Я сделал умоляющее выражение лица, и она поцеловала меня в лоб.
– Мой милый, это долгая история.
– Вот и хорошо, – пробормотал я, устраиваясь на другом боку, уткнувшись носом ей в плечо.
– …Хозяин замка оказался музыкантом, который всю свою долгую жизнь провел в одиночестве. Он построил свой замок сам, пятилистную белую лилию он научил петь силой своего мастерства. Мирские судьбы его не волновали – он был далек от обыкновенной суеты человеческих жизней. Люди не понимали его, и он тоже не старался их понимать. Он презирал их за нечуткость и дурной вкус, он презирал их за то, что…
Принцесса никак не могла понять, почему до сих пор не нашлась родственная душа, которая бы смогла понять гения-отшельника: он талантлив, умен и вероятно, хорош собой… Принцесса незамедлительно задала вопрос о внешности незнакомца, а птичка испуганно огляделась по сторонам. Видя блеск в глазах юной принцессы, она ответила: «Он никогда не сможет быть таким, как все люди. Все, кто когда-либо видел его, умирали от ужаса. Вы единственная, кто остался в живых после встречи с ним… Потому что вы не видели его».
Едва успела птичка договорить, как за дверью комнаты принцессы послышался рык – и стены сотрясались от страшного звука. Птичка поспешно улетела… Но в этом вопле была не только ярость – нем были боль и отчаяние.
Принцесса испугалась, но сразу же поняла, что незнакомец не причинит ей вреда. Кем бы ни был этот таинственный обитатель замка, он не обидит ее. Если бы он хотел, он бы давно это сделал… Если она сама не станет его провоцировать.
У нее появился план: притвориться спящей и посмотреть, кто приносит ей еду – что поделать, такова любопытная женская природа. Той же ночью, когда дверь в комнату приоткрылась, принцесса не могла различить ничьих шагов, не могла разглядеть ничего, кроме полнейшей темноты. Она изумленно села на кровати – и в тот же миг что-то всколыхнуло воздух, будто ветром, черная тень прошмыгнула в дверной проем, и створки вновь закрылись на замок.
Ночной посетитель не проронил ни слова, но принцесса знала, что это был хозяин замка.
На следующую ночь принцесса вновь была намерена подкараулить незнакомца, притворившись спящей, но на утро вдруг обнаружила, что дверь в комнату не заперта. Она отправилась бродить по коридорам, ей нравилось все в его доме, она не считала минуты и часы прогулки – и даже не вспоминала, что существует мир за стенами замка, и не думала о побеге. Потом она оказалась в библиотеке.
Принцесса любила читать, она решила набрать себе в комнату книг. На большом дубовом столе лежали старинные манускрипты и трактаты, и принцесса знала их язык.
В них говорилось о проклятии, которое постигло хозяина замка. Он был уродливым чудовищем, сотворенным создателем для сияющей звезды, центра вселенной, творцом без человеческого облика, но с человеческой душой. До конца своих дней он вынужден влачить свое существование в одиночестве… Так вот о чем говорила птичка!
Чьи-то сильные руки схватили ее и выволокли из библиотеки, страшный голос кричал на нее, ругал, что она посмела покинуть башню, тряс как тряпичную куклу, но она смотрела широко распахнутыми глазами на…
– Чудовище? Оно было страшное? – прошептал я, инстинктивно прижимаясь к маме ближе.
Мне казалось, что все тени вселенной сейчас окружили нас в комнате, и тусклый свет ночника не рассеивал сгустившийся мрак.
– Нет, милый, она не видела чудовище…
– Как это?
Но она лишь вздохнула, обняв меня крепче, продолжив:
– …Принцесса не видела ничего – они стояли в темноте, и тень скрывала того, кто находился перед ней. Она могла видеть только его янтарные глаза. И это спасло ее тогда.
Он вновь запер ее в комнате в башне, тщательно замкнув все замки, а она упала на кровать и разрыдалась. Она не могла поверить в его жестокую участь, в проклятье, которое невозможно разрушить.
Но чудовище не знало, что принцесса прочла книгу.
– Мам…
Мне показалось, что она плачет, и я испуганно приподнялся на локтях, чтобы заглянуть ей в глаза, но когда она на меня посмотрела, в глазах не было слез.
Но она была печальна – как та несчастная принцесса из сказки.
– Мам, она так и осталась жить в замке с чудовищем? Почему она не сбежала? – спросил я после паузы.
– А зачем ей бежать?
– Ну, как же… – я недоумевал, почему она не понимает – это же так очевидно. – Это же чудовище. Как можно знать, что рядом где-то бродит чудовище, да еще и держит тебя взаперти, и при этом спокойно ходить в библиотеку?
Она тихо рассмеялась, погладив меня по плечу.
– Он же не обижал ее… Она сама во всем виновата, она хотела украсть у него лилию. Разве не так?
Я мрачно кивнул, все еще ничего не понимая.
– Но зачем он держал ее у себя? Он мог ее сожрать, сварить, я не знаю… Зачем ему она?
Мама теперь не скрывала снисходительного, но доброго смеха. Прислонившись лбом к моему лбу, она сказала:
– Мой сладкий, он просто полюбил ее.
– Полюбил? – я удивленно ахнул. – Разве чудовища могут любить?
– Еще как могут… Они любят намного сильнее людей, они вкладывают в это чувство все, что у них только есть, потому что знают, что эта любовь – все, что у них есть, одна и на всю жизнь.
Я недоверчиво хмыкнул, но не спешил высвобождаться из ее объятий.
– Но погоди, неужели он думает, что она тоже сможет его полюбить? Он же…
Она как-то странно на меня посмотрела – прямо в глаза, – но я лишь недоуменно завертелся в одеяле.
– Что «он»?
– Чудовище.
Ее взгляд упал куда-то на мои согнутые под одеялом коленки. Когда она вновь на меня посмотрела, меня охватило чувство, что я сказал что-то не так.
– А что – чудовище, по-твоему, нельзя полюбить?
Но я же сказал правду! Чудовище нельзя полюбить – и все это знают! Чудовище – это чудовище, и ничего с этим не поделаешь…
Мне стало не по себе под пристальным взглядом мамы, но я до сих пор не вникал в эту странную мысль о любви.
Когда она заговорила вновь, ее голос смягчился:
– Виктор, когда ты вырастешь, ты поймешь… Есть вещи, которые нельзя оценивать только по их внешнему виду – по оболочке, в которую они заключены. Нельзя смотреть на обертку, но не видеть содержимое.
Я хотел было сказать что-то в собственное оправдание, но она не дала мне возразить.
– Тебе интересно узнать, что было дальше?
Я медленно кивнул – мне, действительно, было интересно, но я уже не был уверен, что все до конца понимаю. Уж какая-то странная сказка…
Я позволил закутать себя в одеяло и умиротворенно закрыл глаза, ощущая руки, обнимающие меня за плечи.
– …Чудовище следило за тем, чтобы принцесса больше не выходила из комнаты. Она должна была думать, что его нет поблизости, и иногда ей казалось, что его действительно нет – и это всего лишь бесконечный сон.
Белая лилия уже не пела ей во сне. Жизнь словно покинула принцессу, потому что она чувствовала себя одинокой… без него.
Если бы принцесса успела прочитать те древние письмена до конца, прежде чем чудовище застало ее в библиотеке, она бы узнала, что проклятие можно снять… Но она не могла этого знать – она и так знала больше, чем ей полагалось.
Дни тянулись бесконечно долго, а ночи – еще дольше. Принцесса, как могла, старалась не засыпать, чтобы хотя бы краем глаза увидеть крадущуюся к ней в ночи тень, чтобы хоть раз ощутить приятное дуновение ветерка от черного плаща… Но она не помнила, как погружалась в сон, и просыпаясь, она видела на прикроватной тумбочке свежий завтрак.
В одну ночь хитрая принцесса решила лечь спать прямо у двери, ожидая, что как только хозяин замка появится у нее в комнате, она сразу же проснется и заговорит с ним. Она всего лишь хотела попросить прощения за свое поведение – и больше ничего.
Все вышло так, как она и предполагала: он никак не ожидал, что, зайдя в комнату бесшумной тенью, запнется о храпящую принцессу. Не успел он ничего сообразить, как она, проснулась и заговорила с ним. Она очень старалась не спугнуть и не разозлить его. Она просила хотя бы изредка выпускать ее из комнаты и обещала, что не будет пытаться сбежать.
Удача была определенно на ее стороне: спустя неделю чудовище уже иногда отворяло дверь комнаты, потом он начал заходить к ней и приносил книги, чуть позже они уже начали говорить об этих книгах. Принцессе нравилось с ним общаться, он уже не избегал ее – ей даже иногда казалось, что он улыбается на ее остроумные шутки. Как и прежде, принцесса не могла его видеть – его всегда скрывала тень.
И она ни разу не вспомнила, что он чудовище.
Пролетали дни, месяцы… Райский сад уже отцвел, и яркие листья пожелтели, затем опали, землю накрывало белое покрывало, и оно сошло со временем. Весна распускала первые почки на обновленных деревьях в саду, принцесса смотрела в окно. Она не мечтала вновь увидеть весеннее солнце – она была готова обвенчаться с тьмой, лишь бы… Лишь бы остаться с ним.
Она думала, что давно наскучила ему – иногда ей казалось, что он с радостью вышвырнул бы ее из своего замка, но слово, данное когда-то тем летним днем в саду, держало его. Она чувствовала, как он иногда напряжен, разговаривая с ней, и ему хочется поскорее сбежать, лишь бы не видеть ее… Ей было обидно, что она его совсем не интересует.
Однажды за ужином – а они каждый вечер ужинали вместе, и их разделял длинный и мрачный обеденный стол, – принцесса попросила его спеть ей. Она знала, что голос, который она полюбила, голос пятилистной белой лилии, что пела ей во сне, был его голосом.
Он отказался. Он объяснил это тем, что просто не в настроении, и потом как-нибудь, в другой раз, он обязательно ей споет, но принцесса поняла, что он лжет.
Принцесса думала, что он просто ее не любит.
Она, задыхаясь от душивших ее слез, говорила ему все, о чем размышляла темными ночами, томясь в одиночестве в своей башне… Она кричала, что нельзя постоянно жить так, как живет он, боясь света только потому, что свет иногда обжигает.
Она призналась ему в любви, а он так и стоял напротив, не проронив ни слова.
«Нет, вы не можете любить меня», – наконец пробормотал он.
Он словно не слышал ее. Он смотрел на нее, она умоляла его позволить остаться с ним.
Вдруг он резко приблизился к ней, схватил за плечи, и его янтарные глаза горели, но она не испугалась. Он хотел напугать ее, но принцесса не боялась чудовища.
«Сейчас я докажу тебе, что ты лжешь сама себе», – прошептал он и вышел на свет.
– Ой, – вырвалось у меня, и я понял, что крепко вцепился в одеяло, ожидая финала истории.
Ноги непроизвольно дернулись в попытке сбежать, но в объятиях мамы мне были не страшны никакие чудовища.
В ответ на мой немой вопрос, она лишь мягко улыбнулась.
– …Принцесса, как и прежде, не видела в нем чудовища. Все, что мы себе напридумывали – правду и неправду – хранится у нас в голове. Зрение избирательно, и мы видим то, что хотим видеть. Принцесса не хотела видеть в нем чудовища – и она не видела… Нужно лишь только захотеть.
– Но проклятье теперь снято? Принцесса полюбила чудовище – он стал человеком?
Мама вздохнула, упираясь носом куда-то мне в макушку.
– Не все ли равно? Она любит его и такого… Нет, проклятие не исчезло, и он так и остался… чудовищем. Но для нее он был самым прекрасным человеком на свете, потому что, когда любишь, не замечаешь ничего, кроме того, что хочешь замечать, – она на мгновение замолчала, подбирая слова. – Да, Виктор, не всегда сказки бывают с очевидным финалом – и не обязательно с чудесами. Разве мало того, что они встретились и были счастливы?
24. Болеть плохо
Я проснулся в холодном поту от звонка будильника. Светящийся прямоугольник телефона надрывался на противоположной стороне кровати, я тянул руку на ощупь. Тело не слушалось, я пытался выковырять телефон из-под простыней – только чтобы он заткнулся.
Наконец, я выключил будильник, отшвырнул устройство в сторону – и оно вновь потерялось где-то в одеяле.
Сон прошел, но неестественная тяжесть осталась, было трудно дышать и сглатывать, горло распухло. Голова раскалывалась, кости ломило, и я лишь застонал, уткнувшись носом во влажную подушку. Я подтянул колени к груди, накрывшись одеялом, было то холодно, то жарко.
Вчера на ночь я выпил виски – но не помнил сколько. Сейчас я чувствовал себя паршиво – и вовсе не от похмелья.
«Болеть плохо», – мысленно заключил я, закашлявшись.
В мой первый год бродяжничества в Вене я перепробовал, кажется, все варианты ночевки – от бараков и заброшенных зданий до картонной коробки. Я застудил себе все, что можно, я провел в бреду около недели, которая казалась вечностью, настоящим путешествием в ад – из девяти кругов, как у Данте. Я искренне думал, что сдохну и не переживу зиму… Только спустя пару лет я узнал, что это у этого прихода с просмотром мультиков было название – пневмония, и что по одиночке бродяги выживают намного реже, чем группами – потому что теплое тело рядом хоть как-то греет.
Я не запоминал имен и кличек, меня редко использовали в качестве теплого тела, но я за год выучил, где и с какой частотой для бездомных организуют ночлежки и обеды, и где можно погреться у горящей бочки, на которой кто-то жарит вонючую крысу.
Страшные истории про людоедство я только слышал. При мне ни разу никого не съели – только били или имели. Я бегал быстро, даже когда мочевой пузырь был переполнен, а от холода испражняться было больно.
Были моменты, когда я жалел, что сбежал – и кусал кулаки, чтобы не орать от отчаяния, подступающего от пустого желудка к горлу фантомной рвотой. Я сбежал, потому что не мог выносить издевательства подростков-хулиганов, чаще – над беззащитной мелюзгой, реже – надо мной; я не понимал странную логику воспитателей, отказывающихся делать из детей полноценных людей, а не агрессивных, но покорных зомби.
Им было нужно, чтобы мы по расписанию ходили на прогулки и доедали обед до последней крошки, чтобы притихали по команде, как дрессированные псы – и при необходимости срывались с цепи, чтобы потом получать по хребту.
Нас не мучили и не били, до нас просто никому не было дела. Мы были предоставлены сами себе.
Когда дети болели, их не любили и воспитатели – за то, что доставляют неудобство, и дети – потому что мешают спать, кашляя по ночам. Про тех, кого отправляли в лазарет – когда они были совсем плохи, – говорили, что они не вернутся – и рассказывали жуткие истории про вырезание аппендицита прямо в кабинете нашей медсестры. Я боялся, что у меня воспалится аппендицит – потому что верил, что вырезают не его, а половину кишок и что-нибудь еще в придачу.
Я мечтал, что сбегу, с тех пор как себя помню. Я не тешил себя надеждой, что меня усыновят – потому что каждый день нам твердили: «Да кому ты нужен, сопливый засранец? От тебя даже собственная мать отказалась». Я мечтал, что как только покину территорию приюта, то вмиг стану свободным – и буду сам себе хозяин.
Я был наивен. Кажется, самым сложным во взрослой жизни для меня было вовсе не отбиваться от уличных хулиганов и прятаться от полиции и социальных служб, а нести за себя ответственность.
Я не хотел никуда идти, я продолжал таращиться в темный потолок. За окнами тусклое небо уже начинало проясняться, но я не мог этого видеть – плотные шторы скрывали от меня утренний свет. Я с разочарованием осознал, что наигрался – и вовсе не горел желанием возвращаться в офис.
Я не без труда набрал рабочий номер и, прислонив трубку к уху, слушал длинные и резкие гудки. Позвонить на ресепшен было проще, чем искать чьи-то контакты и писать в чаты.
Офисный планктон с упоением обсуждал сплетни, сериалы, футбол и любовные приключения, они подражали авторитетам, ненавидели друг друга и в то же время скалились в приветственной улыбке. Я держался обособленно, лишь изредка перебрасывался на кухне фразами с Риделем, дававшим мне рекомендации о каждом блюде из вендингового аппарата, а Фрай сочувственно вздохнул, когда однажды меня обозвали сатанистом – потому что его тоже обзывали сатанистом.
Секретарша Кэти, к счастью, оставила меня в покое.
Я мучился от жажды, но не смог заставить себя встать с кровати. Меня начало затягивать в сон.
– Дизайн-студия Марты Томпсон, доброе утро.
– Кэти, привет, это Виктор.
– Виктор!
– Я заболел, я сегодня не приду.
– А что случилось?
Встревоженный голос полоснул по перепонкам, я отстранил телефон от уха.
– Завтра я буду в порядке, так что пусть не обнадеживаются…
Горло першило, будто я наелся острого речного песка. Я сглотнул.
– Давай я приеду к тебе?
– Нет, не стоит. Спасибо. До завтра, Кэти, – поспешил ответить я и положил трубку.
Вовсе незачем ей приезжать, да и зрелище я представляю жалкое.
Почему я не могу управлять предметами силой мысли? Я обреченно вздохнул, закрыл глаза, готовый на все ради глотка воды. Я надеялся, что смогу уснуть снова, и тогда жажда отступит. Я проваливался в забытье, но просыпался от боли в горле и надоедливого кашля.
В комнате было темно, я не знал, сколько прошло времени с тех пор, как прозвенел будильник. Казалось, прошла уже неделя, как я кровати, не в силах встать и даже дойти до туалета. Я отбрасывал влажные простыни, безуспешно пытаясь лечь удобно, так, чтобы ничего не болело и не ныло.
Почему-то хотелось плакать, я сжимал зубы до боли в челюсти, во рту был соленый привкус крови с искусанных губ.
В странных видениях моя персона и черная тень смешались, я видел его желтыми глазами сквозь мрак, я мог слышать то, что не дано услышать другим… Потом я возвращался в комнату, на кровать, весь мокрый от пота, без сил, чтобы встать.
Почему-то вдруг вспомнился встреченный накануне Кафцефони, он вел себя так, словно ничего не произошло. Музыканты, очевидно, ничего не заподозрили, по их версии я просто ушел раньше обычного в гримерку, а потом незаметно покинул клуб и отправился домой – чтобы никто не видел моего разбитого лица. Никто не мог знать, что случилось тогда – даже Бафомет, видевший мистера Маску.
Неужели они не почуяли подвох, не заметили странности? Если Бафомет не узнал в моем желтоглазом незнакомце скрипичного вора, значит, это был кто-то другой?
Быть такого не может! Мистер Маска – единственный претендент на роль злодея, готового любой ценой заполучить скрипку.
Я до сих пор понятия не имел, как объясню исчезновение инструмента.
Перевернувшись на живот, я слабо стукнул кулаком в подушку. Мне хотелось стащить с себя футболку, прилипшую к телу, но я сперва лишь раздраженно дернулся в простынях. Спустя какое-то время я, все же, отшвырнул футболку в сторону и закрыл голову руками.
Я свернулся в позе эмбриона, чтобы сохранить тепло, у меня не было сил натянуть одеяло.
– Мама… – почему-то сквозь дрему пробормотал я. – Пожалуйста.
25. Концерт завтра
К вечеру мне стало лучше. Когда я умылся, из зеркала над раковиной на меня смотрел все тот же заморыш с зеленым лицом, и я показал ему жест из кулака и пальца. Настоящий детеныш енота и пруд – но он, в отличие от меня, подружился со своим отражением.
Я сидел на унитазе, голый, без футболки, спустив штаны до пола, и тер лицо руками, чтобы перестать клевать носом, глаза слипались, я жалел, что встал с кровати. Ничего не хотелось делать.
Когда я натянул джинсы и поплелся на кухню, на столе я обнаружил не только купленные шоколадки, но и коробки с готовой едой – которые подразумевалось убрать в холодильник. Контейнеры с печальным содержимым отправились в помойное ведро.
Я включил чайник и сел на табурет. Преодолевая желание упасть тяжелой головой на столешницу, я рассматривал руки, лежащие на коленях, слушал мерное бульканье закипающей воды. Шрам на правом запястье, доходящий чуть ли не до середины ладони, почти незаметен…
Заколдованная скрипка Архитектора! Чушь.
Чайник закипел, исторгая из носа горячий пар. Я поднялся, начал бездумно наливать воду в кружку. Я понял, что что-то не так, когда рука самопроизвольно отдернулась от кипятка, уже выливающегося из кружки на стол.
Я с грохотом стукнул чайником о столешницу, бросился к раковине, сунул пальцы под струю холодной воды. Меня вновь клонило в сон, я облокотился бедром на рабочую поверхность стойки, чтобы не повалиться на пол. Задумчиво болтая рукой и забрызгивая все вокруг, я впал в транс, уставившись куда-то перед собой. Ледяная вода успокаивала, и я продолжал держать руки под краном…
Когда моя голова очутилась под струей, я вдруг очнулся, судорожно хватая ртом воздух. Не понимая, что происходит, я отпрянул.
Я, наконец, проснулся.
Будто сквозь плотные стены доносился звук телефона. Я схватил кухонное полотенце и отправился в комнату.
Я смотрел на экран, вытирая волосы: это был Бафомет. Вода стекала по позвоночнику в штаны, я взял трубку.
– Привет, Виктор, – беззаботно поприветствовал меня он. – Что-то ты совсем обнаглел, тебе не кажется?
Я растерялся.
– В чем дело?
Мет рассмеялся.
– Концерт завтра, а ты ни разу на репетицию не пришел. Неужели у австрийского графа так много дел, что он забыл про нас?
– Концерт? Какой концерт?
Я ничего не соображал.
– Мет?.. – растерянно позвал я.
– Дубина, я же тебе говорил, фестиваль перенесли на завтра. Неужели забыл? Ты странный в последнее время… Приходи пораньше, чтобы успеть – все обсудим. Хотя бы скрипку не забудь.
Я не успел возразить, он уже повесил трубку.
Как я смогу петь в таком состоянии? И скрипка… Нужно было сказать ему все сейчас! Я обреченно вздохнул и швырнул телефон на кровать. Потом я продолжил вытираться.
С демонами я год – с прошлой осени. Я пытался найти себе занятие в Нью-Йорке, связанное с музыкой, я пробовал себя в разных музыкальных жанрах – пытаясь угодить тем, кто слушал меня в спикизи-барах Манхэттена и подвальчиках Куинса и Бруклина, – но реагировали больше на внешность и подачу, а не на сложность и мастерство. Эксперименты никому были не нужны, меня просили избегать академического занудства, петь мягче, выглядеть «слаще», а я, наоборот, хотел развиваться в экстрим-вокале… В музыкальных группах, исполнявших метал, устраивавших слэм на концертах, я не приживался – для них я был слишком спокойным и меланхоличным.
До тех пор, пока не познакомился с демонами.
Я застегивал чехол гитары у барного прилавка и уже собирался пойти на выход из ночного клуба, как обычно, даже не подходя к менеджеру, чтобы забрать смехотворный заработок за смену, но ко мне подошел мужчина в клетчатом пиджаке.
– А что-нибудь пожестче ты умеешь?
Я поднял на него взгляд, я даже не старался улыбнуться. На его лице с козлиной бородкой было заинтересованное выражение.
– Умею, – отозвался я.
– Я Кафц.
Он протянул руку, я пожал его ладонь.
– Виктор.
– Я знаю.
Я предположил, что он предложит мне работу в очередном клубе или баре, я ждал, когда он продолжит.
– Нам нужен вокалист, у тебя особенный голос.
Особенный, ага.
– Как бензопила, – не сдержался я.
Кафц – я тогда не подал вида, что меня удивило его имя, очевидно, не настоящее, – был странным – я ощутил это нутром, однако у меня, вопреки предчувствию, не было намерения бежать.
– Типа того, – рассмеялся он. – Ангел и демон и весенний кот. А свою музыку пишешь?
Гитара была уже на плече, я кивнул. На следующий день я пришел в Гуд-Рум, меня встретил мужчина по имени Бафомет, он, как и Кафц, разговаривал со мной, словно знал меня – по-свойски и дружелюбно.
Мне впервые не нужно было ничего доказывать, я не старался казаться лучше – чтобы понравиться. Они просто сказали, что я – тот, кого они давно искали.
Мне было легко с ними, все шестеро были придурками – особенно Кафцефони и Бафомет. Они с энтузиазмом разучили мои музыкальные сочинения, они подсказали мне идею с маской – заметив, что я слишком сильно реагирую на внимание, обращенное на меня.
Они сказали, что с маской все будет иначе – потому что в маске я могу быть кем-то другим… И что ощущение, что я торгую собой, пройдет.
Оно не проходило – но демонам я об этом не говорил.
Я бросил полотенце на пол и лег на кровать, уставившись в потолок. Нужно было встать и поесть что-нибудь, но апатия вновь опутала щупальцами бессилия.
Мне по-прежнему казалось, что что-то не так. От меня нет новостей уже столько времени, а Мет разговаривал со мной, будто мы виделись вчера…
Я закашлялся и перевернулся на бок, натягивая скомканное одеяло. Телефон впился мне куда-то под ребра, я вытащил его, отшвырнул в сторону, не глядя, и закрыл глаза, мечтая провалиться в сон. Пускай он будет мучительно сладким, как те самые сны; пусть он будет ужасным, и на меня нападут все монстры вселенной…
Мне плевать.
Как я устал от всего этого. Как я устал.
26. Я солгал
Кто-то проколол мне все четыре колеса, и пришлось добираться до клуба на метро. На работу я вновь не пошел, я без сожаления устроил себе очередной выходной, прекрасно понимая, что миссис Томпсон такое терпеть не станет. Я мрачно смотрел себе под ноги, пробираясь сквозь поток людей, входящих в нью-йоркскую подземку станции Тридцатой авеню.
Сперва мне пришлось вернуться со стоянки домой, чтобы взять пальто. От гула поездов с непривычки закладывало уши, кажется, я был в метро очень давно, будто в прошлой жизни. Бескомпромиссный монстр-поезд, циркулирующие по тоннелям потоки воздуха, опережающие состав, предсказуемая смена декораций…
Метрополитен был таким же грязным, как прежде. На линии белел бытовой мусор, нередко, даже в дневное время, по переходу от угла к углу пробегали крысы, абсолютно не смущаясь людского потока.
В подземке царит хаос и одновременное равнодушие. В одно и то же время каждый день пассажиры ожидают поезд на платформе, заходят в вагон, занимают одно и то же место, не проявляя ни малейшего интереса ни к чему вокруг, уставившись в телефон, планшет или компьютер, столкнуться взглядом с незнакомцем для них смерти подобно.
Я бы предпочел, чтобы на меня никто не таращился.
Я признался себе, что мне неуютно – и я постоянно жду подвоха, от каждого вскользь касающегося взгляда хочется провалиться сквозь землю, хочется выскочить из вагона, никогда больше не возвращаться в скопление людей. В отражении в стекле вагона – будто незнакомое лицо, каждый переход между станциями – продвижение в толпе, ощущение себя самозванцем, которого видно издалека, и вот-вот кто-нибудь закричит и станет тыкать в меня пальцем.
Я давно уже не ворую кошельки, я давно уже не лохматый подросток в заношенной толстовке и дырявых кроссовках, пробравшийся в подземку, чтобы погреться.
Я поднимался на эскалаторе наверх и недоумевал, что со мной. Ожидание на светофоре Нассо-авеню, как и путь до Гуд-Рума, я провел в экзистенциальных мыслях. Несколько минут спустя я уже входил в клуб, здороваясь со всеми, кто попадался на пути.
Как только я оказался на своем месте, я забыл о неприятностях. С работой у миссис Томпсон пора завязывать – офисы это не мое.
Демоны уже репетировали в зале, художник по свету невпопад запускал аппаратуру, тестируя прожекторы и стробоскопы, Кафцефони с Белиалом кивнули мне со сцены. У Мефистофеля я поинтересовался, какой на сегодня план.
– Хорошо, что в этот раз ты пришел раньше. Мы хотя бы успеем тебя предупредить… – начал он.
Однако Кафцефони его перебил:
– Не слушай его. Изменения в трек-листе не должны тебя испугать, не так ли? Сегодня надо спалить это место к чертовой матери!
Я поморщился.
– Лицо попроще! Фигура речи.
Фестиваль был некоммерческий, фантасмагоричный и андеграундный, демоны, играющие металкор, должны были его открывать. За всеми организационными разговорами мне так и не удалось найти момент, чтобы поведать Бафомету о странных событиях, вынудивших отдать скрипку черному желтоглазому монстру.
– Виктор, ты ничего не забыл? Мы ждем объяснений.
Они знают?!
– О чем это вы?
Я невинно хлопал глазами, вмиг вся решительность и намерение исчезли. Мы стояли у сцены в общем зале, демоны смотрели на меня внимательно, я скрестил руки на груди.
– Когда я тебя встретил, ты лишь отмахнулся и сказал, что расскажешь все потом. Так вот, «потом» наступило. Рассказывай.
Он говорит не о скрипке… Когда я его встретил? Что я пообещал рассказать?
– Когда?
Я пожал плечами. Странно как… Пусть сами скажут.
– Ты издеваешься?
Скривившись от нарочитой обиды, Бафомет прислонил виолончель к стулу и сделал шаг ко мне.
Я молчал.
– Ну, позавчера, Виктор, позавчера – ты еще прошел мимо меня в сторону гримерки, а я хотел тебя напугать, я выпрыгнул из темноты, но ты меня заметил и обернулся. Вспоминается?
Не было такого. Позавчера я был дома, после магазина я никуда не ходил.
– Я понял: это розыгрыш какой-то, да? Я купился, вы победили, – я попытался улыбнуться, но их недоуменные лица противоречили догадке. – Да не было такого! Меня позавчера не было здесь, Кафц, ты же помнишь, позавчера мы с тобой встретились в магазине, и я сказал, что…
– Да, я помню. Но это было после, уже поздно вечером…
– Что было? Мет, я не понимаю, о чем вы говорите!
