Страница 2 из 2
Богдана всегда хвалили за скорость и реакцию. Тренер, правда, считал, что это мешает правильно отрабатывать движения. Это звучало как упрёк, и было обидно. Спортом Богдан начал заниматься с раннего детства. В пять лет папа-Ваня привёл его в лёгкую атлетику, к своему старому другу, с которым они вместе тренировались в школе и институте. После нескольких занятий тот сразу сказал, что у парня есть способности, но их надо развивать.
– Понимаешь, Вань, взрывной он, – сжав кулаки и стукнув себя в грудь от досады, сказал тренер. – На эстафете забыл передать палочку. Говорит, думал, что можно ещё раз пробежать. Его и свои не догнали, и чужие. Только на втором круге остановили. Представляешь? Парень – огонь! Но надо работать.
Отец был не против. Однако уже через год Богдан попросился в спортивную гимнастику, потому что увидел, как во дворе старшеклассники показывали на турнике склёпку и выход силой. На перемене он тайком выскользнул из школы и попробовал повторить, однако ничего не получилось. Это его обескуражило, потому что старшие ребята, не напрягаясь, легко и непринуждённо взлетали над перекладиной, а он, хотя и подтягивался уже десять раз, никак не мог преодолеть эту преграду – дёргался, как рыба на крючке, и не мог понять, что делать.
– Иван Иванович, вы точно хотите в гимнастику? – спросил его невысокий, крепкий тренер в спортзале. – Он же легкоатлет, – делая акцент на букве «а», произнёс обладатель широких плеч и вопросительно поднял брови, как бы намекая, что суетиться не стоит. Но папа-Ваня был другого мнения.
– Согласен в общем. Однако в частности… вы ведь сами знаете, что делать нелюбимую работу – это насилие. В беге ничего не получится, потому что он будет думать о гимнастике.
– Да, бывает и такое. Но и здесь так же: время потратит, а выхлопа никакого не получится и бегать зря бросил. Говорят, у него там хорошие результаты, – слабо постарался возразить тренер.
– Да, хорошие. Но давайте попробуем. Мы ведь ничего не теряем, правда? – с искренней улыбкой настоял папа-Ваня. И у него это получилось. Гимнаст пожал плечами, пробормотал «Ну ладно…» и с кислой миной протянул руку. За два года в гимнастике Богдан добился большего, чем планировал тренер. При этом после занятий он ещё занимался акробатикой с другой группой, потому что мама-Таня не успевала в это время забрать его из спортзала. Тренер по акробатике была женщиной строгой, но не возражала, понимая их проблемы.
В начале четвёртого класса родителей вызвали в школу, потому что Богдан впервые в жизни серьёзно подрался. Он и раньше был вспыльчивым, не давал в обиду себя и друзей, но у малышей всё обычно кончалось «песочницей», как они называли это в семье: дети либо кидались песком, либо игрушками, а в школе – учебниками и сменкой. Иногда толкались. Да, они с матерью предполагали, что рано или поздно такое случится, но не думали, что так быстро. Одиннадцать лет, по их мнению, было рановато…
– Ну что ты хочешь, Танюша, он же мальчик! – пытался успокоить папа-Ваня нервничавшую жену после школы. Там им для начала прочитали «моральную лекцию» и лишь через полчаса сообщили суть: восьмиклассники дежурили на этаже и следили за порядком, а четвероклассники устроили на перемене игру в футбол, пинали резинку по паркету и не слушались. Естественно, старшие стали гоняться за младшими. Как всегда, отловили всех, кроме Богдана. К тому же он ещё издевался над ними, обзывая обидными словами, которые с лёгкостью впитывал во дворе и на тренировках от старших товарищей. Как любому мальчишке, это казалось ему признаком силы и крутизны. Однако в школе нашёлся один хитрец, который поймал его «на слабо». Сказал, мол, давай бороться. Бегать все умеют, а ты побори меня.
Этот старшеклассник оказался спортсменом со стажем. Он занимался самбо и, конечно, повалил маленького четвероклассника на лопатки за две секунды. На этом бы всё и закончилось, но Богдан не смог стерпеть такого унижения и со злости плюнул ему в лицо, потому что не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Самбист опешил и от неожиданности на мгновение ослабил хватку. Этого делать не стоило, потому что дальше последовал удар в нос. Бедолагу отвезли в травмпункт, а Богдан всё это время сидел в классе под присмотром классной руководительницы. При этом он умудрился нагрубить даже завучу и ещё одной учительнице, которые пытались отругать его за плохое поведение.
– Да, история, конечно, сложная… – задумчиво протянул Иван Иванович. – Но что делать дальше? – осторожно спросил он, предполагая услышать мысли завуча первым.
– Это вы мне скажите, как вы вырастили такого сына, который наносит тяжкие увечья школьникам и не уважает старших! Он же… Он же… хамит неприкрыто! Вы его воспитали, вот вы его и накажите! – воскликнула в праведном гневе завуч. Это была тучная женщина бальзаковского возраста, дряблые щёки которой смешно вздрагивали при каждом слове, а в глазах вспыхивал фейерверк искреннего негодования. Так что порка ремнём с последующей постановкой в угол на гречку должны были показаться единственным правильным наказанием, которое она признала бы в этом случае.
– То есть, выбор за нами? – уточнил папа-Ваня, и получив кивок в знак согласия, с облегчением вздохнул. – Хорошо. Тогда мы пойдём. Дома решим и вам обязательно сообщим. А где Богдан? В классе?
Не успев сменить самодержавно-престольное выражение лица на подобающее данной ситуации возмущение, завуч снова кивнула и только потом поняла, что ей ничего не сказали о самом наказании. Но было уже поздно. Иван Иванович пропустил жену вперёд и, попрощавшись, закрыл за собой дверь.
До дома все ехали молча. Уже в квартире, сев на кухне за стол, он усадил сына на стул и спокойно спросил:
– Сколько раз ты его ударил?
От неожиданности Богдан открыл рот. Мама уронила в раковину чашку. Раздался звук разбитой керамики.
– Что ты… – начала она было гневным тоном, обращаясь к мужу, но осеклась увидев его жёсткий взгляд.
– Танюш, у тебя, кажется, кружка упала. Это – к счастью. Посуда всегда бьётся к счастью, – затем улыбка исчезла с лица папы-Вани, и он снова повернулся к Богдану. – Итак, сколько?
– Три…
– А в глаз?
– Один. Промахнулся, – ничего не понимая, отвечал Богдан.
– Плохо. Бить надо всегда один раз. Запомни это! Второе, бить надо первым. Тоже всегда. И третье, делать это надо только в одном случае, – он сделал паузу, чтобы до Богдана дошло. – Только когда тебе угрожает смерть. Понял?
– Нет, – честно признался Богдан. – Он же меня обманул! И ещё на пол бросил. Больно. Всей спиной. Они все смеялись! Почему…
– Стоп! – резко оборвал отец. Таким суровым папу-Ваню Богдан ещё не видел. – Давай договоримся, если можно уйти в сторону, уходишь. Если можно не драться, не дерёшься.
– Даже если бить будут? – хмуро спросил сын.
– Не будут. Больше не будут. Поверь. Завтра объясню. Сейчас давай сначала решим это. Итак, чтобы у нас больше не было проблем в школе, драться ты там больше не будешь. Хорошо?
– А за школой можно? – не сдавался юный возмутитель спокойствия.
– Тоже нельзя!
– А где можно?
– Нигде!
– Ну как же так – нигде и никогда?
– Да! – папа-Ваня откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, несколько секунд молчал, что-то обдумывая. – Первое, драться можно, когда научишься сдерживаться и не грубить старшим… даже если они не правы. А второе… второе – вот! – произнёс он с улыбкой и взял с подоконника коробку с сахаром. Достав кубик, он оттянул средний палец и с силой ударил по нему.
– Ой! – вздрогнула мама-Таня от громкого звука и быстро обернулась. Перед ней сидели Богдан с вытянутым лицом и муж, который пытался смести ладонью кусочки разлетевшегося по всему столу сахара. – Что это? – нахмурившись, спросила она.
– Да так, ничего, – проворчал папа-Ваня. – Лычку отпустил.
– Ух, напугал. Я думала, что-то упало. В детство впал? Возьми, подмети, пока по всему дому не разнесли, – она протянула ему совок и веник.
– Сейчас… Ну что, договорились? Как научишься разбивать, вот тогда и можешь драться. По рукам? – спросил он сына, который, не отрываясь смотрел на стол.
– Да, – кивнул Богдан.
– Ладно, иди, делай уроки. Завтра сходим кое-куда. Там всё поймёшь. Всё, иди, дай убрать. Видишь, как разлетелось.
Богдан был настолько поражён увиденным, что долго сидел в комнате и пытался стучать по столу пальцем. Дождавшись, когда родители ушли к себе в комнату, он прокрался на кухню и стащил с подоконника открытую пачку. Потом, закрывшись в комнате, залез под кровать и до поздней ночи пытался разбить там хотя бы один кусочек. Но всё было тщетно – сахар не поддавался.
Утром, перед школой, папа-Ваня позвонил кому-то по телефону и сказал, что заедет вместе с сыном после обеда. Богдан был озабочен в тот момент совсем другой проблемой и не стал ничего спрашивать. Беднягу больше волновало, как спрятать в карман руку, чтобы родители не увидели последствия его ночных упражнений.
После шестого урока отец, как и обещал, зашёл за ним в школу. Спросил, как дела, и они не спеша направились на остановку. Молча доехали до улицы Борсоева. Здесь в Улан-Удэ было много детских учреждений.
– В новую школу, что ли? – спросил Богдан, увидев похожее здание. – Переводить будете?
– Нет. Зачем? – пожал плечами отец. – Всё гораздо проще. Сейчас увидишь.
Они зашли внутрь, где прямо у охранника их ждал мужчина средних лет в спортивном костюме, короткой стрижкой и открытой улыбкой.
– Баир Викторович? – приветливо спросил отец.
– Да, – кивнул тот и сделал шаг навстречу.
– Мы от Владимира Владимировича… Бараева.
– Да, да, его ученик звонил. Знаю, знаю. Такой человек! Друг Сафронова!
– Легенда, я бы сказал, – улыбнулся в ответ папа-Ваня, крепко пожимая руку.
– Не волнуйтесь, у нас много ребят, дружный коллектив, так сказать. Работают отлично, спортсмены, – широко улыбаясь затараторил тот. Затем повернулся к Богдану и протянул руку. – Привет! Я – Баир, твой тренер.
– Баир Викторович, – поправил негромко отец. Мужчина в спортивном костюме понимающе кивнул.
– Ну что, пойдём в зал? Посмотрим на тебя. Вроде спокойный, – усмехнулся тренер. – Ну-ка покажи руки, – попросил он. – Что у тебя там с костяшками? На кулаках стоишь? – сыпал он вопросами, ожидая, когда его собеседник покажет свои руки. Но Богдан не шевелился. Заподозрив неладное, Иван Иванович присел и тихо спросил:
– Что случилось? Всё нормально? Покажи руки. Это – секция бокса. Здесь тебя научат не драться.
– Как это? – опешил Богдан, услышав последние слова. – Бокс же это… про драку.
– Почти, – заметил отец и потянул его за локоть. Когда на свет показалась правая рука с распухшим до синевы средним пальцем, папа-Ваня расхохотался и хлопнул себя по лбу. – Вот чёрт! Тут я виноват, – он повернулся к тренеру и покачал головой. Понимаете, вчера у нас произошёл небольшой инцидент в школе… – и он поведал всю историю от начала до конца. Теперь уже рассмеялся их новый знакомый.
– Ну ты даёшь! И что, получилось с сахаром? – спросил он. Богдан вздохнул и расстроенно покачал головой. – Понятно. Кусковой – дело трудное. Палец поноет дней пять. Ну ладно, приходи тогда на следующей неделе. Раньше не пройдёт, по себе знаю, – всё еще смеясь, добавил тренер.
Так Богдан начал заниматься боксом. Мама привозила его на полчаса раньше, потом снова ехала на работу. Но в соседнем зале в это время начиналась тренировка в секции самбо, причём такая, что Богдан не смог устоять и сразу же попросился хотя бы полчаса «поразминаться» вместе с борцами.
Молодому тренеру было лень проводить полноценную разминку и, разделив ребят на две команды, он бросал на маты баскетбольный мяч. После этого в зале начиналось «самбистское регби»: надо было добежать, донести или добросить мяч до края противника и положить его там на последний мат. Естественно, передачи делались как угодно и чем угодно, а для остановки несущихся, как ураган, соперников разрешалось применять любые приёмы самбо. Так как за соблюдением правил следили обе команды, то нарушений не было. За удар или нечестное поведение могли потом наказать очень жёстко. В такой игре даже слоноподобные «тяжи» могли пострадать от двух-трёх легковесов не меньше, чем от удара автомобиля. Поэтому игра проходила радостно и громко. Но в зале за шумом никто не следил.
Богдана сразу стали ценить за скорость, однако ему не хватало веса и умения делать приёмы, поэтому вначале он удивлял всех только своими высокими прыжками и сальто над падающими под ноги соперниками. Вскоре, правда, к этим «выпендрёжам» привыкли и приноровились ловить его в момент приземления. А ещё сбивали сзади, что было довольно больно и обидно… но не запрещено. Поначалу он ругался и кричал, даже обзывался. Но из-за возраста над ним только смеялись. Тогда Богдан начал наблюдать за ребятами и их приёмами. А через пару месяцев стал повторять, чем вызвал у тех невероятный восторг. Игра всегда выявляет лучшие и худшие качества человека, и в ней нельзя долго скрывать эмоции, особенно если ты подросток. Поэтому здесь все искренне радовались его успехам.
С боксом всё было наоборот – тренер сам проводил разминку, требовал строгого соблюдения дисциплины, заставлял сотни раз отрабатывать одно и то же движение и доводил спортсменов до изнеможения, постоянно повторяя, что навыки закрепляются только после того как ты устал и не можешь поднять руки. Однажды Богдан не выдержал и дерзко спросил, почему бы сразу не приезжать на тренировку уставшим или не начинать занятия в полночь, когда все валятся с ног и хотят спать, на что получил короткий ответ:
– Нас так учили? и ничего, выросли. Терпи!
Груша казалась бетонной и удары по ней не вызывали никакой радости. Бой с тенью – тоже. Богдан не мог представить себе неподвижного противника, как требовал тренер, не мог вести с ним поединок, не мог делать двойку в голову или двойной джеб по сто раз, потому что уже в середине упражнения ему начинало казаться, что надо нанести третий удар, чуть ниже, или уклониться и бить только после обманного движения. Ему хотелось разнообразия. Тренер видел это, но вместо помощи нагружал ещё больше.
Через полгода объявили отборочные соревнования среди новичков. Надо было провести всего три раунда. В шлемах и перчатках, с капами и защитой на пах. Всё по-взрослому. Богдан все бои провёл на одном дыхании и даже не устал. Просто держался от противника на дистанции и уходил то влево, то вправо. А когда его догоняли, быстро уклонялся и внимательно смотрел за движением головы и корпуса, как подсказывал дома отец. Но в этом возрасте подростки всегда ведут себя одинаково – они напрягаются, зажимаются и даже если идут в атаку, то скорее от отчаяния и злости, чем с холодным расчётом. Поэтому бои получились скучные.
Единственное, что отличало Богдана, это бахвальство. Сам не зная почему, он начинал выкрикивать сопернику обидные слова, обзывать его, делать знаки, как бы приглашая идти вперёд, и со стороны это выглядело показушно и некрасиво. Тренер все бои простоял красный как рак. Когда всё закончилось и старшие наставники ушли, Баир Викторович устроил «разбор полётов». Отругав всех, кроме Богдана, он долго молчал, а затем сказал:
– Бокс – это расчёт и концентрация. Понимаете?! Повторяю: кон-цен-тра-ция, – по слогам повторил он. – Болтунов здесь не бывает. Их выносят в первом же раунде! Понятно?
– А как же Мухаммед Али? – донеслось справа Это был Богдан. Тренер набрал воздух в лёгкие, задержал его на мгновение и медленно выдохнул.
– Так, упали все на пол! Стали на кулачки. Я тоже с вами стою и считаю, – к концу первой минуты «в живых» остались всего два человека – сам тренер и Сергей, старшеклассник. Богдан не дотянул до половины. Острая боль в кистях подкосила его, и рухнув лицом на пол, он готов был сгореть от стыда.
– Вот так, – довольно протянул Баир Викторович, поднимаясь через три минуты. – Вставайте! Когда сможете так полчаса или час простоять, будете настоящими боксёрами. А до этого делайте то, что я сказал, и не умничайте!
Никто не понял, почему именно это упражнение должно было сделать их настоящими боксёрами, но в раздевалке ребята молчали и прятали взгляды, спеша побыстрее переодеться и уйти домой. Радости никто не испытывал.
Дома отец сразу заметил его хмурое настроение и спросил, что случилось. Богдан, злясь на себя и не понимая, почему он не смог никого победить, выложил всё начистоту.
– Я же могу пятнадцать раз подтянуться! Сорок раз на брусьях! Что не так? Что тут? Как это? – расстроенно спрашивал он. – Бью, бью, а он не падает! А потом тренер поставил нас на кулачки. Стояли. Пока все не упали.
– И ты?
– И я! Здесь же мышц нет. Пальцы и кости. Как их накачать?
– Говоришь, сказал, полчаса сделают тебя настоящим боксёром? – усмехнулся в ответ папа-Ваня, и в его добрых, светло-серых глазах промелькнула ирония. – Вряд ли, вряд ли.
– Но он так сказал! Честно!
– Не кричи. Раз тренер сказал, значит, знает. Упражнение хорошее. Поможет, согласен. Но это не всё.
– Как не всё? А что всё? Ты покажешь? Это можно натренировать? – сыпал вопросами Богдан.
– Конечно! Но не сегодня. Завтра посмотрим на кисти. Если боли не будет, покажу. Там пять косточек между суставами. Главное, не повредить их. Ладно иди, делай уроки. Помощь нужна?
– Не-а. Сделаю. С биологией маму спрошу, и всё, – скривив лицо, фыркнул в ответ он. После серого полуподвального помещения раздевалки, где он уже почти принял решение бросить бокс, жизнь вдруг заиграла яркими красками и многообещающими намёками. Это был первый урок, когда Богдан понял, что «торопиться надо медленно», как любила повторять мама-Таня, и что совет близкого человека может изменить твоё мнение самым кардинальным образом.
Айлана чувствовала себя уже намного лучше. Она стала ходить с дочерями в лес, спускалась за водой к реке и радовалась весне, хотя в душе ощущала тянущее, непреходящее напряжение. Когда через десять дней на краю озера появились охотники, женщины и дети стали громко кричать и прыгать, разнося новость по всему стойбищу. Айлана вдруг почувствовала, как сердце на мгновенье замерло и затем радостно забилось в трепетном ожидании встречи. На лице невольно появилась улыбка. Улыбка долгожданного счастья.
Когда охотники шли мимо леса, ей показалось, что последний остановился и присел, поправляя маймахи. А потом повернул в сторону и скрылся в кустах. Она удивлённо моргнула несколько раз, потому что фигура показалась до боли знакомой, но этого не могло быть… В этот момент подошёл Баргуджин, и на время всё забылось.
Все громко радовались. Дети были вне себя от счастья. Младшие сыновья не сдержались и бросились на отца, как на жертву. Однако, увидев лицо мужа, Айлана поняла, что дела плохи. Хотя охотники вернулись с большой добычей, никто из них не улыбался, как это обычно бывало после удачной охоты. Никто не рассказывал старикам и детям увлекательные истории, никто не кивал на туши буйволов, все расходились по своим гэрам молча и серьёзно, как будто кто-то погиб от лап разъярённого медведя.
Опустив сыновей на землю, вождь потрепал их по головам, затем обнял дочерей и только после этого прижал к груди жену. Айлана почувствовала, как он глубоко вздохнул, как будто хотел что-то сказать, но, разжав объятья, лишь коротко произнёс:
– Поговорим позже.
Оставив у гэра лук и копьё, Баргуджин отправился к старейшинам. Седовласы туматы уже собрались на небольшом пятачке между островерхих жилищ, где обсуждались самые важные вопросы племени. Женщины остались разделывать добычу, а притихшие дети то и дело бросали взгляды в сторону хмурых отцов и дедов, ждавших появления вождя.
Когда он пришёл, шаман бросил в центре шкуру волка и произнёс хриплым от волнения голосом:
– Мы долго ждали тебя, великий вождь. Расскажи нам, как прошла охота, – он старался угодить, и все это видели.
– Сядь, Дзэтай, – глядя исподлобья, сказал Баргуджин. В его голосе прозвучала усталость. – Охота была долгой… и трудной, – он какое-то время задумчиво смотрел поверх голов замерших в напряжённом ожидании соплеменников, как бы возвращаясь мыслями к тем событиям, о которых они хотели знать. Медленно обведя всех тяжёлым взглядом, Баргуджин приложил руку к груди, затем наклонил голову, приветствуя старейшин, и поднял ладонь вверх. Мудрые седовласые мужчины были самыми старыми и опытными членами племени, без их одобрения не принималось ни одно решение, даже когда надо было просто перекочевать с места на место и сменить угодья, не говоря уже о спорных вопросах с соседними племенами. Вождь всегда должен был обращаться сначала к ним, и только затем – к главным охотникам, сильным и опытным товарищам, которые, однако, тоже вынуждены были слушаться своих стариков.
– Говори, – негромко произнёс один из седовласых туматов и кивнул ему, нахмурив брови.
– Отцы, братья, все вы знаете, что мы пошли в дальние земли. Сначала по предгорью, затем – через ущелье к реке и дальше, в степь. Через три дня мы вышли к началу гор. Там было пусто. Олени, быки, буйволы, лисицы, волки, даже птицы – все ушли. Страшный зверь прогнал их из этих земель. Улуг был прав. Зима убила всё живое. В степи остались только белые кости буйволов.
Дальше Баргуджин рассказал, как они добрались до бурных порогов, где начиналась земля ситучей. Это племя жило с туматами в мире. Они помогали другу другу в трудные времена. Прошлым летом Баргуджин предупредил их вождя о предстоящей беде, но с тех пор они не виделись. Нападения Баргуджин не боялся, но шли осторожно, стараясь прислушиваться ко всем звукам, которые глушила бурлившая между камней вода. Через день в подлеске встретился большой олень. Охотники схватились за луки, но он приказал не стрелять. Олень был редкостью даже в хорошее время, и если его не убили ситучи, значит, они были где-то рядом. Это было мудрое решение, потому что вскоре появились охотники в мохнатых островерхих шапках. Их одноглазый предводитель криво улыбнулся и крепко обнял Баргуджина.
– Мы благодарим тебя, вождь туматов! – громко сказал он, чтобы слышали остальные. – Я поверил тебе. Зима была лютой. Много стариков умерло, но племя выжило. Скажи Улугу, что он – великий шаман!
– Улуг покинул нас, ушёл в долину предков, – со вздохом ответил Баргуджин. – Мы тоже охотились, но еды всё равно не хватило. Вот видишь, дошли до твоих земель.
– Охота плохая, да, – протянул Огай. – Хорошо, что оленя не убили. Мало оленей сейчас. Мы не трогаем их, пусть расплодятся к лету.
– Нам без добычи нельзя, – сказал Баргуджин.
– Ситучи всегда рады видеть тебя, вождь туматов. Пойдём с нами. Нам есть о чём поговорить, не только об охоте.
В стойбище их встретили настороженно, но после нескольких слов одноглазого Огая всё изменилось. Туматов напоили и накормили, а на следующий день отвели к предгорьям, где все вместе охотились на низкорослых быков сарлагов. Оба вождя в это время оставались в стойбище. Баргуджин сидел в гэре со старейшинами ситучей и слушал рассказ Огая.
Следуя его совету, тот прошлой осенью послал несколько самых выносливых мужчин далеко за границы своего племени, чтобы они нашли стада диких быков и коротконогих оленей. К тому же, он хотел проверить слухи о новой угрозе из южных степей, которые его охотники задолго до этого слышали от усуней. К сожалению, слухи подтвердились.
Монголы объединились в одно большое войско, в несокрушимую и ненасытную Орду. Говорили, что она направилась к Великой стене, чтобы разграбить скрывавшиеся за ней города империи Цзинь. Монголы прошли до самого дальнего моря, разоряя и сжигая всё, что попадалось им на пути. Народы, которые не хотели быть растоптанными их бесчисленной конницей, снимались со своих стоянок и перекочёвывали в другие места. Некоторые успевали это сделать, некоторые – нет. Те, кто избежал смерти, не всегда могли найти хорошие пастбища в новых местах. Два племени, суань и турзцы, чьи люди приезжали к ситучам каждую осень за шкурами, салом и копытами, неожиданно исчезли, и никто не знал, что с ними произошло.
Несколько охотников ходили далеко на север. Они вернулись совсем недавно, потому что снег закрыл проход назад, через горы. Там, где они провели зиму, было много животных, но мало людей. Снег был везде, но морозы не такие сильные, как в предгорьях и степи. Охотники вели себя осторожно. Несколько раз они видели вдали незнакомых всадников. Ситучи не приближались к ним. Незнакомцы вели себя по-другому: они не скрывались и, видимо, ничего не боялись.
Огай сказал, что это были передовые отряды монголов. Кони орды передвигались слишком быстро, поэтому они отправляли своих разведчиков всё дальше и дальше в поисках еды. Их вождь Тэмуджин вернулся из империи Цзинь и покорил все племена до больших гор, за которыми начинались земли усуней. Усуни были последними племенами на пути к землям ситучей и туматов. Часть из них платила дань, но была свободной от рабства. Скоро это могло измениться.
Но почему вождь монголов не возглавил свои войска сам, а послал кого-то другого? Может, он побоялся идти в их холодные земли? Или у него было мало воинов? Так сначала думали старейшины соседних племён, но мудрый одноглазый Огай знал, что воинов в этих передовых отрядах монголов было больше, чем в десяти племенах ситучей, если бы они существовали.
– Тэмуджин не остановится. Он хочет править всем миром. У него очень много лошадей. Он не может всех возглавлять. Он – один! Они скачут в разные стороны. Их ведут вперёд его дети. Перед возвращением наши люди видели чёрный дым над долиной усуней. А ведь снег ещё не сошёл, травы нет, лошади пройти там не могут. Кто же на них напал? Неужели у монголов есть крылья? Или они везут траву для лошадей с собой? Тогда они могут даже зимой прийти к нам? – задавал он вопрос за вопросом, глядя на старейшин своим единственным глазом. – Думаю, могут. И придут. Скоро придут. Наш брат из племени туматов, вождь Баргуджин, услышал эти слова. Он передаст их своим людям. Нам надо держаться вместе. И принять мудрое решение. Среди ситучей нет единства. Поэтому мы хотим, чтобы наш верный друг Баргуджин спросил совет своих старейшин, и мы услышали их. Надо успеть до первой травы. Потом может быть поздно.
– Огай, ты – опытный охотник, – сказал тогда Баргуджин. – Но я не думаю, что монголы умеют летать. Они не спешат покорить наши земли. Здесь нет раздолья коням и буйволам, а кормить столько людей… хм-м… как ты сказал, десять племён – это непросто сделать в наших предгорьях. Но в одном ты прав – беда идёт. И если не этим летом, то следующим она будет здесь точно. Я хочу выслать своих охотников к усуням. Если ты согласишься, я оставлю у тебя двух человек, чтобы они ещё раз сходили вместе с твоими людьми в ту долину, где видели дым.
– Думаю, старейшины, согласятся, – обратился Огай к седовласым ситучам. Никто не проронил ни слова. Все были согласны. Потом самый старый предложил отправить дозорных как можно быстрее, а другой посоветовал туматам и ситучам объединиться, чтобы быть рядом и действовать сообща. – Это хорошо, но нас всё равно мало, – сказал тогда Огай. – Вокруг есть другие племена. Их, как пальцев на руке. Объединяться надо всем. У нас мало охотников. Наши два племени – это двести раз пальцы на руках. Мало.
После этого они ещё долго сидели возле огня, пили настой трав и вспоминали прошлые времена, но то и дело замолкали, думая о монголах.
Всё это Баргуджин рассказал своим людям, повторив, что судьба любого племени, которое попадалось Орде на пути, была незавидной: одни бежали, но не могли выжить на новых землях, другие пытались сопротивляться, но исчезали ещё быстрее, чем успевали взяться за оружие, третьи покорялись и вливались в армию Орды. За это им оставляли жизнь.
Туматы думали. Нежаркое солнце уже давно прошло верхнюю точку и было на половине пути к горизонту. Его тепло постепенно ослабевало, и скоро на поселение должен был опуститься промозглый вечерний туман. Над головами жужжали ранние пчёлы и жуки, проснувшиеся с наступлением весны, но запах холодной, сырой земли всё ещё витал в воздухе, напоминая о тяжёлой зиме.
После слов вождя ощущение тягости и опасности только усилилось. На лицах охотников застыло выражение напряжённого ожидания. Баргуджин обвёл их внимательным взглядом, пытаясь понять, не дрогнул ли кто-нибудь, не испугался ли, не подумал ли, что пора бежать со всех ног неизвестно куда, спасаясь от ужасной беды? Однако соплеменники молчали и ждали, что он скажет дальше.
– Да, многие сдаются. Им оставляют жизнь, – хмуро продолжил Баргуджин. – Они становятся воинами Орды. Но у них забирают всё остальное: буйволов, жён, детей и свободу. Мужчины идут воевать за Чингисхана, убивают и погибают по его приказу, дети подрастают и занимают места отцов, бывшие жёны рожают новых воинов для его войска. Так растёт Орда. Говорят, что Чингисхан провозгласил себя главным вождём всех монголов. Он хочет править миром. Наши братья из племени ситучей предлагают объединиться. Они говорят, что мы вместе сможем дать отпор. Орда придёт, это точно. Поэтому я хочу спросить вас, самых опытных и мудрых, – Баргуджин повернулся к старейшинам, – что нам делать? Как быть? Воевать здесь или уйти той дорогой, которой мы пришли сюда из холодных земель за большим озером?
Не успел он закончить, как с места вскочил Буай, самый молодой из охотников. Солнце отражалось в его больших, горящих глазах, как в двух озёрах на закате, ноздри раздувались, кулаки были сжаты, и всем своим внешним видом он выражал решимость и желание немедленно ринуться в бой.
– Уходить нельзя! – выкрикнул юноша и замер с открытым ртом, задохнувшись от переполнявших его эмоций.
– Сядь, Буай, сын Сэтхука, – сказал ему Баргуджин. – Ты – молодой охотник, ты говоришь сердцем. Я знаю, что ты думаешь. Все туматы – храбрые, не ты один. Каждый готов защитить свою землю и семью. Но это – первая мысль, которая рождена сердцем, а не головой. Ты, как олень, раненый стрелой, думаешь, что полон сил и можешь убежать от охотника, и даже готов защищаться, выставив вперёд рога. Но ты не замечаешь, что силы тают и скоро ты упадёшь на землю. Я не говорю, что ты ошибаешься. Ты – молодец! Сердце часто подсказывает нам, как надо поступать на охоте или в беде. Но сейчас совсем другое дело, потому что беда ещё впереди. И мы – не охотники. Мы для монголов – олени. Ошибиться нельзя. Я жду ответа ваших сердец и ваших мудрых голов. Нам не надо спешить, чтобы поймать рыбу на нересте до заката солнца или загнать буйволов на пастбища до наступления холодов. Зима прошла, лёд на реке ещё не растаял, но когда он треснет, с верховьев понесётся вода других рек. Мы знаем, что она смоет всё до больших камней. Поэтому мы поставили свои гэры здесь, на высоком берегу, чтобы их не снесло. Так и с монголами. Мы не сможем остановить реку, потому что она сильней нас. Ведь так?
– Да, да… – послышалось со всех сторон.
– Вы видите, что сейчас к нам идёт огромная река. Она разольётся по всей степи до самого предгорья. И нам надо найти место, которое она не затопит. Ты же не будешь сражаться с водой, когда она будет тебе по колено, а потом – по грудь? Ты поспешишь найти сухое место, чтобы спастись. Ведь так, Буай?
Юноша опустил голову, но было видно, что он не согласен. Все ждали ответа.
– Да, я понимаю, – нехотя выдавил из себя Буай.
– Хорошо, тогда не будем спешить. Вы слышали, что сказал мне одноглазый вождь ситучей Огай. Идите в свои холомо, обдумайте эти слова. Завтра в полдень соберёмся здесь снова и каждый, кто хочет, выскажет своё мнение.
– Но разве мы не готовы обсудить это сейчас? – удивился один из старейшин. Баргуджин впервые нарушил порядок племени. Обычно все вопросы решали сразу, а на этот раз он зачем-то отправлял их по гэрам и не давал высказаться.
– Не готовы! – резко оборвал его вождь. Он не хотел торопиться. За несколько дней пути Баргуджин успел обдумать все способы спасения, но до сих пор не был уверен в правильности своего решения. Что уж говорить о соплеменниках! Все слишком волновались. Могла вспыхнуть ссора. Опасно, опасно… Надо было успокоиться и подождать. Отец всегда говорил, что лучше отложить любой совет племени на день или два, чем допустить разлад. Потом не успокоишь…
И ещё была одна причина, по которой Баргуджин перенёс совет на следующий день. Он никому бы не сказал о ней, потому что она вызывала у него странное ощущение растерянности – ему почему-то хотелось поговорить с Айланой, своей женой, хотя раньше такого никогда не было. – Я всё сказал! – он сжал кулак и поднял его над головой. Затем встал и тяжёлой походкой направился в сторону стойбища. Больше всего ему сейчас хотелось остаться наедине с Айланой, посидеть у костра, помолчать, а потом просто полежать на толстой шкуре в гэре. И ни о чём не думать.
Баргуджин шёл мимо островерхих жилищ и вспоминал лица охотников, когда Буай, полный негодования, кричал, что готов вступить в схватку монголами, но не сдаваться. Когда-то, в далёком прошлом, он был точно таким же. Таким же, как юный Буай. Однако в те времена он был простым охотником, а сейчас отвечал за всё племя, за женщин и детей, стариков и воинов и жизнь этого горячего молодого тумата. Баргуджин шёл и ничего не замечал перед собой. Он видел только лошадиные гривы бесчисленных монгольских лошадей: если разбить один отряд в тысячу воинов, то придёт второй, и будет их в десять раз больше. Разобьёшь второй, и тогда придёт третий, в двадцать раз больше. Это всё равно, что черпать реку ладонью, ничего не выйдет – жизнь пройдёт, а река останется. Баргуджин это хорошо знал. Не понимал только, как эту реку обойти или переплыть. Слишком широка она была, слишком быстро несла свои воды и не было пока такой силы, которая могла бы ей противостоять.
Богдан проснулся очень рано. Солнце радостно стучалось в окно яркими лучами. Было воскресенье. Он прищурился и откинул одеяло. Надо было немного размяться. Поэтому начал вращать руками. Кисти не болели. Но даже если бы и болели, он бы ни за что не признался. Папа-Ваня, видимо, это тоже знал, поэтому долго проверял их на скрутку, тянул и мял, пока не убедился, что Богдан не врёт. После этого он показал, что надо делать для укрепления.
– Смотри, есть три упражнения. Первое, стоять на двух костяшках. Вот, на этих, указательного и среднего пальца. Второе, отжиматься на пальцах, без ладони. Третье, на обратной стороне кисти. Вот так, ладонь подворачиваешь под себя и стоишь на двух костях. Да, кисти подворачиваешь внутрь, под себя. Это – самое сложное.. Понял? В локтях только не выпрямляй до конца. Начинай пока на коленях. Не становись в полную стойку. Не спеши. Давай, ложись на пол, упирайся костяшками, и-и-и… подъём! Теперь вниз, меняй косточки на пальцы, давай, отжимайся вверх, не спеши… и снова вниз. Молодец! Ну и третий раз, на обратной стороне ладони. Осторожно, так, так, вот, молодец! Продолжай, только пока на коленях. Понял? На ноги не становись!
– Да ну, на коленях для слабаков! – надулся Богдан.
– Нет, не для слабаков. Растянешь кисти, будет беда. Полгода потом будешь восстанавливаться. Поверь, видел не раз, – уверенно возразил папа-Ваня. – Смотри, потом будешь делать такое упражнение, – и он стал перескакивать с пальцев на кулачки, а с кулачков на кисти, и так – десять раз, пока не устал.
– Ух ты! Баир Викторович так не делает.
– Неважно. Он умеет… точно. Вот смотри, главное – правильно поставить костяшки указательного и среднего пальца на пол, чтобы остальные ни в коем случае не касались! Средний, безымянный и маленький пальцы не работают, косточки на них не касаются пола ни в коем случае!
– Понял, – подтвердил Богдан.
Отец снял со стола свой ноутбук.
– Так, начинаем пока самое простое. Стоим на коленях и костяшках. Чтобы не сломаться. Терпишь, пока не станут ныть кисти. Давай по десять секунд попробуем. Потом вращаем немного, отдыхаем. Снимаем напряжение и снова стоим.
– А ноутбук зачем? – с любопытством спросил Богдан.
– Смотреть будешь. Чтобы отвлекаться и не думать. Кстати, давно хотел тебе показать. Круто и классно. Настоящий бокс. Посмотришь, как надо двигаться. Увидишь, что не всё от косточек зависит.
– Бокс? А кто там? Наши? Или Мухаммед Али?
– Нет. Помнишь Роя Джонса? Это – гений бокса. Просто красавчик, как говорит Владимир Ильич.
– Ленин?
– Нет, Гендлин. Но тоже гений, только комментария. Крутой чувак. Прикольно, в рифму даже. Ну ладно, давай, становись и смотри!
Папа-Ваня сидел на полу и контролировал время. Он знал, что после первого видео Богдана будет не оторвать от экрана. Поэтому когда наступало время перерыва, он хлопал сына по плечу, следил за разминкой и потом менял стойку.
Через два дня у стали ныть фаланги. Они даже немного расплющились. Пришлось перейти на кисти. Это было нормально. Параллельно они оба продолжали смотреть записи боёв. Папа-Ваня иногда комментировал, как будто сам занимался боксом, хотя это было не так. Оказалось, что в детстве он очень хотел пойти в секцию, но помешало плохое зрение, поэтому пытался дома бить по привязанным к дверям подушкам. Но через год подушка порвалась окончательно, а новую родители ему не дали.
Через месяц Богдан уже свободно мог продержаться пять минут. Хотел дольше, но папа-Ваня запрещал, показывая на косточки – они ещё не до конца «расплющились» и могли треснуть.
В школе уже знали, что он начал заниматься боксом, и чуть ли не каждый день находились желающие «попробовать его на слабо». Помня предупреждение отца, Богдан соглашался, но только не в школе. Всё происходило за углом продовольственного магазина, где обычно разгружались грузовики. Однако там всё проходило по одному и тому же сценарию: противник кидался на него с кулаками, проваливался в пустоту и через несколько секунд падал на асфальт, держась либо за живот, либо за скулу или нос. Затем они мирились и вместе тусовались на переменах.
Позже стали приставать пацаны из другого двора. С ними уже было не так просто. Обычно Богдан возвращался домой с двумя-тремя друзьями из соседних подъездов, и им приходилось давать отпор вместе. Однако его товарищам доставалось больше. Отец в конце концов всё узнал, но терпел. Лишь изредка спрашивал, не мешают ли царапины стоять на кулаках. Ответ всегда был отрицательный.
Через три месяца после начала домашних тренировок прогресс был настолько очевиден, что Богдан захотел похвастаться перед тренером, но не успел – объявили очередные соревнования между группами. Младшей секции надо было пройти «обстрелку» со средней, где занимались старшеклассники. Поэтому тренер, Баир Викторович, тренировал юношей интенсивнее и напряжённее. А перед самыми соревнованиями неожиданно заявил, что участвовать будут все, кроме Байдошина.
– Почему это? – прямо из строя выкрикнул Богдан. – Я, что, плешивый?
– Байдошин, тебе слова не давали! – осадил его тренер.
– А мне слова не надо. Мне драться надо! Почему мне нельзя? Я что, хуже других? – сжав кулаки, он шагнул вперёд, как будто собирался доказать свою правоту в бою. Ему снова стало обидно, как в детстве. Как будто кто-то снова хотел посмеяться над ним и его родителями.
И тут Баир Виторович допустил непростительную ошибку.
– Ты ещё на кулачках не научился стоять, – назидательно произнёс он и отвернулся, как бы показывая, что разговор окончен.
– Научился! – чуть не плача, выкрикнул Богдан. – Я больше вас могу простоять! – все замерли, а тренер, чувствуя, что надо ответить, совершил вторую ошибку.
– Правда? – надменно хмыкнул он. – Давай посмотрим. Становись!
Двадцать подростков заволновались и стали подталкивать друг друга локтями, тихо перебрасываясь короткими фразами. Они сгрудились вокруг того места, где на бетонном полу стояли на кулаках два человека – тренер и ученик. После четвёртой минуты у Баира Викторовича начали мелко подрагивать локти, а лопатки поднялись вверх, как крылья дракона. Он попробовал постоять на правой руке, тряся левой для расслабления, потом – наоборот, но это не сильно помогло. Где-то через пятнадцать секунд лицо его покраснело, он стал скрипеть зубами, сопротивляясь изо всех сил, а Богдан даже не шевелился, уставившись в пол невидящим взглядом. Он дышал. Дышал, как учил отец, чуть глубже, чем обычно, растягивая вдох и выдох. И даже когда рядом раздалось недовольное кряхтенье тренера, он не пошевелился.
– Ладно, вставай! – в голосе Баира Викторовича сквозило раздражение. – Хватит! Это я просто не размялся, – оправдываясь, добавил он. – Ну что стоишь? Вставай! Да, дольше простоял.
Богдан медленно поднялся и сразу же спросил:
– Я буду участвовать в соревнованиях?
Ответа не последовало, однако на следующий день его фамилия была включена в список.
Это были самые простые, обычные проверочные бои «между своими», которые проводятся во всех спортивных секциях. Однако в последний момент к их внутренним соревнованиям решили подключить юношескую сборную города, которая состояла на тот момент из спортсменов другого клуба.
Скандал разразился после третьего боя. В первых двух поединках «сборники» легко победили их юниоров, причём из старшей группы. Потом была средняя. Всё должно было скоро закончиться. И вот наступила очередь Богдана.
Волнения не было. Он чувствовал только невероятный подъём, как будто в груди горел большой огненный шар, который наполнял его огромной энергией. Эмоции перехлёстывали через край, и Богдан, войдя в раж, стал «драконить» противника, вызывая на обмен ударами, обзывая «лентяем, тушей и жирдяем». Тренер было дёрнулся, чтобы прекратить это, но судьи остановили его, так как это не запрещалось.
Соперник был опытным, но оказался эмоционально неуравновешенным. Он стал гоняться за Богданом, но не раскрывался. «Пробегав» по рингу два раунда, он так разозлился, что в начале третьего сразу кинулся вперёд, чтобы зажать его в угол и добить. Однако этот парень не знал, что такое бегать между лавками и деревьями, спасаясь от двух или трёх преследователей, а потом ещё помогать своим друзьям отбиваться от них в парке.
Уличные драки были короче и беспощаднее, чем ринг со шлемами и перчатками, но они давали такой опыт ловкости и реакции, который в зале приобретался долгими годами. И вот когда сопернику всё-таки удалось зажать Богдана в угол, он так поверил в свой успех, что невольно расслабился. Вытянув левую руку, он спокойно прижал её к перчаткам Богдана, прицелился и нанёс сокрушительный удар в голову.
Его рука молнией преодолела это расстояние, однако в углу уже никого не было. Парень не увидел нырок и пропустил быстрый удар в солнечное сплетение. Короткий, не сильный, но точный. Дыхание сразу сбилось, свет потух, и к горлу подкатила тошнота. Он по инерции навалился всем телом на угловой мат, повис руками на канатах и стал медленно сползать вниз. Судья поначалу не понял, что произошло. Всё выглядело так, как будто Богдан в очередной раз уклонился и нырнул у соперника под правым локтем. Короткий удар в живот никто даже не заметил. Прошло несколько секунд, пока рефери вдруг не замахал руками и не позвал на помощь тренера.
– Что там? – донёсся до Богдана голос Баира Викторовича. – Поскользнулся, что ли?
– Наверное, сознание потерял, – ответил тренер старшей группы, который стоял рядом. – Вроде ничего не было. Повезло твоему бойцу.
– Да, это уж точно! Сам никогда не работает. Ждёт, пока другой упадёт! – в голосе Баира Викторовича задребезжали нотки раздражения. – Бегает, бегает по рингу. Кричит, нарывается на неприятности. Базар какой-то. Никакого бокса. Сколько раз говорил, так не делают. Нет удара. Нет и всё! Куда ему выступать? Надо удар ставить.
– Не думаю, – как-то странно протянул его старший коллега, глядя на лежавшего боксёра. В зале стал нарастать шум. Оказалось, что «сборник» пришёл в себя, но бой продолжать не мог. Он признался, что пропустил удар в живот. Это было невероятно. Одна часть зала молчала, другая – удивлённо гудела.
Что происходило дальше, Богдан не помнил. В раздевалку его проводил старший тренер. Там он просидел с ним до следующего боя, расспрашивая о жизни, о школе, о дыхании, потом снова об учёбе, но о боксе они не говорили. Самое странное, что на второй поединок он вывел его сам. Баира Викторовича он вежливо попросил постоять внизу и просто посмотреть. Богдан не обратил на это внимания. Он весь был сосредоточен на словах пожилого тренера.
– Послушай, не спеши. Кричать не надо. Парень там опытный. Он бегать за тобой не будет, – спокойно, как отец, говорил тот, наклонившись к самому уху. – Подвигайся, поуклоняйся. Попробуй посокращать дистанцию. Он выше, руки длиннее. Будет работать издалека. Джебы будут. Не стой на месте. Давай, поработай в удовольствие. Настройся!
Раньше ещё никто, кроме родителей, не разговаривал с ним столь спокойным, подбадривающим тоном. И Богдан преисполнился такой благодарностью к этому пожилому наставнику, что готов был сделать для него всё что угодно. Поднырнув под канаты и глядя исподлобья на высокого и худощавого соперника, он вдруг ощутил реальную опасность: лица людей за канатами были слишком суровые, тренер противника хмурил брови, кивая в его сторону, соперник тоже активно двигал плечами, подняв руки к голове. К нему отнеслись как к настоящей угрозе и собирались «разделать под орех». И разница в возрасте здесь не учитывалась.
Гонг звонко сообщил о начале поединка, и весь мир сузился до небольшого пятнышка света, в котором виднелись голова и плечи его противника. Сначала Богдан не знал, что делать. Пропустив пару джебов по касательной, он вдруг интуитивно почувствовал, что его будут ловить на движении вперёд, что противник постарается расстреливать его сериями, ожидая необдуманного рывка, контратаки, и потом нанесёт прямой в голову.
Очередная серия ударов только подтвердила его догадку. Повинуясь инстинкту, Богдан ушёл от неё, дождался следующего движения и, сократив дистанцию, повис на руках соперника. Их развели в стороны, но дальше на протяжении всего раунда он с завидным упрямством продолжал «вязать» длинные руки своего визави одним и тем же приёмом. В перерыве тренер в противоположном углу что-то безумно кричал, размахивая руками, и показывал, что надо делать. Его подопечный кивал, соглашаясь, но пока был спокоен.
– Ты что задумал? – с хитрой ухмылкой спросил Богдана тренер старшей группы. Он вытер ему лицо и помахал полотенцем. На движение Баира в их сторону он махнул рукой, показывая, что справится сам.
– Не знаю, – честно выпалил Богдан. – Руки длинные. Попадает. Сильный.
– Хм-м, сократи дистанцию и апперкотом снизу, – посоветовал седовласый наставник.
– Перекрывает, – Богдан скрестил руки, показывая, как действует соперник.
– Да, сложно. Но ты его не перебегаешь. Ещё два раунда. Мало по времени. Достать может, – как будто прочитал его мысли тренер.
– Да, знаю, – больше он ничего не мог сказать, и только глубоко дышал, восстанавливая дыхание.
– Ну тогда постукивай сам. Хоть чуть-чуть. Повис, ударчик и снова прилип к нему. Потом боковой и снова вяжи. Может, настучишь по печени.
Второй раунд весь прошёл в той же манере – Богдан висел на сопернике, не давая наносить удары. Зато его короткие, безвредные оплеухи в клинче взбесили высокого «сборника», он стал чаще дёргаться вперёд, давить на него, прижимать к канатам и явно хотел отомстить. Однако это отнимало силы, они таяли быстрее, чем хотелось, и после удара гонга было видно, что соперник подустал. Он шёл в свой угол, опустив плечи и тяжело дыша. Тренер стал сходу что-то объяснять, не дождавшись пока тот сядет.
– Хорошо, молодец, – услышал Богдан над ухом. Глаза закрыл край полотенца, он тоже немного устал, но не так сильно, как его противник. – Вот теперь можешь попробовать апперкотик ему засунуть. Только резко и точно в челюсть, – прозвучал последний совет.
– Да, – только и смог выдохнуть из себя Богдан, хотя под этим «да» он имел в виду совсем другое. Тренер ещё что-то говорил, но он его уже почти не слышал, только продолжал кивать головой через раз, а сам закрыл глаза и дышал, с удивлением прислушиваясь к частым ударам сердца в ушах. И думал о том, как реализовать внезапно пришедшую в голову мысль.
Дребезжащий звук старого железа снова вызвал бойцов на середину ринга. Богдан выполнил свой приём с захватом рук и выиграл несколько секунд. В глазах соперника вспыхнула злость. Рефери развёл их в стороны, и тут Богдан изменил тактику. Он стал уходить от длинных прямых джебов и опустил руки, как бы дразня противника. Это была копия боя Роя Джонса с Гленном Келли. Вместе с папой-Ваней он пересматривал его десятки раз и знал каждое движение наизусть. И вот теперь Богдану вдруг захотелось повторить тот красивый размашистый удар, которым Рой Джонс выиграл у Келли.
– Гленн силён, – вздыхал отец. – Просто Рой ему ни разу не подставился. Смотри, как двигается. Ни секунды на месте, – всплыли в голове его слова. Он решил, что сможет точно так же обмануть своего противника. И сразу пропустил удар в корпус и в голову. Упав на ринг, Богдан закрыл глаза, сделал три глубоких вдоха и встал. Рефери ещё считал, но он уже поднялся, показал ему перчатки и подтвердил, что готов продолжать бой. Соперник решил, что всё кончено, и явно собирался идти на добивание. Высокая фигура ринулась вперёд, нанося удары один за другим, как будто внутри у этого парня был вечный двигатель. Но Богдан уже пришёл в себя и принял вызов. Подняв руки к голове, он сжался в комок и стал делать глубокие нырки, отвечая резкими боковыми ударами. Через минуту силы кончились у обоих. Перчатки опустились вниз, но надо было продержаться ещё шестьдесят секунд!
– Что? Сдох?! – с кривой усмешкой бросил Богдан в лицо противнику. Это было нечестно, но в нём говорил дух улицы и желание победить. Тот готов был разорвать его на части, но физически не мог это сделать. – Давай! Ну! – продолжал издеваться Богдан, не замечая, как старый тренер неодобрительно покачивает головой, как злится внизу Баир Викторович, как вцепился в канаты тренер «сборника»… Из него вырывалась накопленная обида и постоянное желание быть лучше, доказывать, что он достоин похвалы, что даже несмотря на то, что у него приёмные родители, они лучше всех остальных в мире!
Из угла соперника послышались громкие крики тренера. С его стороны царило напряжённое молчание. Богдан вспомнил, как они с папой-Ваней забирались на крутую гору и до вершины оставалось совсем немного. Тогда им сильно хотелось пить, руки и ноги ныли от усталости, но они сцепив зубы, терпели, пока в конце концов не заползли на небольшую площадку на самой вершине. Это было невероятно! Сладкое чувство превосходства, восторга и победы над самим собой надолго запомнилось Богдану, и теперь он представил, что находится рядом с такой же вершиной.
Рефери махнул рукой, и бойцы снова сошлись в центре. Уклон вправо, влево и крик сзади – «двигаться, не стоять на месте!». Да, надо держаться чуть дальше, не давать ударить. Ещё, ещё чуть-чуть… «Заманивает и уклоняется» – Богдан повторял про себя эти слова папы-Вани, когда тот комментировал бой Роя Джонса. Просто повторял и ждал. Но соперник не расслаблялся. Часы на столе судей начали отсчитывать последние пятнадцать секунд.
– Спурт! – послышался громкий крик сбоку. Это был приказ добить его во что бы то ни стало. Спурт означал бешеный рывок вперёд, включение максимальной скорости. Спурт – это была атака на морально-волевых, когда после удара гонга падаешь на ковёр без сознания и в чувство приводят только при помощи нашатыря.
Как хорошо выдрессированная собака, противник поднял перчатки и стал наносить удары с невероятной скоростью, то и дело проваливаясь всем корпусом в пустоту. Он уже не видел, куда бьёт, но не мог остановиться. Не имел права. Ему приказали…
Когда канаты по-дружески упёрлись в спину, Богдан хотел сначала уйти вправо, но не стал. Сил почти не осталось. Что-то внутри подсказало, что это – конец. Последняя точка, вершина, тот пик, на который заберётся либо он, либо его соперник. Богдан мог сделать только одно движение. И больше ничего. Сил не было даже на то, чтобы дойти до своего угла. Поэтому он решил рискнуть.
Судья за столом взял в руки железный молоточек, готовясь через несколько секунд сделать прощальное движение в сторону гонга. Тренеры отпустили канаты и выпрямились, ожидая дребезжание знакомого звука. Рефери наклонился вперёд, готовясь развести спортсменов, если они вдруг продолжат поединок после сигнала. Он был ближе всех, поэтому прекрасно видел, что произошло дальше: Богдан наклонил правое плечо вниз, как будто провалился вниз, а затем вдруг выбросил руку вверх, разогнав её от самого пояса, и перчатка, не встретив сопротивления, угодила противнику прямо в подбородок. Вздрогнув, синий шлем, как кочан капусты, откинулся назад, колени боксёра подкосились, и тело медленно завалилось на ринг, после чего раздался финальный звук медного гонга. Рефери на мгновение замер с поднятой рукой. Потом пришёл в себя и замахал тренеру, чтобы тот поспешил на помощь. Сам он уже опускался на колено, чтобы разорвать липучку на обратной стороне шлема.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
