– Для тебя я молодежь? Весьма польщен.
– Не польщайся. Просто так получилось. Спохватились в последний момент.
Мы неторопливо шли по улице.
– Ты живешь неподалеку? В центре?
– Здесь никто не живет, – и, выдержав паузу, добавила: – По-настоящему.
Мне казалось, она специально цепляет меня: «не польщайся», «по-настоящему»… «По-настоящему» мы еще разберемся. И постараемся не так, как хотелось бы. Первый шок прошел. Что мы, мало сказок о параллельных мирах читали? Предположение дикое, но другого пока не придумал. Разве что я в коме… Этот вариант мне нравился значительно меньше… Клиническая смерть?.. Нет, давайте будем оптимистами. Итак, вопросов масса, ответов пока ни одного. вам
Остановились у неприметной серой металлической дверцы в стене, на которой в венке из зеленых листьев (лаврушка, что ли?) были изображены скрещенные гусиное перо и то ли молоток, то ли маятник. Аня прикоснулась пальцами к маятнику и сказала: «Проходи!»
Я уставился на дверь, не понимая, с какой стороны она открывается: справа или слева.
– Ну же! – она явно издевалась надо мной.
Я примерился, подналег на дверь слева, но вместо твердой металлической поверхности ощутил пустоту и, естественно, полетел кубарем, к счастью, успев сгруппироваться – не зря мытарился на айкидо в университете.
– Какой ты ловкий, – рассмеялась Анюта, шагнув за мной.
– Предупреждать надо! – Я растирал ушибленный локоть.
– Не верь глазам своим. И вообще, ничему не верь.
– Хороша у вас тут житуха!
– Привыкнешь. Кстати, мне, пожалуй, верить можно. Хуже – не верить.
– Оптимистично звучит…
Перепасовывая реплики, я настороженно озирался. Дверь висела посреди лужайки на прорисовавшихся петлях. Один шуруп был погнут и потому недокручен. НО входили эти шурупы в никуда, точнее, неизвестно к чему крепились – у двери была только одна сторона и заглянуть за нее не удавалось. Можно было бы поставить несколько занятных экспериментов с этим искривленным пространством, но я уговорил свое любопытство несколько обождать.
Я огляделся. Деревья, отдаленно напоминающие то ли липы, то ли ясени, окружали поляну плотным кольцом. Пространство между ними заросло кустарником и крапивой. Ни одной дорожки, ни одной тропинки…
– Оклемался? Пойдем!
– Куда? Снова в дверь?
– Зачем? Мы дома, – и направилась прямо к зеленой стене. Сейчас она будет исцарапана упрямыми ветками и ощетинившимися сучьями, исхлестана безжалостной крапивой. Но заросли раздались, и ни единый листок не коснулся ее то ли простенького, то ли жутко дорогого платья.
– Ну же! – обернулась она. – Не то потеряешься.
Поспешил за Анютой. Думал, окажемся в зеленом коконе, но перед нами бежала тропинка, и сзади петляла между деревьями, но поляны, от которой мы отошли лишь несколько шагов, не было видно. В совершенно неприметном месте она остановилась, вновь повернула в заросли – и мы оказались на другой тропинке, поуже. Теперь ветки, будто живые, тянулись к нам и гладили лоб, щеки, мягко касались волос.
– Как ты их находишь?
– Тропинки?.. Откуда знаешь, где верх, а где низ? ты
– Я просто чувствую.
– Я тоже.
– А что еще ты чувствуешь?
– Многое. Ты и представить не можешь.
– Это нечестно.
– Что нечестно?
– Тыкать меня как щенка носом в молоко.
– А ты и есть щенок.
– Человек – это звучит гордо!
– Звучит… Если ты соотносишь то, что прошел, с тем, что впереди.
– А там, впереди, еще много?
– И представить не можешь. Как в девятнадцатом веке, в эпоху механики, невозможно было представить век электроники.
– А можете представить все это? вы
– Конечно.
– Тогда зачем жить? вам
Анка остановилась и серьезно посмотрела на меня:
– Быть может, они правы.
– В чем?
– В том, что тебя выбрали.
Час от часу не легче.
– В качестве подопытного кролика?
– Наоборот…
Она вдруг рассмеялась и чмокнула меня в щеку:
– Кончай хмуриться, не то мозги закоротит. Догоняй!
Опять «догоняй!». Вечный сюжет – она убегает, он догоняет… Исполняла роль она великолепно. Между нами было пять-шесть шагов. Если я делал рывок, не удавалось приблизиться к ней ни на дюйм. Если же выдыхался, она хохотала и кружилась на месте. Наконец, тропинка закончилась тупиком, в котором, будто елочное украшение, светился аккуратненький домик.
Она взбежала на крыльцо, обернулась и прислонилась спиной к двери. Часто дышала, будто запыхавшись. Все это напоминало кадры из старых фильмов. Стараясь не нарушить законы жанра, я обнял ее и поцеловал. Надо сказать, это было весьма приятно.
Ровно в тот момент, когда первый робкий поцелуй грозил перерасти в томный и страстный, она отстранилась.
– Мы пришли.
Дом был маленький и опрятный. Внутри в точности соответствовал наружным размерам. Никаких игр с другими измерениями, что удивило меня. Кухонька, гостиная и спальня.
– Располагайся. Все необходимое найдешь в шкафу.
– А ты?
– Я в гостиной на диванчике. Через двадцать минут выходи ужинать.
В шкафу действительно оказалось все необходимое: и шлепанцы, и халат, и спортивная одежда – вероятно, для прогулок по окрестностям. Рядом за двумя дверьми скрывались туалет и ванная. Нормальные туалет и ванная, как в любой квартире. Я выглянул в окошко: беседка, колодец (они что, воду оттуда носят?), баскетбольный щит, а за ними – зеленая стена. Похоже на комфортабельную тюрьму…
Итак, меня выбрали… Если это не очередной «крючок». Интересно, для каких экспериментов? И что я могу сделать? Обезьяна в обезьяннике. Чего от меня ждут… или не ждут?.. Надо попытаться замутить воду, выкинуть что-то неожиданное… Или и это просчитано?.. у них
Размышляя о непредсказуемой судьбе представителя интеллигенции двадцать первого века, принял душ, переоделся, включил телевизор. Набор каналов впечатлял. Начинался со стандартных: НТВ, «Россия», Первый, и продолжался европейскими, арабскими, китайскими, индийскими, американскими в широком смысле этого слова. Компьютер с интернетом… Число нынче сегодняшнее… Интересно, каким оно будет завтра?
– Где ты там? Иди ужинать!
Анюта предстала в пестром домашнем платьице. На столе дымился мой любимый борщ, а из кухни просачивался запах жареного мяса.
– Погоди жрать! – достала из шкафчика бутылку вина и штопор.
– Это что, израильское? – спросил, разглядывая этикетку.
– Ага, из Верхней Галилеи. Мое любимое…
Вино и вправду порадовало богатым букетом.
– Вкус, как у домашнего, – заметил, выгребая из тарелки остатки борща. – Как у маминого.
– Обижаешь! Я доставкой не пользуюсь.
– Так ты сама готовила?
– Конечно! Между прочим, владею рецептами всех уголков мира. Могу готовить блюда французские, польские, итальянские, японские, тайские…
– Стоп, стоп, стоп! А то у меня желудок закружится.
– Между прочим, идеальная жена. Вкусно готовлю, стираю, глажу, шью, штопаю, вышиваю и прочее, прочее, прочее.
– Ты и носки штопать умеешь?
– А как же! Лучше новеньких получаются.
– Знаешь, идея интересная. Вроде бы в Индии люди женились на богинях.
– Богиня?.. Меня никто еще так не называл.
– А твоих подруг?
– Ну… Всякое случалось.
– Сколько тебе лет?
– Разве такие вопросы прилично задавать женщинам?
– Кандидаткам в супруги – можно.
– Скажем так… В относительном смысле я моложе тебя.
– В относительном?..
– Прикинь, стара ли черепаха в сто лет и молода ли собака в четырнадцать?
– Ты что, у греческих философов училась?
– И у них тоже.
– Так тебе две тысячи лет???
– Ну… значительно меньше, – Аня даже смутилась.
– Разве вы не живете вечно?
– Все в мире имеет начало и конец.
– А Создатель?
– Давай оставим теологические споры на потом. А то мясо остынет.
Анюта была права. На женщине, которая умеет готовить мясо, надо срочно жениться. Пока не увели. такое
Ночью снился свист. Тихий, но настойчивый. Будто воздыхатель призывал возлюбленную появиться на балконе. Потом я проснулся.
Люблю просыпаться в деревне. Дом у тети хоть и древний, но основательно подправленный. Солнечные клетки рамы на печке и потолке, колышущаяся занавеска на окне, соловей, или щегол, или еще кто-то раз за разом повторяет слова своей песенки. Всегда хотел, но так и не научился различать голоса птиц. И воздух! Утренний деревенский воздух… И ощущение бесконечности, которое бывает в детстве. Бесконечности дня, лета, жизни…
Тут кто-то услужливый изнутри подсказал, что я вовсе не в тетиной деревне, а совсем в другом месте. Может быть, и деревня, но . А может быть, приснилось? приснилось. И тот, что внутри, тоже? Должно было присниться, потому что не бывает. А если бывает, то все очень, очень плохо… другаяВсётакого
Я закинул голову и обозрел комнату. Точь-в-точь как во сне, то есть вчера. Быть может, я еще сплю?.. Вряд ли. До сих пор я запросто отличал сон от яви. Наверное, такой рационалистический строй сознания. Кто-то, возможно, заявит, что вся наша жизнь – сон. Но я на этом не зацикливаюсь, поскольку такая гипотеза неконструктивна.
Вчера я, наверное, был в шоке, потому и воспринимал всю эту галиматью как должное. Прозрачные девицы, параллельные миры. Такое хорошо в фантастическом романе, а реальность должна быть реалистична. Неплохо сказанул! С другой стороны, летающие тарелки, исчезающие люди… Вот и я, наверное, исчез. Или сошел с ума… Пусть лучше исчез. Хотя сумасшедшие по-своему счастливы – никто не может разрушить их мир. Если не вылечат, конечно. Однако и эта гипотеза неконструктивна, поскольку от больного ничего не зависит.
Значит, меня похитили. А чего здесь удивительного? Каждый год на Земле исчезает несколько десятков тысяч человек. Все идет к этому. Раз похитили, – значит, с какой-то целью. Проводить жестокие опыты? Возможно, но маловероятно. Зачем тогда так со мной нянчиться? Психологические эксперименты? Да ради бога! Будущая докторская диссертация: «Психологическая устойчивость типичного Гомо Сапиенса». А чем я не типичный? Типичный системный администратор. Не богатый, но и не бедный. Квартира есть. Машины нет – на фиг она мне! По центру на метро удобнее…
Снова свист. Тот, что мне снился. Значит, не снился. То ли доносится с улицы, то ли рождается у меня в голове. Второе предположение мне решительно не понравилось, потому решил проверить первое.
Тихонько приоткрыл дверь в гостиную, чтобы не потревожить Аню, но на диванчике ее не было. Не было Анюты и на кухне. Выйдя во двор, ощутил ту утреннюю свежесть, какой никогда не бывает в городе. В деревне, в лесу – да, на даче чуть-чуть, и никогда в городе.
Выдохнул с облегчением – звук был . Доносился из-за живой стены, только непонятно откуда. То ли справа, то ли слева… здесь
Присвистнул в ответ. Свистеть я не умею, но изобразить нечто в стиле соловья-недоучки могу. Зачем свистнул, – понятия не имею. Наверное, неизжитые жизнью хулиганские наклонности. Из-за кустов донеслось нечто удовлетворенное, и среди листьев появилась рука, которая поманила меня. Только кисть, висящая перед зеленой стеной. Жутковато выглядело…
Несколько секунд на размышление. По законам фантастического жанра сейчас должно произойти повторное похищение. Или нет? Играют, сволочи… Ладно, будь что будет!.. Коготок увяз – всей птичке пропасть.
Я подошел и сделал единственное, что пришло в голову, – пожал руку. А что сделали бы вы? Обращаться с приветствием к холеной, не знавшей грубого физического труда ладони было как-то противоестественно.
Вторая возникшая из кустов конечность ухватила меня за шиворот, и вместе они выдернули меня из поляны. Да так энергично, что я покатился по земле, больно ударившись плечом.
– Извините, я не навредил вам?
Надо мной склонилась странная фигура в шлепанцах, подшаркавших к моему носу, клетчатой шотландской юбке, игривом турецком пиджачке с бабочкой на голой шее и огромном черном английском цилиндре. Громко откашлявшись, будто перед микрофоном, фигура изрекла:
– Я решил принять наиболее официальный вид, чтобы подчеркнуть крайнюю серьезность предстоящей беседы.
Дипломат изысканно присел и протянул мне руку. Вероятно, прочитав в моем взгляде некоторое изумление, пояснил:
– Быть может, я не вполне точно выбрал костюм. Мне посоветовали… Извините, но я не специалист по вашему времени.
– Ваши советчики с разветвленным чувством юмора… – Я продолжал демонстративно изучать незнакомца. Пусть растеряется. Пусть оправдывается. Может, сболтнет что-нибудь.
– Э-э-э… Наша встреча чрезвычайно важна! Не знаю, насколько вы в курсе…
– В курсе чего? – Железный взгляд и металл в голосе. Недаром провел несколько лет в театральной студии.
– Не знаю, ввели ли вас в курс цели вашего пребывания… Э-э-э…
– Кто ввел? – Игра все больше увлекала меня.
– Э-э-э… Ваши… э-э-э… куратор…
– Вы имеете в виду Анну Иоанновну? – отчество я сам придумал для понта. Давно так не забавлялся.
– Иоанновну?… – на лице собеседника сложилось страдальческое выражение.
– Анну, – подчеркнул я.
По-видимому, разговор потек по неожиданному для визави руслу. Однако он сглотнул пару раз и улыбнулся:
– Значит, теперь мы представляемся Анной.
– Не мы. Она, – поправил я.
– Значит, на этот раз , это Она. она
Мяч явно перешел на половину противника. Надо менять тактику.
– Разве не всегда Она? она
Собеседник хитро прищурился:
– Молодой человек, не надо считать меня глупее, чем я есть на самом деле. Просто я немного не в курсе. Перестаньте ерничать, и мы скоренько найдем общий язык.
– Поскольку я тоже не вполне в курсе, давайте двигаться встречными курсами.
– Хочу сообщить вам, что приглашение вас в данное… м…м…м… место известной особой, хочу подчеркнуть – частное приглашение, – он ядовито улыбнулся, – имеет строго определенную цель.
– Возможно, – серьезно отпарировал я.
– Не «возможно», а железноточно. И эта цель может принести вам некоторые неудобства, точнее, большие страдания.
– Согласитесь, что между неудобствами и страданиями есть некоторая разница, – мне не слишком понравилась развернутая лжедипломатом перспектива.
– Эта разница зависит исключительно от вас. Прежде чем соглашаться на что-нибудь, обязательно хорошо обдумайте и взвесьте.
– О'Кэй! Если мне что-то предложат, обязательно хорошо обдумаю и взвешу.
– Вы опять ерничаете.
– Если бы вы сообщили мне хоть какую-то информацию…
– Наш принцип заключается в том, чтобы не сообщать никакой информации. Самое разумное, что вы можете сделать, – окончательно и бесповоротно потребовать своего полного возвращения!
Последняя фраза меня очень заинтересовала:
– А что, возвращение может быть «неполным»?
– Не цепляйтесь к словам. Я же сказал, что не являюсь специалистом по вашему времени.
Не затруднив себя прощанием, незнакомец повернулся и пошел по дорожке, кстати, не той, где мы были вчера с Аней. Эта была покрыта старым потрескавшимся асфальтом с пучками смелых цветов в трещинах. Удалялся, помахивая невесть откуда взявшейся тросточкой. Нелепый, похожий на Чарли Чаплина.
Вдруг обернулся:
– Кстати, когда-то вашу Анну звали Клеопатрой. Иоановну
Оп-па! Как жирная коровья лепешка, шмякнувшаяся об асфальт. И вправду, надо все хорошенько обдумать и взвесить, как говаривал известный персонаж.
Хотя более всего мне хотелось догнать негодяя, врезать ему по морде, а потом пытками вырвать из него несколько гран информации.
Кстати, а как мне попасть домой? Я прикрыл глаза, вслушался в неслышимые шорохи, шепоты и свисты, почувствовал… наверное… и направился туда, где дорожка кончалась. Не сбавляя шага, закрыл глаза, врезался в сплетение веток, готовый к тому, что сейчас издеру лицо длинными шипами, и без проблем оказался напротив дома.
«Все тщательно обдумать и взвесить…» – отбросил мешавшую мысль далеко-далеко и, повернувшись на левый бок, наверное, заснул…
– Сколько можно дрыхнуть! – Аня за ногу стянула меня с кровати.
– Боялся разбудить тебя.
– Я сплю крепко! Не захочу – даже щекоткой не поднимешь!
– А это мы проверим.
– Разбежался. Не заслужил еще проверять!
– Давно поднялась?
– Да нет. Только завтрак успела приготовить.
А вот и врете, уважаемая принцесса. Ровно в шесть в опочивальне вас не было. Зато завтрак плутовка приготовила отменный. Жареная картошка со свининой исчезала со сковородки стремительно.
– Жрать много вредно, – съязвила Анечка. – Не то пузо нагуляешь.
Насчет нагуливания пуза я мог бы ее, пожалуй, просветить, но решил не вредничать.
– Какие игры нам сегодня предстоят? – спросил, выпив кружку парного на вкус молока. – Корову сама доила?
– Корову?..
– Молоко дает корова. Для этого ее доят.
– Правда? – она вскинула свои шерстяные ресницы. – Я думала, его в магазине покупают.
– Ты правда дурочка или прикидываешься?
Аня расхохоталась.
Кто-то деликатно постучал в дверь, а потом весьма неделикатно распахнул ее. Явилось нечто кошмарное: лохматое, бородатое, в рваных наотмашь джинсах, черной майке с Чегеварой на груди (так и подписано было: «Чегевара»), ржавых цепях, будто пулеметные ленты пересекающих оную грудь, и в татуировке во все плечи: «С.С.» – на левой руке и «С.Р.» – на правой. Все это громоздкое сооружение венчал лиловый ирокез, непонятно как приляпанный на макушке. Вид гостя был столь несоответствующим, что я бы меньше удивился, если бы явился он на ядовито рычащем «Хаммере».
Не здороваясь, я заметил:
– У нас СССР писали одним блоком, без точек.
– Да? – псих посмотрел на футболку, будто впервые увидел ее. – А мне стремается, так прикольнее, – и протянул волосатую руку, – Владик.
Не вставая, ответил рукопожатием:
– А-фи-но-ген!
– А-ФИ-НО-ГЕН! – загоготал Владик, – А-ФИ-НО-ГЕН! Укопал! Афиногенно! В натуре укопал! Афиноген Первый! Звучит!
– А что, – подала голос Аня, – такого еще не было. Нестандартно и весело.
– Не трогайте мое имя! – я решил стоять до последнего. Ни пяди врагу.
– Позже зачекиним, – миролюбиво заметил Владик.
– И не надоело вам комедию ломать? – я решил слегка перевести стрелки.
– Так веселее, – пожала плечами Аня. – Мы же просто шутим.
– А что, потом пошутить не получится?
– Потом может и не получиться…
– Жизнь, блин, – это банальная пьеса с известным концом, – изрек Владик (оказывается, он и на нормальном языке изъясняться может). – Зачем же делать из нее трагедию?..
– По-вашему, трагедий не бывает?
– Зачем же заранее мучиться?
– Хотите сказать, что все в жизни предопределено?
– Не все, но многое.
– Вам что-то надо от меня? Валяйте, рассказывайте.
Владик взял со стола вилку, размял ее как пластилин, вытянул в струну, свил из нее цветочек, повертел в пальцах, подбросил – и вилка со звоном и привычным видом упала на пол.
– Все очень серьезно, – улыбнулся он мне. Встал, взмахнул руками – и уши залепил тяжелый рок.
– Анька! Долго еще ждать?! Выпивон гони! И закусь! Травка есть? Оторвемся!
– Владик, угомонись! – вздохнула Аня.
Громила небрежно махнул рукой, и какофония заткнулась:
– Тоже жизнь! как – комедия или трагедия? А прикидывается, что ничего не понимает. Этоон
– Он правда не понимает.
– Не понимает – потому что не думает. Спрашиваешь, зачем ты здесь? А мы-то откуда знаем. Ты подумай, да у себя спроси. А потом нам расскажешь.
Владик встал, опрокинул в глотку чашечку кофе, что твою стопку водки, крякнул и шумно вышел, так что аж горница затряслась. Не успели мы вздохнуть, как вновь раздвинул дверной проем плечами:
– Обрыдло все! Вот так обрыдло! – провел ладонью поперек горла и, наконец, исчез окончательно.
– Землетрясение, – констатировала Аня, глядя на качающийся абажур, – семь баллов… Шучу. Как всегда. Здесь все шутят. Иначе тошно становится.
– Почему тошно?
– А потому, что все, что ни делаешь, – псу под хвост.
– Не понимаю.
– Потом поймешь.
Подошла и прижалась щекой к моей груди. Странно. Вчера она казалась высокой – выше меня.
