– А-гм… Писаря явились, – снисходительно, с нехотя появившейся полуусмешкой прогудел председатель, и в самом деле человек-пароход. Точно – Генералов!
– А нам сказали, что вы в поле! – Громко, чтобы услышала и секретарь, воскликнул Лёнька. – Здравствуйте, Дмитрий Лукич!
– Поспею ещё и в поле. – Генералов выпрямился, по всему видно, что перед нашим приходом писал что-то, либо вид такой по-быстрому изобразил, завидев нашу антилопу у своего подъезда и зная, что Лёнька наверняка прорвётся к нему и через батальон отлакированных светофоров. Вложил в чёрную подставку длинную как веретено ручку.
– С чем пожаловали, корреспонденты, признавайтесь?!
– Не с чем, а зачем, – заложив руки за спину, Лёнька с глубокомысленным видом прошёлся вдоль синего стола. – Вчера в райкоме партии шёл разговор о подготовке к уборке урожая…
– То мы знаем, – усмехнулся Дмитрий Лукич, – сами там разговаривали.
– Тем лучше. Тогда вы, наверное, знаете и о том, что Тимофей Кузьмич, – Лёнька многозначительно поднял вверх замурзанный палец, – лично распорядился обобщить ваш опыт на страницах «Авангарда».
– И то мы знаем. – Генералов, кряхтя, развернулся в кресле и бесцеремонно уставился на меня запавшими в морщины колючими глазами. – А это хто?!
Лёнька кашлянул и, ухмыляясь, представил: – Простите, не догадался сразу познакомить. Виктор Шангин, наш сотрудник. А это, – Лёнька склонил как фазан голову в сторону председательского стола и торжественно провозгласил: – А это, Витёк, конечно, если ты всё ещё не догадался, это – сам легендарный председатель знаменитого фирменного колхоза «Колос» Герой Соцтруда Дмитрий Лукич Генера-алов!
– Што это ты так, Лёнь? – Не торопясь, почесал Лукич правое ухо. – Я на самом деле не знаю этого человека.
– Эх, Лукич, Лукич, – вполне натурально посерьёзнел Ленька, он сел рядом со мной и голос его заметно потеплел, – говорил я вам неоднократно, как легко иной раз вы можете обидеть человека. И подавить. В этот-то кабинет колхозники, небось, на полусогнутых входят?! Или вползают, как крепостные?! И немудрено – в такие-то хоромы!
– Ты, Леонид, мне этим в глаза не тычь! – Опять сбычился председатель, теперь очень напоминая какого-то киношного героя. – Хватит, пожили в развалюхах. Сам, поди, всё время пишешь о научно-техническом прогрессе, о совершенствовании руководства. И мы, колхозники, хотим жить по-современному. И живём, начинаем жить! – Колхозник Лукич как бы принципиально хлопнул толстой ручищей по столу. – По сменам работаем, по восемь часов. Графики у нас есть и поточные линии, и диспетчерскую службу не хуже городской организовали. Так чего это я, руководитель такого предприятия, в завалюшке буду посетителей принимать? Ни хрена! И я хочу, как директор завода, чтобы и ковры, и приёмная, и селектор, и своё, служебное телевидение, и всё такое прочее.
– Прочее-то у вас есть, а вот главного нет. Не уважаете вы человека. – Стоял на своём Лёнька и не сдавался. Интересно, зачем он драконит этого Титаника?
– Ты это брось, – тут же среагировал на хорошо ему знакомый наезд председатель. – Эти штучки я слышал-переслышал. У нас народ простой и нечего перед ним выпендриваться. «Ах, пожалуйста, ах, простите!». Да какой же это из меня председатель был, если бы я так хвостом вилял перед людьми?! – Лукич достал из стола пачку сигарет и, чиркнув замысловатой зажигалкой, выпустил пёрышко голубого огня, закурил. – Это мы не будем перенимать у городских. Пусть они у нас перенимают, как без лишних слов дело делать. Что сказано – закон! Коротко и ясно. А рассусоливать, – Генералов повертел возле своего виска двумя растопыренными пальцами, – нам этот театор вовсе ни к чему.
– Опять заехали не туда, – продолжал подначивать Лёнька, продолжая явно принятую у них словесную игру-перебранку. – Кто этого от вас требует – рассусоливать, выпендриваться?! Вы что, навредите себе, своему авторитету, если не с фырканьем и не с рычаньем подойдёте к человеку, а со вниманием и уважением?!
Интересно, а зачем самому-то Генералову эта детская игра в поддавки?! А нравится, нравится же этому седому пацану весь этот спектакль, когда заезжий корреспондентишка, да ещё из районки, как бы осаживает и поучает самого его, великого и ужасного. Наверняка просёк этот старый мудрый кабан и педагогическую направляющую развернувшейся так называемой пикировки. Понял обучающий элемент пылкой речи, для меня, единственного зрителя-слушателя предназначенной – мол, учись, Витёк, правде жизни, пока мы живые. Как мы на таких динозаврах ездим, как укрощаем.
Само собой, подыграл, жалко, что ли. Небрежно и спокойно. Как Леонардо своему подмастерье. Так что стало совершенно ясно, корешки они стародавние и довольно крепко уважают друг друга. Может быть даже под дичь. Отсюда и это дружеское фехтование, притом с дешёвыми театральными эффектами. Поистине филигранная игра в холостой пас звёздных нападающих – буквально в одно касание! Небрежно. Наверное, подобным образом они репетируют постановочные интервью «за жизнь» на случай приезда какой-нибудь действительно важной журналистской шишки.
–Ладно тебе, заталдонил своё, – снова добродушным пароходом прогудел человек Генералов. – Не выйдет, брат, не привык я со слюнявочкой ходить. В колхозе меня уважают. Где ещё так люди живут, как у нас, то есть, как у меня?! И в районе, и в крае крепко ценят. Значит, есть за что. Значит, неплохой я председатель, мягко говоря. Неплохой! Понял?! – Лукич многозначительно-убедительно покосился на меня и помолчал, явно наслаждаясь своей неотразимой логикой. Потом, натужно крякнув, полез из своего стола. – И вообще, парень, приехал за делом, им и занимайся смело. Давай-ка лучше на поля съездим, в бригады заскочим и пиши себе потом на здоровье, выписывайся. Так, Виктором, говоришь, тебя кличут? – Тут Генералов хлопнул меня по плечу, будто в «жучка» играл. – Не слухай ты Лёньку. Мы с ним по-свойски, пошуткуем малость и заново други. А тебя я не хотел обидеть, не думай об этом, ладно?
– Ладно. Не буду.
Лёнька кисло посмеялся, потёр виски, тоже издал некое кряканье и встал. И ему, видать, надоел разминочный спарринг. Потолкались – и впрямь – пора за дело браться. Тем более, что на меня этот их разогревающий перепих не произвёл ровно никакого впечатления.
– Ничем тебя не проймёшь, старый. Ладно, не в последний раз встречаемся. Идём!
И первым зашагал к двери. Как же можно отдать инициативу?! Получилось, как будто опять приходится делать – лишь как он. И неважно, что это и так подразумевалось. Для того и приходили, чтобы уйти. Но главное изобразить, прежде всего – дать непосредственную команду. Оставить последнее слово за собой. Где вид, там зачастую и суть. Расчёт, конечно, только на такую жизненную пружинку. Как можно дольше корчи из себя лидера, а там глядь-поглядь – и станешь им.
Секретарь предупредительно встала из-за стола. Конечно, уже обулась, милая. Ножки прямо паркет роют, как у паучихи. Теперь от таких мохнатеньких и не убежишь.
– Уезжаете, Дмитрий Лукич? А машину?
Ох, и штучка, в самом деле. Голосок-то какой теперь сладенька-ай! Генералов покосился на Лёньку и отмахнулся от неё:
– Ладно тебе, не егози. Тут пока рядом. Пёхом можно. Минут через двадцать позвони. Пусть к Трифону подъезжает.
Да-а, сразу заметно, что на ходу речь у человека-парохода не такая плавная стала. А что вы хотите – возраст, вес, одышка. Да и гребные лопасти, увы, не те, конечно.
Санька, задрав ноги и выставив их наружу в дверцу, сладко спал в кабине полуторки, отрочески посапывая. Интересно, что ж он тогда ночью делает, коли днём так сходу выключается?!
– Пусть спит, дитя невинное, – увидев, что я навострился к нашей машине, дал новую команду Лёнька. – Мы с Лукичом поедем. Бензин экономить надо, не забывай, родной, на рыбалку копить.
Генералов хмыкнул – «вот, жуки на мою голову!» – и, тяжело переваливаясь, зашагал по тротуару, бескомпромиссно давя асфальт огромными плицами своих башмаков.
– Видал, Лёнь, какой мы себе дворец отгрохали? – Наверняка уж в сотый раз спросил он, показывая на полуодетых гипсовых женщин и розовые мраморные колонны Дома культуры, высоко и гордо, как Акрополь, взметнувшиеся над тополями. – Без малого миллион ухлопали. Выходим, брат, из завалюх, вот в каких хоромах жить начинаем. К подлинной культуре приобщаемся. И село, считай, всё заново отстроили. Посмотри, какие домики колхозники себе поставили! Дедам такое и не снилось. И газ у нас, и водопровод. Как видишь, не одни только конторы беломраморные строим.
– Потрясающе! Грандиозно! Но всё равно чинушами не становитесь, оставайтесь людьми, ладно?! – Снисходительно похвалил-попросил Лёнька, бывающий здесь по меньшей мере два раза в месяц.
– Вот, язва, никакого уважения! Дались тебе эти кабинеты! Что зависть с людями-то делает? Ужас! Зайдём-ка лучше вот сюда!
А Ленька и так туда сворачивал. Стёжка, видать, давно намётана у этих ребятишек, будь здоров! Не один раз полуторка и его мотоцикл тут глохли как подкошенные!
Сразу у входа в хозяйственный двор – длинное приземистое здание с несколькими широкими, хоть машиной въезжай, дверями. Около одной из них настежь распахнутой и в которой действительно виднелся кузов грузовика, показался высокий старик в белом халате, прямо как волшебник образовался из пустоты. Увидев председателя, местный хоттабыч широко улыбнулся, дёрнул головкой, кивая, и мгновенно скрылся внутрь помещения, как языком его слизнули. Ни «Чего изволите?!», ни «Здрасьте-пожалуйста!». Этому джинну своих пожеланий скорее всего можно и не высказывать, он и так их все просекает. Главное самому бы не забыть про них. И всё тебе будет.
– Знает, бес, дело, зна-ает, – одобрительно засмеялся Лукич, подтверждая мою догадку. – Глянет вот только на человека и сразу понимает, что ему хочется. Сильно умный попался, вроде Вольфа Мессинга, на расстоянии мысли ловит. Давай-давай, заходи, не стесняйся. Вот сюда.
Это он мне. Ленька-то нисколько не стеснялся. Здесь, по всей видимости, располагался какой-то склад. В сумрачной глубине его штабелями громоздились ящики, похожие на снарядные, для гаубиц, скажем, очень большого калибра. На длинных стеллажах вдоль стен тускло поблёскивали металлические части каких-то конструкций, как бы не гвардейских миномётов. Всё правильно. У кого в арсенале-то мы?! У Генералова. Какие тут ещё могут быть вопросы?!
По крутой лестнице мы спустились в подвал, уставленный попроще, двумя рядами тёмных деревянных бочек. В нос ударил славный и совсем не милитаристский дух! Сдайся враг – замри и ляг! Настоящий райский подвал.
– Хоть стой, хоть сразу падай! – Оригинально отметил и Лёнька. Игогокнул и уверенно, конечно же далеко не впервой, прошёл в глубину подвала к большому, сколоченному из горбылей столу. На нём у самой стенки один на другом стояли два картонных ящика известной виноторговой фирмы. Не мешкая, Куделин уселся на табуретку. – Двигай сюда, Витёк, порыбачим между делом.
Лукич, восседая на бочке, как король на именинах, рвал руками янтарную от жира вяленую рыбину.
– Синец! – Урчал он довольно. – Насквозь светится, собака. Под такую, братцы-кролики, закусь, если хотите, можно и царскую водку пить. И подите же, лет десять назад мы об этом синце и знать ничего не знали. Где ты там копаешься, Трифон? Уморить хочешь?!
– Несу, Лукич, несу! – Показался на лестнице давешний смышлёный дедушка-волшебник. – Армянского, шустовского или нашего сначала?
– Армянского и в ресторане можно выпить, а вот нашенского нигде не найдёшь, разве что за валюту. А я сегодня добрый.
– Мы это заметили. Но по маленькой! – Затребовал Лёнька, видать и впрямь большой знаток ещё и огненной воды.
Лукич между тем совсем расхвастался. Впрочем, это вполне шло к его габаритам.
– А вообще у меня тут есть всё, что человеческой душе угодно. Только скажи – и мой пресвятой угодник тебе мигом всё организует.
Он буквально тянул меня за рукав, показывая глазами на этого угодника, на Трифона, властелина заветного подвала желаний.
– Посмотри на него внимательнее. И запомни. Этот, – он особо подчеркнул, – Этот исполнит любое желание. Не у каждого хозяина такой есть. Головой ручаюсь. Любое! Лю-бо-е!
– Но чаще одно, – подхватил, смеясь, Лёнька, – да десять раз подряд!
– Только не мне! – Я отказался сразу. С такими желаниями только начать.
Дедушка-исполнитель-желаний кинул в мою сторону очень и очень строгий взгляд. Я бы сказал тяжёлый. А вот Лёнька глянул хитренько – мол, неужели наконец-то пробил я тебя?! И даже хмыкнул под нос, мол, попался-таки стажёр. Небось, зашитый. Надо же, в первой же командировке отказаться выпить с председателем. Это ж кому рассказать?! Даже в райкоме не поймут.
Лукич же изрядно нахмурился, – как же, кто-то и вдруг поперёк ему встал. Моя реакция ему точно не понравилась. Как и Трифону.
– Так не хочешь или не будешь? Ты это брось, парень! Умничать и строить из себя эту самую дома будешь, а тут я хозяин, понял? Бери, за знакомство, а то огорчусь! И вся карьера твоя накроется. Вот увидишь! Между прочим, у Трифона глаз на это дело строгий. Не так глянет на тебя, словно пошепчет – и всё, не заладилось у человека. На всю жизнь. Так-то вот. Гарантирую. Давай, бери! Не то авторучку в руках не удержишь!
– Всё равно не возьму. Мне есть за что ещё подержаться. – Повторил я с холодной насмешкой.
– Это правда, Лукич, – печально подтвердил Лёнька, – У вас такого точно нет, что ему надо! Вот всё есть, а этого – нет! Правда. Редактор в курсе.
Лукич медленно закрыл рот.
– Так что, надеюсь, не обидишь его, Лукич, когда сам приезжать будет?! Наливать только кефир! Ничего возбуждающего. В крайнем случае, безалкогольный самогон. А то ж горя потом с ним не оберётесь! Всё вам тут разнесёт!
– С добрым делом всегда рады. – Генералов недоверчиво посмотрел почему-то на мой живот, а потом всё же вернулся к теме. – Ладно. Кефир мы не наливаем. У нас и вправду как-то всё больше традиционное. Хоть рыбу-то пожуй, бедолага.
Хоть рыбу-то я пожевал, конечно. Трифон смотрел и смотрел на меня с немым укором, словно брошенная женщина. Ясное дело – всё равно не один раз ещё попытается мне что-то нашептать, головную боль какую-нибудь. Просто самой кожей почувствовалось присутствие нечистой силы. Неспроста же этот Хоттабыч под личиной Трифона появился на моём пути. Вон и Лукич вскоре с ухмылкой пообещал именно это. Словно мысли прочитал.
– …Этот тебя всё равно ублаготворит. Вот увидишь. Ещё никто от него не уходил. Не сейчас, так позже. Когда-нибудь обязательно достанет. Человек же ты в конце концов?! Значит поймаешься! Рано или поздно.
У дьявольски чуткого, но столь всё же однопрофильного исполнителя желаний Трифона, притащившего напоследок ещё и несколько бутылок холодного чешского пива, на дорожку, мы всё-таки долго не задержались. Выбрались из подвала желаний на свежий воздух, к живой и куда более многопрофильной природе. У склада стояла, терпеливо поджидая нас, белая председательская «волга». Лукич уселся, естественно, впереди, писарчуки, сзади. Поехали не спеша.
День выдался знойный, безветренный. Линия горизонта разбухла, расслоилась на бело-зелёные волны, по которым, призрачно колеблясь, словно плыли далёкие курганы с тёмными шапками терновника, а также и в самом деле похожие на морские танкеры – фермы с красными черепичными крышами. Все как один неуловимо смахивающие на своего хозяина, человека-парохода, Генералова. Чудились приветственные гудки и лязги поднимаемых якорей.
Широкий просёлок, покрытый ровным слоем податливой и вязкой, хлопающей под колёсами пыли, под прямым углом свернул от тенистой лесополосы и пошёл затем землемерным циркулем отбивать новые и новые поля. В открытое окошко, как из компрессора, хлестал воздух – горячий и плотный, настоянный на полевой ромашке, чабреце, полыни и ещё много на чём. Справа и слева под самое небо разлилось море хлебов. Пшеница и ячмень в самом деле только начинали буреть, а вот рожь, вымахав чуть ли не в рост человека и выбросив прямые, как свечи, колосья, совсем поблекла, подёрнулась тусклой серостью. На западе пенной громадой поднималась белая, с редкими тёмными провалами туча. Увидев её, Лукич тяжело засопел.
– Во! Опять на Глушкова целится, мать её за ногу. Будто магнит там у него какой установили. Притяжитель гроз какой-то, а не человек. Откуда бы ни появилась хмарь, с востока ли, с запада – прямым ходом на его поля чешет. Как тянет её туда! Над нами проскочит, капли не уронит, а над Солёной Балкой, как, скажи, конь у яслей, с разбегу остановится и полощет, пока вся не изойдёт. Не знаешь ещё Василия Глушкова? – Лукич по-кабаньи, всем корпусом, повернулся ко мне с переднего сиденья. – От змий! Таким простачком-мужичком прикинется, хоть картину с него пиши, маслом – «Всегда с народом». Даром, что ещё молодой. Но на «волжанке» на своей только в край ездиет. А так, по колхозу или даже в район – ни боже упаси! Всё на задрипанном газике мотается, демократ чёртов. А попробуй что выпросить у него – удавится скорей.
– Зато фермы какие у Глушкова?! – Добавил Лёнька, подмигнув мне и невинно щурясь. – Полная механизация, не то, что у некоторых. А консервный завод?! Он один чего стоит! Молодой-молодой, а вас обставил!
Тут Генералов опять запал на мякину. Его лицо заново вспыхнуло, да просто пунцовым сделалось, а затем ещё и пятнами пошло, как наверное у какой-нибудь тропической сколопендры.
– Липа это всё! Что толку с той механизации, если доярок у него не меньше, чем у меня?! А консервный – где он со всем своим экспериментальным оборудованием? Хитрил парень, хитрил и дохитрился: влип, как воробей в дерьмо. Удивить мир решил, ха! Предлагал же ему, по-хорошему – давай вместе строить, без всяких там выкрутасов, на равных паях. Куда там!
– Так ты бы у него через годик оттягал бы этот заводик со всеми экспериментальными потрохами. Тебе пальчика в рот не суй. – Флегматично зевнул Лёнька, ему видно не очень хотелось и дальше подзуживать Лукича, делал это лишь по несносной своей природе.
Лукич рассмеялся – уверенно и снисходительно, в то же время чем-то польщённо:
– Аргументирую. Чего бы это я оттягивал?! Не оттягивал бы я. Просто для пользы дела было бы лучше его на нашей земле построить – садов-то у меня раза в два больше.
– Вот тут бы его денежки и плакали, на твоей земле. Глушков, товарищ стреляный, знает, чем пахнет такое содружество, каково в твоих объятиях!
– А бис с ним, с этим Глушковым! – Генералов немножко рассердился. – Попомни, он ещё не раз придёт ко мне на поклон. Так, говоришь, комбайны тебя интересуют? Я тебе покажу одну штуковину, пальчики оближешь. Вовку Калинкина знаешь?
– Это рыжий, здоровый такой? – Во-во. Натуральная громила. Но чугунок у него всё равно, что надо. Вот увидишь, что он сочинил.
Машина нырнула в балку, попетляла вдоль узкого, заросшего чаканом ручья с высокими кочками по болотистым берегам, на полном газу проскочила широкий, наверно недавно отремонтированный мосток. Лихо. Генераловский водитель уж очень крепко крутил баранку. Уверенность, конечно, повсюду великое дело. Даже на внезапном просёлочном мостике. По такому мосту, тут же гордо объяснил председатель, без труда могут пройти и широкозахватные агрегаты, значит, нам и сам бог велел. Поэтому мы в прежнем, резвом темпе поднялись на противоположный скат балки и помчались вдоль старой, сильно изреженной лесополосы к двум белым домикам у подножия невысокого кургана, полевому стану, вероятнее всего.
Да. Так и есть. Рядом с этими домиками, между которыми на долговязой мачте с растяжками лениво взмахивал скошенным крылом вылинявший флаг, двумя ровными рядами выстроилась техника. Внушительное подразделение, слов нет. С десяток разнокалиберных тракторов, среди которых выделялись и маленькие, похожие по сравнению с мощными «кировцами» на муравьёв – ДТ-20, немного грузовиков, несколько комбайнов с навешенными жатками.
– Держать к комбайнам! – Приказал Лукич своему молчаливому, исполнительному водителю. – Вон они, косари, в тенёчке прохлаждаются, мерзавцы!
Мерзавцев было четверо. Разостлав под акацией широкие новые полотнища от жаток, трое из них возились с какими-то железками, покрытыми заводской краской. Среди них особенно был заметен парень, голый по пояс, устрашающе могучий в плечах и с круглой, по-солдатски стриженой головой. На руках его, а особенно на груди под широко распластавшим крылья татуированным синим орлом с подписью «Вова» небрежно перекатывались крутые связки мышц. Да… такому можно раздеваться, спору нет. Но чтобы что-то там ещё изобретать, наверно всё-таки нужны другие доказательства.
– Здорово, ребята! – Приветствовал отец-командир механизаторов. – А это кто там дрыхнет? – Кивнул он в сторону, под дерево.
Там на замасленной стёганке дремал сном льва в знойной саванне четвёртый мерзавец.
– Никак Иван? Неужто опять, чёртов сын, набрался?! Сегодня-то в честь чего?
Комбайнеры засмеялись. Здоровый парень с татуировкой – это и был Владимир Калинкин, во всяком случае, что Владимир – точно. Он с интересом, будто впервые посмотрел на спящего товарища и с открытой, честной улыбкой ответствовал:
– Сегодня, похоже, в вашу честь, Дмитрий Лукич. Трёшку за вчерашний день сшиб.
– Где это?
– А на культивации. Полторы нормы дал за пол-литра.
– Ты брось это, за пол-литра! – Насупился председатель. – За пол-литра… За пол-литра… – У него наверно после Трифона какая-то фаза закоротила. – Ишь, за пол-литра. А не на водку мы эти премии даём!
– Ясное дело, – вполне согласился с этим, почёсывая у орла подмышками, покладистый Калинкин, – на водку кто же даст. Но и жинке эту сверхплановую трёшку ни один дурак не понесёт.
Вот это мысль! Наконец-то пошла, сермяжная! Я безотчётно, впервые, по-настоящему потянулся к блокноту. Вот с чего начинается настоящая журналистика!
– Опять, Калинкин, ты эту муть заводишь! – Окончательно рассердился председатель. – А ну, поднимите его! Ива-ан!
Когда его растолкали, Иван ошалело уставился красными, смятыми жарким сном глазами на стоящую рядом начальственную «волгу», приснится же такое, осторожно потряс головой, потом медленно-медленно, со стоном тяжелораненого бойца развернулся. Узнав наконец Генералова, расплылся в шальной улыбке.
– Кого я ви-жу! Дмитрий Луки-ич! – И тут же схватился за голову. – Ох, туды-растуды и так далее, больно-то как! На солнце, что ли, напекло? Хлопцы, дайте попить что-нибудь!
– Я тебе дам попить! – Затопотал на него Лукич. – Тебе как человеку премию дают за хороший труд, – он свирепо покосился на нас с Лёнькой (но мы-то при чём?!), – а ты, мерзавец, куда её ухлопал? И что, скажи на милость, за утроба у тебя такая ненасытная?!
– Ой, хреново мне, ой, хреново, – заметался головой по стёганке Ваня. – И что вы все на меня взъелись? Дома жена-кобра проходу не даёт, в поле другой змий, бригадир, бросается, нехорошие слова произносит. А теперь сам председатель налетел, кощеюшка, вихрем чёрным. Да что я, за ваши, что ли, пью? Или работаю плохо? Или рожа у меня кривая? Да дайте же воды, гады! Чо уставились?! – Рявкнул Иван. – Не могу же я так разговаривать!
– Гляди, я тебе покажу теперь премии! – Зло пообещал председатель.
– А если я – две нормы? – Приподнялся на локоть Иван, принимая банку с колышущимся диском воды.
– И за две ни хрена не дам. Жинка пусть приходит и получает твои премии, а тебе – шиш. С маком.
Иван напился, вытер губы, задумчиво похлопал глазами, вздохнул и повалился опять на свою стёганку. – Вот и вам тогда шиш с маком, горынычи. Вместе с жинкой – шиш! На кой я буду пуп задарма рвать?
– Логично, – сказал кто-то и тоже вздохнул от безысходности.
– Поживём, увидим! – Грозно пообещал председатель и позвал нас. – Пошли комбайны смотреть. Сил нет с ним разговаривать! Калинкин! Показывай!
Третьим от края стоял в общем ряду довольно потрёпанный, с облезлой краской, но с яркими, значит недавно обновлёнными звёздами на бункере – СК-4. Сунув руки в карманы и подтягивая таким образом почему-то сильно разношенные спереди штаны к когтистым лапам орла, Калинкин повёл нас ближе к этой удивительной машине.
– Вот, сами смотрите. – Кивнул он куда-то под комбайново брюхо, под хедер (оказывается, это не ругательство!), и присел на корточки.
Лёнька же сноровисто полез под сам комбайн. Прости господи, под хедер. Минуты две молча рассматривал там что-то, может как раз его, а потом позвал меня.
– Лезь сюда. Не бойся. Гля! Ишь, ловкачи.
Довольно внятно и быстро он мне растолковал и даже пальцами показал, как сразу за подборщиком изобретательный Калинкин установил собранные на отдельной раме тракторные грабли с уплотнёнными зубьями. Умудрился таки.
– Поняли? Один момент. Мы покажем их в действии. Димка-а! – Позвал Калинкин. – Давай, заводи агрегат!
Димка – тощий белобрысый парень лет под тридцать в зелёном, какого-то странного покроя комбинезоне с широкими на больших блестящих пряжках помочами и множеством карманов и карманчиков, – шагнул к комбайну и ловко, сразу через несколько ступенек взметнулся на штурвальную площадку. Там он потянул за какой-то рычаг, комбайн вздохнул и грабли приподнялись, как бы оскалились. Вздохнула уборочная машина ещё разок своим, блин, хедером – и они опустились, плотным частоколом вонзили в землю острые зубы.
– Всем хороша! Осталось только назвать милым женским именем. И тогда будет полный комплект.
– Всего и делов-то, начать и кончить! – Скромно потупился Калинкин и вдруг его лицо озарилось застенчиво-горделивой улыбкой. – Можно передавать привет конструкторам.
Вот так! Наверно из-за одного только желания вставить кому-то фитиль русский человек всё такое, что и на голову не натянешь, и придумывает по ходу всей своей жизни. Да, в принципе, и живёт также!
Лёнька тем временем что-то быстро записывал в блокноте под набросанным там чертёжиком. Громовержец Лукич, заложив руки за спину, всё так же внушительно сбычившись, тяжело вышагивал вдоль ряда комбайнов и распекал по делу вызванного из полевой конторки механика бригады.
– Всем хороша машина, а брак допускает, как и всё в России – доступно объяснял нам Калинкин. – По техническим данным он даже предусмотрен, допуски там всякие, плюсы-минусы. А в целом возможны два процента потерь. Для конструктора совсем пустяк эти два процента, а в натуре – 50-60 килограммов на каждом гектаре. Прикиньте теперь, сколько получится по району, краю, стране даже? Сумасшедшая цифра, верно?! А мы вот грабли самодельные поставили и один процент ликвидировали. Герметизацию провели – и второй прикрываем. Так что доделывать нужно машину. Так и напишите. И не забудьте всё-таки при этом ещё и наш горячий привет передать!
Фирменный костюмчик-Димка, свесившись со штурвальной площадки, отрицательно покачал головой, как-то странно, несколько протяжно выговаривая слова:
– Это вы совсем напрасно, Володя. Комбайн – почти экстра класс. Можно сказать, хорошая машина.
– Много ты понимаешь, – отмахнулся Калинкин, – для вас там может быть и экстра, а нам лучше надо. Он, Димка-то, из Уругвая недавно приехал. – Пояснил комбайнер и покрутил у виска чёрным от масла пальцем, синий Вова на груди повёл крылом и презрительно сморщился: – У него тут ещё шарики не в ту, не в нашу сторону крутятся. Ещё загнивает помаленьку. Только и знает, что – экстра, что фирма, что очень даже хорошо. Не пойму вот только – всерьёз ли?! Особенно, когда про нас говорит. Вроде и с уважением, да что-то не совсем. Может, подкалывает так?!
Я, конечно, замер, думая, что и Лёнька сделает охотничью стойку на бывшего уругвайца, вдребезги очарованного уникальной советской техникой, основанной на браке и браком погоняющей. Но тот и глазом не моргнул. Потом, в редакции, Куделин мне рассказал, что давно разработал эту тему (впрочем, по подшивке этого не слишком видно): о том, как и почему, какими именно конкретными ностальгическими чувствами обуреваемая в наш район несколько лет назад вернулась большая группа русских переселенцев. Их предки ещё до революции перебрались в Южную Америку. И теперь нам тут их перемётное потомство нет-нет да и шпильки вставляет. Того и гляди назад начнёт посматривать.
Однако то было потом, в редакции, а теперь я только-только заинтересовался феноменом уругвайского русака, как проявить инициативу опять не дал Лукич. Властным жестом, да рыком всё того же укушенного Зевса председатель уж влёк корреспондентов к своей колеснице – «Газ-24». Правда, её Димка-уругваец экстра-классом почему-то не называл. Наверное, на этот раз столь превосходной степени ему на язык просто не приходило. Терялся, бедолага, в эпитетах. Понятно. Столько лет вдали от Родины! Поиздержался словарный запас без родимой корневой подпитки, поиздержался!
Вечерело, когда мы, побывав в нескольких бригадах, выехали на грейдер, и Лукич приказал вознице поворачивать оглобли «до дому, до хаты».
– Только на Кутулук заедем, пыль смоем. Ты как, Лёня?
Меня он и не спрашивал. Трифоноскопия всё показала – с гнильцой парень оказался. С гнильцой. Хуже уругвайца.
– Давайте, заедем, – согласился чего-то смурной Лёня, наверно подустал маленько, а потом добавил проницательно: – К вечеру вода хорошая.
Километров этак через пять, когда впереди на далёкой, подёрнутой сизой вечерней дымкой возвышенности показалась центральная усадьба генераловского колхоза, наша запыленная двадцатьчетвёрка свернула вправо на узкий, едва заметный в густой траве просёлок. Мягко покатила по нему к плотной стене камыша. За нею в размах, от горизонта на севере до горизонта на юге, протянулась залитая багровым соком заката полоса водохранилища. На противоположной стороне его казался довольно отчётливым обрывистый берег. Навстречу потянуло влажной, пахнущей прелью и тиной, но всё же прохладой.
– А комары нас не съедят? – подумал я вслух.
– Рано им ещё. – Отозвался Лукич. – Осенью, верно, он здесь пощады не даёт. Летом же этот зверь смирный. Да и ветерок вон поднялся, если что, так разгонит супостата. Правда, и нам дрогаля задаст. Ты давай, к головному держись, там, на бетонке, выход к воде хороший.
Это он водителю, не мне, конечно. И понеслась тема рыбацких мест. Естественно, чрезвычайно занятная.
Головное сооружение – это устье канала, начинающегося в одной из старых балок, по дну которой стекали в реку талые воды. Когда Кутулук перегородили плотиной, вода затопила пойму, подобралась к косогорам и превратила бывшие балки в глубокие омуты, чистые от камыша и чакана. Из глухих зарослей выходят сюда на свободную охоту сазаны, ватажками гуляет тарань, краснопёрка и новосёл – гибрид, помесь сазана с карасём или толстолобиком, так и не запомнил, как его зовут. Великое и даже огромное множество его расплодилось за последние годы, взахлёб рассказывал Лёнька под одобрительное угуканье хозяина здешних мест, восседавшего на переднем сиденье. На удочку тот гибрид совсем не ловится, якобы жрёт лишь траву. Хитрый, не дурак. Лоб-то большой. В камышах и прибрежных зарослях для него тучнейшие пастбища и рыбаки берут зажравшегося гибрида только сетями.
– Кстати, может, поставим?! – Услышав о сетях, предложил всё ещё не вышедший из состояния азартно-гостеприимного радушия Генералов. – На ушицу, а? В багажнике 50 метров всегда есть, на всякий пожарный.
Действительно, чего только у него нет, а всё ещё подавай! Мало ему своего подвала, полного рыбой и пива. Да юркого исполнителя желаний рокового дедули Трифона. Да-а, наш человек никогда не наестся!
– Не соблазняй! – Вздохнул Лёнька. – Времени-то вон сколько. Окунёмся и поедем.
– Твоя правда, и мне дел ещё по горло. Но вообще, зря. – Согласился, остывая, Лукич. – Тут этого гибрида, да и сазана с толстолобиком, миллионы, правда, не всегда возьмёшь, видит око. Но много, очень много. Прошлый раз Петро Козлов со второй бригады перегородил сетью вон ту балочку и пугнул сверху. Думал, десятка два-три их там паслось, а они табуном рванули. Наш олух-то и обрадовался улову. А когда взялся за подборы тянуть – пусто. Совсем пусто, ни рыбы, ни сетки, всю в клочья разнесли, одно только подборы и остались. И штрафовать не надо было за браконьерство, сеть отбирать – рыбка сама это сделала.
Место для купанья Лукич выбрал действительно отменное – в самой голове канала, может даже на его лбу, облицованном бетонными плитами, не слишком круто уходящими в воду. Генералов, сбросив с себя просторные одежды, сразу полез в воду, и тут же закряхтел, застонал, надо полагать, от удовольствия, иначе конечно не лез бы. Лёнька сначала размялся, походил на руках, демонстрируя отличную физподготовку, вполне приличную для таких щуплых мозгляков.
– Утонешь, смотри! – своевременно и на всякий случай предупредил его я, – отвечай потом за тебя!
Лёнька тем не менее разогнался и прыгнул сразу на середину канала. Я спокойно нырнул вслед за ним и на всякий случай в то же самое место, поплавал немного и вылез на берег обсыхать. Хорошо! Комаров и впрямь почти не было. Не пыльно. Не жарко. Почти все компоненты комфорта, если не считать знобящего ветерка и соответственно появившейся гусиной кожи. Пришлось побыстрее одеться и тогда только согреться.
Лукич и Лёнька шарили под кручей у противоположного берега, изредка радостно матерясь. Раки в норах крупные попадались. Водитель поднял капот своей экстра-волжанки и стал зачем-то протирать двигатель, явно демонстрируя неиссякаемое трудолюбие. Именно за это ему Лукич в основном и платит. По дороге, улёгшейся вдоль канала километрах в двух, всё реже и реже проносились машины, В стороне, ближе к селу, вспыхнули красные и зелёные вензеля рекламы автозаправочной станции. Такие же вензеля, только в десятки раз длинней, цепочкой протянулись вдоль по водохранилищу – не знаю, для чего уж они там, пароходы вроде не ходят, интуристов нет, шпионы в камышах не шуршат, толстолобиков не пытают. Может, просто для красоты. Мы ж для одной только красоты готовы полмира бесплатно и обогреть и осветить. А вот там, на заправке, через громкую связь кто-то кого-то выругал по-женски нетерпеливым голосом. И тут же, будто откликаясь королеве бензоколонки, по всем берегам водохранилища нетерпеливо и раздражённо завопили лягушки. Дурной пример, как известно, повсюду заразителен.
– По местам! – Заорал рядом Лёнька. Я и не заметил, когда выбрался из воды собственной персоной сам заведующий сельскохозяйственным отделом районного «Авангарда». Не успел подать руку начальству. Куделин подпрыгивал рядом, бодрый и синий от холода, вываливал из закрученных в поясе трусов крупных, с растопыренными клешнями раков.
– С-соб-би-рай! В-в м-майку что ли зав-вяжи!
Вылез из воды и Лукич и тоже с раками в трусах. Мне снова стало зябко, на этот раз от страха и уважения к безумной отваге этих людей. Чем только не пожертвуешь ради охотничьего инстинкта! Интересно, что раки были какие-то в общем смирные, словно заторможённые. Наверно чем-то там впечатлённые. Ещё бы! Где побывать у Героя социалистического труда!
– Видал, Витёк, какие у нас зверюги водятся?! – И председатель с хохотом неуязвимого олимпийца стал извлекать свой улов чуть ли не из самого причинного места. – Лапти! Одного такого на пару кружек хватит!
– Один такой же и не на такое способен. – С благоговейным ужасом прошептал я, наблюдая с какой неохотой грозные членистоногие животные расставались с синими председателевыми трусами, уж до того им и вправду понравилось там. Затем я собрал-таки, отважившись, в майку своего непосредственного шефа десятка три этих кусачих, изворачивающихся лаптей. Мда-а, вместительные однако трусики носит начальство. И отнёс в машину, стараясь, чтобы никто из них меня при этом не цапнул. Впрочем, те, что подержались за Генералова в его трусах, действительно вели себя намного подавленнее. Можно сказать, корректнее. Наверное, он их и вправду впечатлил. Точнее, подавил. Авторитетом.
– Давай, пакуй гадов! – Радовался добыче завсельхозотделом, вытряхивая последних зацепившихся раков из трусов, и тут же объяснил причину такой радости. – За этих раков шеф нас два дня пивом поить будет, пока не кончатся. Может даже на брудершафт. – И запел, всовывая в рукава рубашки мокрые руки: – «Моя милка переплыла через реку Енисей, У неё в трусы набилось окуней и карасей»! Ох! Сдохну, до чего холодно, в воде-то тепло, не надо было вылезать!
Вот и не вылезал бы, в самом деле. Люди бы только вздохнули облегчённо. И перевели дух.
В редакцию мы вернулись, когда совсем стемнело. Наш кадиллак, он же антилопа, лихо вкатился во двор, скользнул лучами фар по штакетнику вдоль стены типографии с ярко освещёнными окнами и, сделав по обыкновению крутой вираж, остановился у самого порога редакции.
– Прошвырнусь часок? – Вопросительно глянул на Лёньку Волков. – Тут недалеко. Бензин есть, отчитаюсь.
– Шеф, наверное, ещё в конторе. – Ответил Лёнька. – Он тебе прошвырнётся! А потом отчитается.
Это предположение, похоже, не лишено было основания, так как окна в редакции светились бодрым пламенем. Но вот из коридора, выходящего на крылечко родного двухэтажного небоскрёба, сквозь настежь распахнутый дверной проём послышались голоса. Говорило сразу несколько человек, явно что-то сильно умное, потому что разобрать ничего нельзя было. И вдруг в общем гаме мощно вознеслось есенинское: «…Но только ты ни капли не поймёшь, Чем я живу и чем я в мире занят!»
– Ага! Чего тут не понять?! Всё ясненько! – Просветлев, констатировал Лёнька. – Керосинят, голуби. Вот они чем в мире заняты! Пока другие горбатятся на него. Я и забыл совсем, что наш мэтр обещал сегодня пузырёк и, как настоящий пионер, сдержал своё обещание. Ладно, Санёк, езжай, ты и в самом деле никому не нужен. Но особо и не гарцуй! Витёк, где наш раковый закусь?! Варить будем. Э! Э! Э! Санька!!! Стоп, машина! Отдавай раков! Ишь, жук, разогнался!
Глава 4. Подвиг механизатора
Дней десять до начала уборки мы мотались по всему району, организовывая рейды активистов печати, участвуя в деятельности бригад взаимопроверки. Порой мне казалось – целая жизнь прошла за эти десять дней. Столько всего всякого было, иной и за год не испытает. Честное слово, я бы журналистам, как на фронте, один день за три считал. Тем более что и отдача этого дня бывала довольно-таки весомой, не рядовой, во всяком случае. Наш «Авангард» громил, разносил в пух и прах нерадивых, восславлял тех, кто до выговоров успевал вывести всю уборочную технику на линейку готовности. Но основной уклон публикаций был всё же критический, подстёгивающий. Громкие, на всю страницу аншлаги объединяли серии материалов с такими заголовками, как «Бьём тревогу!» (причём, били мы её чаще всего довольно сильно, порой, даже наотмашь). И остальные – «Иван кивает на Петра», «А время не ждёт», «А ты подготовился к жатве?!» и прочие необычайно оригинальные авторские зацепки и запевки.
Редактор в эти дни приходил из райкома весёлый, заботливо смахивал с наших натруженных плеч горячую пыль дальних дорог.
– Кузьмич доволен, ребята, должен вам сказать. Сегодня обсуждали на бюро вчерашний рейд. Ивану и Петру по строгачу вкатили. Больше никто не кивает. Нечем.
– Будет теперь мне с них магарыч! – Сокрушался Лёнька. Он буквально только что рассказывал мне о ночном банкете в степи, который устроили для его рейдовой бригады в колхозе «Заря» эти самые Иван да Пётр. – Следующий раз ты туда поедешь.
– Надеешься, и меня угостят? – Сообразил я.
– Ещё бы! Спрашиваешь! Особенно после такого финала. На руках будут носить, пока в какую-нибудь балку не выбросят. Хорошо, если ногами вниз.
В канун жатвы, когда завершились все подготовительные работы и район замер, переводя дух перед главным, итоговым испытанием года, в нашем отделе как-то к вечеру поближе зазвонил телефон, и надо сказать довольно требовательно зазвонил. Сердце ёкнуло – вот оно! Судьба! Начинается! Как всегда, буднично так.
– Ал-лё-о! – Мелодично, игриво пропело в трубке. – Это вы, товарищ Куделин?
– Он в бегах. Что передать в вечерней радиограмме?!
– А-а… вы кто?!
– А вы?
После небольшой паузы тот же голосок, слегка задеревенев, предупредил:
– Будете говорить…
– Здорово, Виктор! Генералов на проводе. Да-да, «-ов» на конце, «-ов». Не придуряйся, знаю – ты, раз Лёньки нет. Значит так – пиши! Как ему обещал, звоню. Телефонограмма? А хоть и так. Завтра начинаем. Что? Замучил ты меня, корреспондент! Конечно, завтра, с утра. Ты что, глухой? Ах, да, связь. Так вот, пиши дальше: кое-кто у нас сразу на рекорд замахнулся. Хотя бы шалапут этот, которого ты видел – Ванька Курилов. Помнишь, на полевом стане растолкать не могли?! Вот-вот. Божится 120 гектаров за сутки свалить. И без трёшки. Хе-хе. Можете об этом сразу печатать. Успех гарантирую!
Только положил бережно трубку – как Лёнька заявился. И сразу спрашивает встревоженно:
– Генералов звонил?
– Догадайся!
– Ага! Начинает! Всё-таки он! Опять всех обошёл. Райком он ещё в полдень известил, вот фон-барон! Шеф – он у Кузьмича ещё – дал команду запрягать. Моё мнение – туфта. Твоё дело – проверить. Едешь немедленно. Завтра к вечеру 120 строк по числу скошенных гектаров на первую полосу со снимком. Ясно? Шуруй, мила-ай!
Начинало темнеть, когда я выехал на кутулукский грейдер. Мотоцикл, отдохнувший за последние два дня предуборочного затишка, тянул ровно, послушно, без всякого напряжения. По обеим сторонам на приличном отдалении незаметно линяли в густеющие сумерки лесополосы. Впереди по всей видимой линии горизонта таяла светлая полоска. Закат прошёл опять чистый, безоблачный – а потому и завтра быть хорошей погоде. Просто наверняка. Тут даже я плюну – и точно в центр круга попаду. Безо всякой ворожбы предскажу.
Всё-таки забавная, однако, ситуация получается. Герой Соцтруда, председатель знаменитого колхоза самолично звонит в райком партии, затем в редакцию, вызывает писарей, дабы прославить человека, которого сам считает в лучшем случае беззубым шалапутом. Уж очень смахивает на запланированный подвиг. 120 гектаров на жатку, да за сутки – это по всем нашим статьям – подвиг. Стаханову и не снилось! За такое, в принципе, также можно звание Героя давать со всеми причитающимися! Будет тогда Генералову напарник-герой. Так что Лёнька не без причины убеждён, что мы имеем дело с очевидной туфтой, с явно конструируемым рекордом. Ещё никому в наше время на подобной технике не удавалось добиться хотя бы похожей выработки. При любом стечении обстоятельств! Даже с прости господи усовершенствованным хедером. Да одна лишь конструкция жатки, которую нужно просто заново создать, этого не позволит! Тот же Генералов, что, разве об этом не знает?
А секретарь райкома, а редактор многомудрый наш? Да все всё знают, ясное дело. Прекрасно понимают, творцы народного подвига. И в то же время вполне серьёзно рассчитывают на шальную Ванькину удачу, да может быть, плюс к ней – на «генераловский пресс». Наверняка Лукич всех в бригаде заставит пахать на Ваньку! Но рекорд своему шалапуту обеспечит! Как хочется всё-таки всем и всегда быть первыми! И почему так?!
Так что, в принципе, конечно, всё это понятно. И благие намерения, которыми, как известно, кое-что выстлано, – тоже. С первых же часов жатвы району и в самом деле необходим максимально высокий ориентир. Но не просто максимальный, однако и реальный же? А то что-то уж слишком и в самом деле всё смахивает именно на «туфту», на дутый, организованный рекорд. Вот недавно Лёнька рассказывал о скандальном случае в колхозе «Маяк». Примерно так же, как сегодня, позвонил в редакцию и в райком его председатель Тимофеев: радуйтесь, мол, – начали возить навоз, мобилизовали всю технику, организовали механизированную погрузку и выгрузку, работы кипят круглые сутки, в три смены. Все конечно обрадовались. А райком тут же обязал редакцию: этот подвиг срочно в номер. Народ должен знать своих героев. И соответственно походить на них. Хотя бы в навозном деле. Однако ехать в колхоз было поздно – вечер, номер свёрстан, скоро засылать в печатный цех. И Лёнька взял грех на душу – записал телефонный разговор с председателем и выдал за его подписью сто строк.
Шум был на весь район, поскольку с утра газета само собой разбежалась по хозяйствам, организациям и всяким прочим учреждениям. Инициативу «Маяка» одобрил райком партии, повсюду начали внедрять технологию круглосуточной вывозки удобрений. А Лёнька на следующий день всё-таки поехал в «Маяк» – и чтобы своими глазами посмотреть, как здесь работают, очистить совесть и чтобы дать более фундаментальный материал о великом навозном почине и таким образом до конца исчерпать выигрышную тему. Каков же был ужас его, когда Тимофеев вместо ферм, где должен был на полную мощь работать ставший почти легендарным навозный отряд плодородия, слишком уж поспешно повёз корреспондента исполнять желания, в колхозный сад, к винцеху. Но слишком хорошо тоже нехорошо. Однако тамошний председатель этого категорически не понимал.
«А к навозу ещё поспеем, – отводя плутовато бегающие глазки, успокаивал он Лёньку. – Сегодня вечером развернёмся в полную силу, сам увидишь, как здорово получается!».
