, что тянет завыть.

Степанов молит Бога, чтобы не выключили свет,

но всё напрасно – кто-то опускает рубильник.


В желудке прыгает холодная скользкая жаба,

но Степанов нашаривает спички: «Чудо! Огонь!»

Он жадно смотрит на пламя и представляет себе,

как Нечипоренко недосчитается его и скажет:

«О! А этот куда делся? Опять сбежал, что ли?»


В бомбоубежище тихо, словно всё снаружи умерло.

Степанов медленно и осторожно шаркает ногами,

пробираясь со спичкой в пальцах, как индеец Джо —

это воспоминание детства придаёт Степанову сил,

он подбадривает себя громкими злобными матюками.