Я не успел ничего произнести – и черная тень метнулась к Бафомету, заслонив мне обзор. Я ожидал чего угодно, только не того, что Мет, будто не замечая ни реакции незнакомца, ни того, что я сижу на полу, держась за горло, продолжит:
– Ты просил возвращать тебе ее теперь. Наслаждайся, – выдал он, оставляя футляр на полке у двери, и поспешно ретировался, хлопнув дверью.
Я был в шоке.
Желтоглазый незнакомец, вместо того чтобы схватить скрипку и исчезнуть в свою преисподнюю, продолжал стоять ко мне спиной, глядя на закрывшуюся дверь.
Я чего-то не понимаю?
Он медленно развернулся, и свет снова упал на его маску. Если бы я не был уверен, что мою маску он сорвал с меня и отшвырнул в сторону, то я бы подумал, что это она и есть. Я таращился на него.
Черт побери, как Мет мог оставить меня наедине с этим монстром? Неужели он подумал, что это чудище – приятель, зашедший навестить меня после выступления?
Я встал и оперся на стол.
– Ты же этого хотел, – затравленно сказал я, встречаясь взглядом с желтыми глазами, кивая в сторону скрипки.
– Глупый мальчишка, – вздохнул он, качнув головой, – ты меня боишься?
Я хрипло рассмеялся, морщась от боли. Как может быть иначе?
– Опасаюсь, – ответил я. – Забирай и уходи. Иначе я сорву с тебя маску.
Маска – чтобы оставаться инкогнито. У маски множество преимуществ: ты скрываешь свое лицо, ты можешь играть чужую роль, ты можешь быть никем…
Он это прекрасно знал.
– У тебя не получится, – нарочно равнодушно бросил он.
Дурацкая идея… Я бросился на него, пытаясь достать до лица, пальцы уже касались белой маски, но он отшвырнул меня, уворачиваясь. От удара в челюсть я оказался на полу.
Я не мог подняться, по подбородку начинала хлестать кровь, я закрыл рот рукой. Когда я перестал жмуриться, черная тень еще была рядом.
Шум в голове нарастал. Как глупо…
Проваливаясь в багровый туман, растекающийся звенящей болью в голове, я расслышал:
– Ты такой же, как они.
Отвращение, перемешанное с досадой.
19. Тринадцатый этаж
– Ваш дизайнер с ума сошел! – донеслось до меня сквозь стеклянную стенку переговорной комнаты. – Это слишком мрачно, это – слишком пусто. Он тупой, или глаза у него на заднице?
Ну, опять начинается… Неугомонный старик уже двадцать раз на дню меняет свои требования. Свадьба для племянницы в стиле показа модного дома превратилась бы в похороны, если бы я прислушивался к его пожеланиям.
– Я сказал, что хочу плавные мягкие тени. Это что такое?
Фрай в переговорной взял огонь на себя, решив не подпускать старика ко мне, коллеги в опенспейсе внимательно слушали обвинения и перешептывались. Уже прозвучало предложение вернуть меня обратно в бойцовский клуб – туда, откуда взяли.
Я продолжал листать фотографии на компьютере, изображая полное безразличие.
Замечание про бойцовский клуб было уместным – я, действительно, выглядел паршиво: губа разбита, нижнюю челюсть справа украшал синяк, я не смог толком побриться с утра. К счастью, отек и боль доставляли неудобство лишь при попытке зевнуть – но мне постоянно хотелось зевать.
– Виктор, хочешь кофе?
Я оторвал взгляд от экрана, откликаясь на голос Кэти Грэм, секретарши миссис Томпсон.
Я не сразу узнал ее – и сперва не понял причину. Пока я моргал, соображая, она присела на стул с противоположной стороны стола, пытаясь привлечь внимание, и теперь выглядывала из-за монитора, разделяющего нас.
Я рассеянно кивнул, стараясь не слушать возгласы за стенкой – Фрай, наконец, послал старика к черту, тот требовал позвать миссис Томпсон. Если это не прекратится, я встану и кину в кого-нибудь стул – тот, что под Кэти, – и устрою бойцовский клуб в офисе. И плевать, что корпоративная этика запрещает кидаться стульями в коллег.
– Что у тебя с лицом?
Я тоже хотел спросить, что у нее с лицом – потому что причина странности внешности Кэти была в макияже. Он был вечерним, с черными, как у панды, глазами – а обыкновенно, насколько я помнил, она даже ресницы не красила.
– Подрался. Вчера.
Мой краткий ответ, видимо, ее не удовлетворил, и она, перегнувшись через стаканчики с ручками на столе так, что один из них поспешил опрокинуться, охнула, поинтересовавшись:
– А что случилось?
Невольная усмешка вылезла на лицо, челюсть свело от неудачной попытки скривить рот. Я не смотрел на собеседницу, в поле зрения попали разбросанные карандаши и ручки, и руки сами потянулись их собирать. Когда я покончил с канцелярскими принадлежностями, я заметил неестественно расстегнутые пуговицы блузки секретарши, и брови невольно поползли вверх.
Странная она. Наверное, у нее сегодня день рождения.
– Один тип был неправ, – буркнул я, сделав вид, что не заметил, как она, якобы поправляя жакет, расстегивает декольте еще глубже.
На стаканчики, вновь намеренно опрокинутые грудью Кэти я, естественно, больше внимания не обращал – я просто уставился в монитор, делая вид, что что-то старательно ищу. Старик исчез из переговорной, коллеги обсуждали футбол…
Весь день Кэти так и следовала за мной по пятам, то и дело предлагала кофе, расстегивала на себе блузку еще больше, наигранно поправляла волосы. Меня это не отвлекало и не раздражало, я быстро перестал обращать внимание на странные взгляды. Вряд ли она хотела, чтобы я поздравил ее с днем рождения.
Она, как и другие мечтательного склада ума девицы, вообразила, что если я такой мрачный, задумчивый и печальный – как заколдованное чудовище из сказки, – то однозначно нуждаюсь в том, чтобы меня поцеловали…
Она милая, но я даже не знал, о чем с ней говорить.
После обеда я и вовсе погрузился в свои мысли, снова и снова возвращаясь к странным недавним событиям. Черная тень забрала скрипку, Бафомет еще не знал, что больше на инструменте он не сыграет.
Когда я объясню ему все, он поймет. В глубине души я, все же, был рад, что избавился от скрипки – и надеялся, что теперь черная тень навсегда покинет меня и мою жизнь.
Двери прибывшего на первый этаж лифта разомкнулись, и четверо человек, включая меня, вошли в кабину. Ридель просил отправить документы курьером, большой белый конверт был уже передан в нужные руки, я встал у самой стены, разглядывая трещины в зеркальной поверхности боковин, бездумно уставившись перед собой.
Лифт закрывался, когда внутрь, протиснувшись между почти сомкнувшимися створками, влетела девушка – та самая, которую я увидел тогда у крыльца в первый день посещения офиса. Я еще не успел осознать это головой, а сердце уже начало судорожно биться в горле, как только в дверях промелькнул ее силуэт.
Меня моментально бросило в жар, я не понимал, что происходит: я таращился на ее затылок и каштановые волосы, струящиеся по плечам. Кабину наполнил едва уловимый аромат – сладкие духи, ваниль с восточными нотами…
Я нервно сглатывал, и почему-то некуда было деть руки: я скрещивал их на груди, прятал за спину, засовывал в карманы джинсов… Хорошо, что она не видела меня, с такой рожей мне не стоит ей показываться.
Незнакомка стояла близко, я мог рассмотреть каждую ресничку, каждую морщинку, я чуть ли не заглядывал ей через плечо – но она не обращала на меня внимания, проверяя на мобильном почту.
Мне захотелось прикоснуться к ней, протянуть руку – и я тут же с ужасом одернул себя. Что происходит?!
Мысли путались, мне казалось, что я ее где-то уже встречал. Не в прошлый раз, а когда-то давно… Я не мог вспомнить, но ощущение дежавю было сильным, я стискивал зубы до боли в челюсти, чтобы перестать шумно дышать.
Я боялся, что в следующее мгновение лифт остановится, и я больше никогда ее не увижу. Мне непременно нужно знать, на каком этаже она выйдет. Я не знал, зачем – но нужно.
Очередной уровень – и створки разошлись, раздался звон электронного колокольчика. Шагнув на этаж, девушка исчезла вне досягаемости моего поля зрения, так и не обернувшись.
Я пересилил непреодолимое желание помчаться вслед. От глубокого сопящего вдоха соседи по кабине недоуменно на меня оглянулись, а я уже глупо улыбался.
Пружинистым шагом я вышел из лифта. Незнакомка вышла на тринадцатом.
20. Побеждать огонь огнем
Бафомет не разговаривал со мной уже третий день, и я не решался приходить в клуб. Я не хотел с ним ссориться, но как я мог поступить иначе? К тому же скрипка – эта проклятая скрипка – моя.
Я выкрутил руль вправо, поворачивая на улицу, ведущую к дому. Погода была отвратительная, под стать поганому настроению, дождь барабанил по лобовому стеклу, оставляя мутные и искрящиеся в тусклом свете фонарей дорожки. Скоро выпадет снег – ноябрьский снег, но ньюйоркцы не заметят его, потому что он растает на утро, будто его и не было.
Лучше бы я вообще никогда сюда не приезжал, лучше бы вообще ничего этого не было. Иногда мне казалось, что я уже ненавижу эти одинаковые кварталы и частые перекрестки в Астории, этот кипящий модный Манхэттен, эти бруклинские клубы… Мрачные думы и предчувствия, уныние и осеняя безысходность – как в галерее Бауэри.
Куда бы я ни шел, я везде ощущал на себе чей-то взгляд, еще месяц назад я бы посмеялся над своей паранойей, но не сейчас.
Мне снились странные сны. Именно странные, не страшные, приятные – как могут быть приятны красочные эротические видения, которые покажутся отвратительными при свете дня.
Мне снилась она – та темноволосая девушка. Увлечение стремительно перерастало в одержимость, никогда раньше со мной такого не было… Она просто незнакомка – я ее даже не знаю.
Я не решался познакомиться с ней, это было бы неуместно – особенно после подобных фантазий.
В моих снах мы были знакомы давно, мы прожили множество жизней вместе. Декорации и эпохи сменялись, а она оставалась прежней… Как наяву, она могла являться ко мне, каждый раз я думал, что это не сон, потому что вот я – лежу у себя в квартире, на кровати, и те же стены окружают нас, и осенний дождь стучит по стеклу занавешенного окна… А когда я просыпался от собственного стона, весь мокрый от пота, мне становилось противно от самого себя.
Я не мог противостоять наваждению. Это было сильнее меня.
Чертов суккуб! Расщепленная Звезда в множестве вариантов… Вот бы мои демоны посмеялись, узнав, что у меня за ночные видения.
Если я перестану постоянно думать о ней, если я забуду ее, то она больше не станет приходить… Она стала навязчивым образом, страшнее монстра с горящими желтыми глазами.
Я криво ухмыльнулся, поворачивая ключ в замке входной двери. Сегодня я выпью залпом полбутылки виски и провалюсь в сон без сновидений – и меня не сможет разбудить ни красотка, ни черная тень.
Я поставил стакан на пол и уже сидел на постели, стащив джинсы наполовину – но вдруг вскочил с кровати. Меня осенило: побеждать огонь огнем!
В попытке пройтись по комнате к тумбочке, чтобы собрать содержимое карманов, я запутался в собственных штанинах, болтавшихся между ног как кандалы. Вскоре, я уже застегивал ширинку.
Когда джинсы придется снова снять, лучше это сделать полностью.
…Музыка гремела под сводами Гуд-Рума, и я уже жалел, что поддался порыву прийти в клуб. В любую минуту меня мог заметить кто-то из знакомых, разумнее было пойти туда, где меня никто не знает.
Я прислонился к барной стойке, выглядывая из-за голов, кивая бармену.
– Ой, смотри, это же Виктор!
Сквозь булькающий хрип вокалиста коллектива, обычно выступающего у нас на разогреве, я из-за спины уже различил голоса. Приближающийся визгливый пьяный девичий смех предзнаменовал то, что ко мне через пару мгновений присоединятся любительницы потанцевать, выпить и потрахаться.
Сегодня я ничем от них не отличаюсь, я тоже пришел отдохнуть и приятно провести время.
Я так и не запомнил их имен, они хохотали, рассказывая впечатления о предыдущем концерте, я разглядывал их без стеснения – как товар. Одна была похожа на куклу Барби, сделанную по стандартному лекалу, блондинку, умеющую громко смеяться над сальными шутками и хорошо сосать. Вторая, брюнетка, была похожа на мертвую невесту из фильма Бертона. Белые зубы за вишневыми губами она скалила хищно, и я не удивлюсь, если в сумке у нее, помимо пачки презервативов, окажется страпон.
Некоторое время спустя Барби, осознав, что я уже определился с выбором, и двух девушек мне много, незаметно исчезла, оставив нас с подругой наедине. У нее был приятный голос, она могла поддержать разговор, и даже – игриво, не всерьез – обсуждала недавнюю лондонскую театральную постановку, в которой инсценировали ритуал культа Расщепленной Звезды.
Мне уже кажется, все вокруг помешаны – либо на скрипках, либо на Матери демонов.
Девица облизывала губы, гладила меня по колену – рукой с длинными ногтями, похожими на когти, с помощью которых вампиры ползают по стенам, – а я еще сомневался, лишь угощал ее коктейлем. Я не знал, что меня до сих пор держит – в ней все было так, как мне нравилось.
Какая-то часть меня хотела уйти домой, какая-то часть меня была брезгливой… Мы были достаточно пьяны, чтобы не замечать гул голосов и шум музыки: мы сидели за баром, у нее были красивые стройные ноги, одну она зачем-то закинула мне на бедро.
Я предложил еще коктейль, она отказалась – и поднялась со стула, увлекая меня за собой. Я шел за кулисы, притягивая ее к себе за талию одной рукой.
Она припечатала меня к стене, я усмехнулся, запуская руки под верхний край туго затянутого кожаного корсета. Грудь, полуприкрытая одеждой, была мягкой. Она потянулась ко мне своим алым ртом, но я остановил ее, прижав указательный палец к губам.
Я не хотел, чтобы она меня целовала.
Пока она возилась с моим ремнем и ширинкой, а длинные ногти щекотали живот, я пытался понять, почему мне все время кажется, что что-то не так. Она пыталась вытащить мой член из не до конца расстегнутых джинсов, я держал ее за волосы, она влажно целовала меня в шею.
Настойчивые и грубые ласки возбуждали, но, в то же время, мне было не по себе. Я всматривался в лицо, иногда обращающееся в мою сторону, и ловил себя на мысли, что я сравниваю… Сравниваю с ней.
Они обе были в моем вкусе. У них было что-то общее, даже слишком, но недостаточно, чтобы…
Мы не проронили ни слова, и она уже опускалась на колени, продолжая держать мой член напротив своего лица.
– Я сейчас приду, – прохрипел я, поднимая ее с пола, тут же застегивая штаны.
Она провожала меня недоуменным взглядом.
Спустя мгновение я уже несся к выходу, проклиная себя.
21. Отвращение
Как я мог?! Как в мою дурацкую башку вообще могла прийти эта идея?! Мне было мерзко от себя самого, я жалел, что не разбился на машине по дороге до дома.
Я едва добрался до туалета, не забрызгав содержимым желудка пол в прихожей. Меня выворачивало наизнанку, и, вцепившись в край унитаза руками, чтобы не растянуться на полу в луже, я в перерывах между звуками инопланетных цивилизаций выл в голос.
Так продолжалось мучительно долго – и когда, наконец, не прекращаемые рвотные позывы начали стихать, я, дрожа от слабости, уселся на полу, прислонившись спиной к ванне.
Отдышавшись, я открыл глаза и уставился на лампы в потолке, свет обжигал, мне вновь пришлось смежить веки. Голова еще кружилась, чувство гадливости подступило к горлу, и я в очередной раз пополз к унитазу.
Я ждал, когда пытка закончится. Мышцы живота скручивало, желудок выпрыгивал наружу через глотку.
Когда я смог залезть под душ – не раздеваясь, прямо в одежде, – стало чуть легче. Я нервно стаскивал мокрую водолазку и штаны, я выкрикивал ругательства в молчаливую пустоту, упираясь руками в стену. Я намыливался и смывал с себя пену несколько раз – казалось, что эта проклятая помада въелась в кожу, всосалась в кровь, как яд, и мне никогда не удастся от нее избавиться… Меня уже не тошнило, но было противно, я ненавидел себя, ненавидел то, во что я превратился.
Глаза щипало то ли от мыла, то ли от подступивших слез, я рыдал, я не мог остановиться. Я скулил, снова пытаясь смыть невидимые отпечатки рук и губ, я тер лицо, я царапал кожу, чтобы содрать эту мерзкую маску, я кусал губы до крови, чтобы перестать всхлипывать. Я сел на корточки, обхватив себя за плечи руками.
От мысли, что я бы остался с той девицей, мне стало страшно.
Почему во сне все иначе, почему от мысли о другой в груди, в животе появляется трепет, почему сразу возникает эта приятная тяжесть в паху? Я уже со странной улыбкой облокачиваюсь на стенку душа, рука тянется к члену.
Так, словно она реальная.
Да что же я творю?! Придурок, который боится собственной тени и дрочит в душе, фантазируя о незнакомке!
Я выбрался из-под горячего потока воды и направился в комнату, не вытираясь, а потом завернулся в одеяло на кровати.
Меня била дрожь – то ли от слабости, то ли от холода, – но я продолжал сидеть и смотреть невидящим взором перед собой. Если бы в тот момент явился монстр в плаще, я был бы рад ему – я бы сорвал с него маску, выцарапал бы желтые глаза, придушил бы его… Но у тени же нет тела… А значит, он не сможет меня достать…
Я понял, что засыпаю, когда черная тень, обернувшись мной, прошла мимо в ванную и включила душ. Покрепче завернувшись теплое и уютное одеяло, я уронил голову на подушку и мысленно послал тень к черту, а он показал мне жест из кулака и среднего пальца.
22. Выходной
– Виктор, вы меня слушаете?
Грей смотрел на меня обеспокоенно, я понял, что пропустил мимо ушей все, что он говорил.
– Нет, простите, я отвлекся, – пробормотал я, зябко поежившись.
Мне весь день было холодно, слабость не проходила. Проклятое похмелье.
– Вы в порядке?
Я пожал плечами. Толку от его вопросов… Голова раскалывалась, я очень хотел вернуться домой, воспользоваться выходным днем перед пятидневной рабочей неделей офисного муравья – и зайти в магазин, купить что-то из еды. Обычно в холодильнике у меня – как в чулане старой матушки Хаббард из детского стишка.
Только потом я вряд ли оживу, как ее пес, если сдохну от голода.
Я задумчиво взглянул на мутное серое небо Файненшл-дистрикт за окном, затем удостоил вниманием юриста, терпеливо ожидающего ответа.
– Да, я в порядке.
Грей вздохнул.
– Чтобы оспорить сделку на аукционе, вам нужно будет показать инструмент независимому оценщику – чтобы подтвердить, что это именно та самая скрипка.
– Почему нельзя оставить все как есть? – возразил я. – Мне наплевать, куплена она или унаследована, это совершенно не важно.
– Мистер Райхенберг, эти заботы я возьму на себя. Ваша задача – всего лишь нанести один единственный визит. Я сообщу вам адрес чуть позже. Это юг Бруклина, район Кони-Айленда.
Черт его дери, вот пристал-то! Не собираюсь я никому наносить визитов – тем более, что у меня больше нет скрипки. Зачем мне лишние проблемы?
– Я же уже сказал: мне не нужны обратно деньги.
Я чуть не проговорился, что меня вообще на аукционе не было, а виноват во всем хитрожопый Хедман, внесший мое имя в список участников.
Меня знобило, я натягивал рукава толстовки на запястья и ерзал на стуле.
– Быть может, есть причина, по которой вы не желаете кому-то показывать скрипку или заявлять, что вы ее владелец? – прищурился юрист.
Я покачал головой.
– Нет. Я просто не понимаю, зачем столько шума из-за дурацкой скрипки.
Он откинулся на спинку кресла, потянулся за пачкой сигарет, щелкнул зажигалкой – с изображением сцены охоты на вепря в узорах белых пятилистных лилий. Я бы тоже закурил, но в горле першило, я почему-то не мог даже смотреть на сигареты.
Грей вещал про страховку для инструмента, но я не слушал: я вновь провалился в размышления.
В какой-то момент я закашлялся от дыма, прервав монолог юриста на середине фразы, скомканно попрощался и поспешил удалиться. Меня уже бросало то в холод, то в жар, состояние было паршивое.
По дороге домой, уже в Астории, я зашел в супермаркет. Руки тянулись к шоколадным батончикам, от человеческой еды меня воротило так же, как от сигарет. Готовить я не умел, чаще я заказывал пиццу или брал по пути что-то из мексиканской кухни, реже покупал еду, которую достаточно просто разогреть – и благополучно забывал о ее существовании в холодильнике до истечения срока годности.
С коробками полуфабрикатов и торчащими из-под мышки шоколадками я уже шагал к кассе вдоль прилавков, ощущая, что силы на исходе. Вдруг кто-то схватил меня сзади за плечи, выкрикивая имя на ухо, от неожиданности я выронил покупки на пол.
Кафцефони улыбался во весь рот – а мои руки невольно сжались в кулаки… На нас уже обратили внимание покупатели и кассиры, выглянувшие со своих рабочих мест на шум, а Сандстрём, в свою очередь, зачем-то держал меня за плечи, не давая пошевелиться.
– Да отпусти ты! – буркнул я, недовольно вырываясь.
– Рад тебя видеть.
– Скучал?
Кафц кивнул, раскрывая объятия.
– Конечно, с того вечера ты вообще ни разу не появлялся.
«Появлялся, – мысленно отозвался я, отступая на шаг назад, – но лучше бы меня там не было…»
Я наклонился и начал собирать покупки, голова гудела.
– Лучше бы помог, – раздраженно фыркнул я.
Когда батончики и коробки вновь оказались в руках, а Кафц снисходительно похлопал по упаковкам ладонью, проверяя нагроможденную конструкцию на прочность, одна касса освободилась, и я протопал туда.
Сандстрём, хихикая, шел следом.
Мне казалось, каждый в зале уставился на меня, когда бумажник, не без труда извлеченный из кармана, с глухим издевательским шлепком упал на пол. Кафц прыснул.
– Да что ты ржешь?! – с досадой воскликнул я, наклоняясь за кошельком.
Все молча смотрели, как я расплачиваюсь, шуршу бумажным пакетом, а потом молча выхожу из магазина.
– Что-то ты какой-то странный сегодня, – заметил Кафц, догнав меня на крыльце.
Когда я садился в машину, я поклялся больше в этот магазин не ходить. Кого я обманываю? Я об этом забуду на следующий же день.
23. Сказка про чудовище
Она поправила на мне одеяло, собираясь пожелать спокойной ночи и уйти, но я настойчиво потянул ее за рукав с безмолвной просьбой остаться. Я понимал, что я уже взрослый, и капризничать мне не положено, но спать не хотелось.
Воспользовавшись своим излюбленным приемом, я заныл:
– Ну ма-а-ам…
Она вздохнула и присела на кровать рядом, поцеловав меня в макушку.
– И что ты хочешь? Ты сам сказал, что книжка про изобретателя тебе не понравилась.
Она улыбнулась, устраиваясь рядом с моей подушкой. Я повернулся к ней, чтобы видеть бледное лицо, и свет ночника делал ее черные ресницы еще длиннее.
– Расскажи мне сказку.
– Сказку? – изумилась она и наклонилась ко мне, улыбаясь все шире; я тоже невольно улыбнулся. – Ну если ты хочешь…
Я кивнул в согласии, и она потрепала меня по волосам, вновь поправляя свалившееся в сторону одеяло.
– Хорошо, тогда слушай, – вздохнула она.
На мгновение мне показалось, что ее красивое лицо стало грустным, но это была лишь игра теней.
Я улыбнулся ей, закрывая глаза и откидываясь на подушки: если сказка будет интересной, я обязательно дослушаю до конца. Когда я еще сам не умел читать, она читала мне вслух, и какими бы увлекательными ни были приключения книжных героев, я засыпал практически сразу. Мне нравилось слушать ее голос, с ним мне было умиротворенно и хорошо – я мог слушать все что угодно.
Иногда я воображал, что моя мама волшебница, а голос и слова – это магические заклинания, потому что звуки – это такие же прикосновения.
Она гладила меня по плечу, а я подсматривал из-под опущенных ресниц, как руки подтыкают одеяло, заворачивая меня в конверт. Мне было тепло и уютно, я блаженно жмурился, пытаясь не улыбнуться, но рот все равно растягивался в улыбке. Я ждал, когда же она начнет, но знал: до тех пор, пока она не убедится, что я надежно укутан, сказке не бывать.
Наконец, она начала:
– Жила была принцесса…
Я заворочался, подкладывая руки под голову.
– Умная, добрая и красивая. Как и все принцессы.
Я молчал, вникая в каждое слово.
– У принцессы было хобби: собирать редкие вещицы со всего света. В ее замке был настоящий музей необычных произведений искусства, музыкальных шкатулок, украшений. Но на каждый свой день рождения принцесса дарила себе нечто особенное – то, что нельзя купить, то, чего ни у кого другого нет… Она любила воплощать свои мечты в реальность.
– Она что – дарила подарки сама себе?
Я в недоумении повернулся на спину, выпутываясь из одеяла.
– Да, – не сразу ответила мама. – Принцесса была одинока, одна единственная в своем королевстве. У нее не было никого, чтобы дарить ей подарки.
Мне стало жаль принцессу: она была красива, умна, а у нее не было ни родителей, ни друзей, с которыми бы она играла и гуляла. Как же несправедлива жизнь, даже в сказках!
– И на свой двадцатый день рождения во сне она увидела прекрасный пятилистный цветок белой лилии, который пел дивную песню. Принцесса любила музыку – она красиво пела, играла на музыкальных инструментах…
Я вновь перебил рассказ, беспокойно ерзая в одеяле, тут же на меня накинутом:
– А на каких?
– На фортепиано, на гитаре и на барабанах.
Я одобрительно кивнул, а она продолжила.
– Этот цветок завладел воображением юной принцессы, и она во что бы то ни стало решила его найти. Она собралась в путь и отправилась на поиски поющей лилии. Долго бродила она по свету, у всех спрашивала про этот невиданный цветок, но все люди, встречавшиеся ей на пути, лишь качали головой: никто никогда не слышал о таком чуде.
Принцесса искала этот цветок везде, где только проходили людские тропы, спрашивала она и у зверей в лесу, и у птиц в райских садах, и у мышек на полях фермеров, и у рыб на дне глубоких озер, но никто и никогда не знал, что за чудесный цветок может петь дивные песни.
Настала ночь – одна из многочисленных ночей и дней, что провела принцесса в странствиях. Она не знала, сколько месяцев или лет прошло с тех пор, как она отправилась в путь. Она выбилась из сил, а цветок снился ей постоянно, и его песня не давала ей покоя. Принцесса без сил упала на траву посреди дремучего леса, заблудившись, отчаявшись найти дорогу, и горько заплакала… Она уснула в слезах, понимая, что никогда так и не найдет этот прекрасный цветок, который каждую ночь пел ей песни о любви и счастье. Даже волки, дети ночи, сверкая в тени сумрачного леса желтыми глазами, ходили кругами, но не тронули девушку.
Утро встретило ее алым рассветом – новое солнце вступило в очередной день, но принцессу ничего больше не радовало, она утратила надежду. Сердце ее похолодело, будто умерло, и она брела, куда глаза глядят, ничего вокруг не замечая. Она проходила леса и болота, бескрайние степи и широкие луга… В ее ушах звучал голос прекрасной пятилистной белой лилии, которую ей никогда не удастся найти.
Она сама не поняла, как очутилась в чудесном саду, она не знала, как ноги привели ее туда. Райские птицы порхали в кронах деревьев, с ветвей которых свисали спелые плоды, притягивая к земле, лесные зверьки устраивали игры в догонялки… Принцесса была голодна, но она не стала срывать фрукты с веток – она знала, этот сад чей-то, ей не нужно было чужое.
Полуденное солнце играло в зеленой яркой листве, прогревая воздух, и принцесса почти позабыла о печали. Сердце робко билось в груди. Она шагала по прекрасному саду, вдыхая ароматы травы и цветов, она разговаривала со зверьками: белочками, зайчиками, полевыми мышками…
Но произошло то, что принцесса не смела предположить и в своих самых смелых мечтах. Когда она оказалась в центре райского сада, она увидела ту самую лилию, что снилась ей все это время… Дыхание перехватило, и она, дрожа от радости, подбежала к цветку и сорвала его… Он должен принадлежать только ей, она так долго его искала… Вот он, вожделенный и долгожданный!
– И что было дальше?.. – мой голос нарушил тишину, мне было любопытно, но мама почему-то замолчала, она лишь задумчиво теребила подол платья.
Она взглянула на меня, а потом крепко обняла, и я прильнул к ней, ожидая продолжения истории о принцессе.
– …Но вдруг небо почернело, казалось, все солнца мира исчезли. Голос, нечеловеческий, грозный, словно громовые раскаты, прорезал воздух, и холод охватил тело принцессы. Страшный голос произнес: «Как ты посмела вторгнуться в мои владения, глупая девчонка?! Как ты посмела сорвать мою любимую лилию?! Теперь ты никогда не покинешь это место, ты навсегда останешься моей пленницей!»
От ужаса принцесса потеряла сознание, и лилия выпала из ее рук.
Она очнулась в комнате, по обстановке напоминавшей ее собственный замок, и она сначала подумала, что это всего лишь сон – однако вскоре принцесса поняла, что натворила. Ей было очень стыдно за проявленную дерзость, но она ничего не могла поделать… Комната, в которой ее поселил таинственный хозяин, оказалась золотой клеткой в башне чужого, незнакомого замка, дверь была заперта, на окнах – решетки.
День и ночь принцесса плакала от страха неизвестности, день и ночь томилась в неведении, все время она проводила в одиночестве. Когда она просыпалась, на столе оказывалась вкусная еда, а когда она засыпала, пустые тарелки исчезали, чтобы на следующий день наполниться вновь. Обладателя страшного и грозного голоса она ни разу не видела – он избегал ее.
Но кто-то же приносил ей еду, кто-то же заботился о том, чтобы она не умерла с голоду?..
Принцесса горевала не из-за собственной участи пленницы, она ощущала свою вину перед тем, кто так же, как и она, любил ту лилию, которую она хотела присвоить себе.
Однажды утром в ее окно залетела птичка. Принцесса тут же стала расспрашивать ее о таинственном обитателе замка, но птичка лишь говорила, что ей не разрешено даже близко подлетать к окну принцессы. Тогда принцесса, утверждая, что сожалеет о содеянном, взмолилась узнать хоть что-то… И тогда птичка поведала страшную тайну хозяина замка.
– Может, на сегодня хватит? – вдруг сказала мама, вопросительно глядя на меня.
Ее последняя фраза не вязалась с повествованием. Мне даже пришлось приложить усилие, чтобы вынырнуть из сказочного мира с принцессой и страшным голосом, заточившим ее в золотую клетку.
Я замотал головой, всем своим видом демонстрируя, что я вовсе не собираюсь спать, и сказка меня очень заинтересовала.
– Ну пожалуйста… Я ни за что не усну, так и не узнав, что стало с принцессой.
