Господи, как стыдно! Надо что-то сказать! Жукова, соберись и ответь этому засранцу.
Поднимаюсь и одновременно из сумочки, которая перевернулась во время моего фееричного падения, вываливается все её содержимое.
Что я там говорила на счет хуже быть не может? Забудьте! Может. Это эпик фейл!
– Браво! – хлопает в ладоши мерзавец, пока я ползаю у него в ногах, собирая свои пожитки. – Слу-ууу-шай, – мерзко протягивает и потирает задумчиво подбородок, – это не ты получила в прошлом году титул «Неудачница года»? Очень на тебя была похожа…
– Знаешь что? – не даю ему договорить. – А не пойти бы тебе…
– Максим, какая удача, что ты пришел! – Полина Андреевна входит в холл и спасает своего сына от направления последнего в место, где всегда темно и сыро.
– Правда? – наигранно удивляется паршивец. – Помню, последний раз радовался моему приходу Батюшка в церкви, когда я под кайфом заставил его продать святой воды за пятизначную сумму! Пить хотелось страшно! – ржет этот недоумок.
Ну ни идиот?
12.Максим
Они обе смотрят на меня как на идиота.
– Максим, – обращается ко мне мать. – Александра не может от нас уехать.
– Досадно, – стряхиваю капли дождя с косухи. – Помочь вызвать такси?
– Господи, Максим, а мы что, по-твоему, делаем? Уже 40 минут вызываем, – сокрушается мать. – Отвези Александру домой, пожалуйста, – вкрадчиво просит родительница.
– Что? Ты видела погоду? – деланно удивляюсь я, показывая пальцем за дверь.
– Именно поэтому такси не принимает заказ, – растолковывает как слабоумному ма и всплескивает руками.
– Нет, нет, не нужно, Полина Андреевна. Спасибо, я сама как-нибудь, – обходит стороной бестия, направляясь к двери.
– Ты слышала, – смотрю на мать. – Она сама, – пожимаю плечами и двигаюсь в сторону столовой.
– Александра, ну что вы, подождите! Такая погода… – пытается остановить ее Полина Андреевна. – Максим!
Оборачиваюсь и вижу около обувной тумбы валяющийся сложенный вдвое белый листок. Поднимаю, но не успеваю его развернуть, как эта чокнутая с бешенством вырывает его у меня.
– Дайте сюда. Это мое, – рычит ненормальная и сует бумажку в карман своего пальто.
– Да пожалуйста, – усмехаюсь. Нервная какая.
– Максим, будь мужчиной, отвези девушку домой. Имей уважение и совесть.
Я уже хочу было сострить про то, как совесть давно поимела меня, но по выражению лица матери понимаю, что сейчас это неуместно.
– Хорошо, – равнодушно сую руки в карманы джинсов.
– Я никуда с вами не поеду, – она еще и выделывается. Гадина.
– Вот видишь, – наставляю пальцем на эту блаженную. – Я пытался быть чертовым джентльменом.
– Ладно. Я согласна, – вдруг обреченно сдается рыжая и ее плечи падают.
Серьезно? С чего вдруг такие перемены?
– Ну окей. Кстати, у меня нет прав, отобрали полгода назад. А еще я пил алкоголь, – делаю паузу. – Вчера, – пауза. – Но много. Едем?
Ржу про себя.
– Максим! – охает мать. – Не пугай девушку, – это мне. – Он шутит, – а это ей.
Девчонка устало качает головой и смотрит так, словно я – душевнобольной и она мне сочувствует.
***
– Сразу предупреждаю, если бы ни дождь, я бы в жизни не села с вами в одну машину, – пристегиваясь, декламирует блаженная.
– Мне тоже, знаешь ли, твоя компания не по душе.
– Вот и прекрасно.
Сидит, спину выпрямила, смотрит исключительно вперед, руки прилежно на коленях сложила – отличница, блть.
Мой Камар низкий, поэтому стараюсь ехать аккуратно, объезжая большие лужи. Дождь хлыщет по лобовому стеклу и мне ни черта не видно. Дворники не успевают стирать плотные потоки водопада.
В салоне гнетущая тишина. Девчонка, не поворачиваясь, прожигает боковое окно, перебирая в руках ручку от сумки. Нервничает?
– Ты очень громко думаешь, – прерываю наше затянувшееся молчание. – Говори уже.
– Что? Вы о чем? – оборачивается ко мне и делает удивленное лицо.
Да, уважаемая, актриса из тебя никудышная. Да и психолог, мне кажется, тоже.
– Ну я же вижу, что ты хочешь что-то сказать.
– Интересно, – приподнимает брови и разворачивается всем корпусом ко мне. – Из каких соображений вы сделали такой вывод? Мне, как психологу, будет полезна данная информация.
– Нуу… во-первых, перестань мне «выкать». Кстати, тем более ТЫ меня старше, – насмешливо подмигиваю.
Девчонка оскорблённо хмыкает и отворачивается к окну, но спустя секунду резко поворачивается обратно.
– Что? Откуда вы…
– Во-вторых, – не обращаю на нее внимания и продолжаю, – ты так рьяно мучаешь ручки сумки, что я даже переживаю за них, – она опускает глаза на свою авоську и тут же разжимает ладони. – В-третьих, ты прикусываешь нижнюю губу, – касается пальцами губ и моментально одергивает руки. – Отсюда вывод: ты нервничаешь и хочешь меня о чем-то спросить, но твоя гордость не позволяет первой заговорить со мной. Я прав? – снисходительно улыбаясь, смотрю на нее.
Она долго молчит. Кусает губы и часто взволнованно дышит.
– Из нас двоих психологом работаю я, – приподняв свой упрямый подбородок, деловито нарушает молчание.
– Да, – согласно киваю. – Но у кого-то из нас двоих получается это делать лучше, – подмигиваю и нагло улыбаюсь.
– Лучше следите за дорогой, – фыркает злючка и отворачивается, пыхтя так, что запотевает боковое стекло.
Я чувствую, прямо кожей ощущаю, как моя пассажирка бесится. Уверен, она бы с радостью набросилась на меня и выцарапала бы мне глаза, но ей приходится молчать и терпеть, потому что сейчас она на моей территории.
Выезжаю из нашего микрорайона на центральную улицу города.
– Ты не хочешь сказать куда ехать? – снова прерываю наше молчание. – Я пока еще не научился читать твои мысли.
– Господи, точно! Ленина, 53, – спохватывается ведьма, подпрыгнув на месте.
***
Мы подъезжаем к указанному адресу, и я отчетливо понимаю, что это детский сад.
Вот черт.
Ненароком вспоминаю первую нашу встречу и того, из-за кого всё пошло не так.
Пацан.
С ней тогда был голубоглазый пацан.
– Вот здесь остановите, пожалуйста, – девчонка указывает на калитку в заборе, по-прежнему «выкая».
Отстегивает ремень, бросает мне скупое «спасибо» и выскакивает из машины под проливной дождь. Я смотрю на то место, где только что сидела рыжая, пытаясь осознать, точно ли она была здесь или мне все это привиделось, но уверенно замечаю на пассажирском сиденье свернутый листок бумаги, который она выхватила у меня дома и запихнула в карман пальто. Наверное, пока суетливо удирала, он выпал. Собираюсь окрикнуть рыжую, но та уже скрылась за калиткой.
Со своей совестью я давно заключил контракт: она спит, а я ей не мешаю. Поэтому не сомневаясь, открываю бумажный лист и начинаю водить по нему глазами.
Это напечатанное четверостишие. Но даже так я узнаю чертов слог своего брата. Он что, блть, ей стихи пишет? Вот такой херней брат занимался, когда встречался с Кристинкой. Долбанный романтик…
Ожесточенно комкаю лист и крепко сжимаю его в кулаке. Передёргиваю желваками на лице. Не знаю, что меня так раздражает больше: то, что мой брат подкатывает свои синие яйца к психологичке или то, что она сумела так быстро его взять в оборот. А почему, собственно, нет? Увидела, как мы живем, поулыбалась, втерлась в доверие, а моему братцу-инвалиду сейчас любые сиськи покажи, он тут же и женится.
А она не такая уж и дура.
Пока я тону в своих размышлениях, краем глаза замечаю, как две лилипутские скрюченные фигурки выбегают на дорогу: рыжая и пацан. Она, промокшая насквозь, и он, в тонкой худой куртке, шапке и целлофановым пакетом поверх нее и с открытым то ли от радости, то ли от удивления ртом.
По идеи мне нужно валить. Я – не чертов принц и не тем более герой. Но глядя на голубоглазого с пакетом на башке, я машу им рукой и открываю приветственно дверь.
Не задумываясь, оба запрыгивают в тачку.
– Здорова, Шумахер! – поворачиваюсь к пацану, который вместе с мамашей сидит на заднем кресле. У него по-прежнему открыт рот, а глаза широко распахнуты. Я помню, как голубоглазый прошлый раз задвинул мне про машину. Поэтому это прозвище как ничто другое подходит ему.
– Здравствуйте, – ошалело произносит парнишка.
– Ну вот видишь, хотел просто посидеть за рулем, а сейчас даже прокатишься!
– Маам, правда? – пацан недоверчиво смотрит на мать, словно спрашивая у той разрешения, – дядя нас покатает?
– Ну если дяде будет не сложно, то скорее всего да, – встречаемся взглядами в зеркале заднего вида с рыжей заразой.
– Э, пацан, давай без этих – дяди, тети?! Я Макс, – поворачиваюсь к нему и протягиваю руку. Пацан радостно пожимает ее, чуть ли дуя в штаны.
– Я Ник! – в тон мне отвечает голубоглазый.
Ухмыляюсь. Прикольный малый. Определенно пацан мне нравится больше, чем его чокнутая мамаша.
13.Саша
Обескураженно смотрю на яркий спорткар, всё еще стоящий на подъездной дорожке к детскому сада. Собираю с лица студеные капли дождя и смаргиваю их с ресничек. Мне же не кажется?
Конечно, Никита замечает его сразу. Вызывающе-желтое авто даже в такой темный дождливый вечер привлекает внимание, а когда водитель приглашающе машет нам рукой, я неверующе щепаю себя за кожу запястья. Крайне неожиданное проявление заботы от такого бесчувственного болвана как Максим.
Но я не гордая и ради ребенка готова, стиснув зубы и собрав волю в кулак, потерпеть его общество. Мы живем недалеко от детского сада, но в такую погоду без зонта, дождевика и резиновых сапожек сын промокнет насквозь.
Никитка долгое время не может поверить в такое внезапно привалившее счастье: он не избалован ездой в машинах, а тем более на такой крутой. Смотрит широкими глазами то на меня, то на водителя и, кажется, не дышит, чтобы не спугнуть момент. Мой маленький наивный сыночек! Такой искренний в своих эмоциях. Дети не умеют скрывать чувства и от того они безусловны, чисты и невинны.
Мы сидим позади водителя: Никитка сразу за Максимом, а я правее. Когда мы ехали по дороге в садик, сидя на соседнем пассажирском сидении, у меня не было возможности рассмотреть водителя, это было бы слишком очевидно. Но сейчас, когда напыщенный индюк и мой Никитка без труда находят общий язык и мне начинает казаться, что в нашем случайном коллективе лишняя именно я, у меня появляется такая возможность.
Скольжу по парню глазами: он сидит расслаблено, управляя машиной одной правой рукой, а левую облокотив на дверной подлокотник. Его колени высоко задраны и широко разведены. Ну еще бы, машина довольно низкая, а рост у наглеца приличный. Я еще в первую нашу встречу у него дома заметила, какой Максим высокий. У него широкие плечи и крепкая грудная клетка. Но он не перекаченный альфа, зависающий в тренажёрном зале. Это натренированное спортом телосложение, возможно, даже профессиональным спортом. Интересно, чем он занимается? Гандбол, водное поло, хоккей? Естественно, я не спрошу.
Смоляные, как уголь, волосы от высокой влажности завились и несколько прядей упали на лоб. Он снова не брит. Но легкая щетина совсем не портит его, даже наоборот, придает брутальности и мужественности. Даня всегда идеально выбрит. Разительно, насколько два брата друг на друга не похожи.
На парне надеты темные джинсовые брюки и черная кожаная куртка, из-под которой выглядывает белая рубашка. На правой руке стильно поблескивают часы и, вероятно, они не из вагончика с дешевой бижутерией. А еще у него много кожаных браслетов на запястье, что очень не вяжется с его образом отвязного пофигиста. Да вы – чертов модник, Мистер Наглец!
– Да. Здорова, – мои разглядывания прерывает телефонный звонок. – Нормально, старик, не дождешься, – хрипло гогочет недоумок. Теперь в правой руке у этого индюка телефон, а левая по-прежнему лежит на подлокотнике, и мне страшно подумать, чем он рулит. Господи, хоть бы добраться домой живыми! – Во сколько и где? – продолжает как ни в чем ни бывало разговор. – Где, блть? Да ты охре…
– Максим! – визжу я не своим писклявым голосом, жестко вцепляясь в обивку спинки кресла.
Сама не ожидаю, что получается настолько громко и истошно, потому что в одно мгновение нас кидает на встречную полосу, а затем я слышу скрежет тормозов, чувствую резкое смещение вправо и полную остановку. Сижу с закрытыми глазами, вцепившись в Никитку и прикрывая собой. Боюсь пошевелиться и дышать. В салоне машины стоит гробовая напряженная тишина, за исключением чьего-то шумного дыхания, которое оглушает.
Максим поворачивается. Медленно. Я это чувствую вибрирующей кожей. Он смотрит. Боязливо открываю сначала один глаз, потом второй. Ох, черт! Лучше бы я этого не делала и не видела перекошенного от злости лица Филатова.
Мм-мамочки. Можно открыть форточку и сигануть в нее, обещаю, я буду осторожна?!
– Ты совсем ненормальная? – орет дьявол. – Угробить нас всех решила? Чокнутая баба какая-то, – эй, а вот это уже обидно.
– Я ненормальная? Да ты на себя посмотри, псих недоделанный, – закипаю. – Ты, видимо, забыл, что не один в машине находишься. А здесь, между прочим, ребенок, – а вот не нужно на меня орать, я ведь тоже умею, – и в моей семье не принято ругаться при детях, ясно?
– Да мне насрать, что принято в твоей семье. Я спрашиваю, зачем нужно было так вопить, словно тебя расчленяют? – гневно выплёвывает Максим.
– Потому что ты, – яростно наставляю на него указательный палец, – вместо того, чтобы следить за дорогой, трепался по телефону, не забывая при этом материться.
– Какой же я дурак, что…
– Вот с этим полностью соглашусь, – перебиваю его и воинственно складываю руки на груди.
– Что согласился на вот это вот всё, – обводит салон рукой. – С тобой одни проблемы.
– То есть это я проблемная? – ничего себе заявление.
– А разве нет?
– Да ты… да вы… просто осел.
– Мам…
– А ты раздражающий геморрой в заднице.
– Что? – оскорбительно вспыхиваю. – Геморрой?
– Маам, Маакс…
– Здесь ребенок, перестаньте… ой… Никита? – очумело перевожу внимание на сына. Господи, я совершенно забыла про собственного ребенка, пререкаясь с этим психом, а он все это время слушал наш треп?
Одновременно замолкаем с грубияном и виновато смотрим на Никитку. Но сынок удивительно спокойно сидит и поочерёдно осматривает то меня, то мерзавца.
– Прости, пацан, – ох, да неужели мы знаем такие слова.
– Да все нормально, – Ник одобряюще пожимает маленькими плечиками. Он единственный из нашей троицы выглядит адекватным и сдержанным. – Но… – почесывает затылок, – я не совсем понял, что такое «геморрой в заднице», – задумчиво произносит Никитка, как бы перебирая в голове подходящее определение выражению.
Занавес.
14.Максим
Я хотел высадить её прямо там, на обочине дороги. И если бы не пацан, я бы, без сомнения, так и сделал. Это же какой надо быть идиоткой, чтобы орать на ухо человеку за рулем? Ладно, я согласен, был не прав. Когда позвонил Андрюха, я просто реально забыл, что сзади кто-то сидит. Да потому что, черт возьми, я никогда никого не возил в своем Камаре.
Захожу в комнату, нервно бросаю часы и браслеты на комод. Андрюха пригласил попариться в сауну, но все желание и настроение улетучились как нашатырь. Спасибо одной прицепившейся заразе.
Андрюха Юдин – мой единственный настоящий друг со времен спорта. Его спортивная карьера закончилась, не начавшись, но друг стал неплохим тренером. Я тоже когда-то мечтал быть тренером. Ключевые слова – «мечтал» и «когда-то».
Снимаю брюки, кидаю на спинку стула и вижу, как на пол из кармана выпадает тот самый листок со стихом моего братца. И почему я не вернул его девчонке, а сунул себе в карман?
Разворачиваю лист и снова читаю. Гребанный Ромео.
Сжимаю яростно лист в ладони и бросаю в комод. Собираюсь принять душ, чтобы ледяные струи остудили пылающий в грудине жар. Меня переполняют злость и ненависть к ведьме, к брату и ко всему чертову миру.
***
Бам, бам, бам…
Бам, бам…
– Просыпайся, никчемное существо!
Бам, бам… Снова эти удары. Ммм… башка трещит, как полено в печи.
– Если ты и сегодня опоздаешь на совещание, я тебя уволю!
Кто-то сказал «уволю»? Да я готов вообще не прийти, только увольте меня! Отец еще пару раз лупит по двери и быстро ретируется.
Я опять надрался. С четверга отмечали на загородной базе Мир, Труд, Май. Смотрю на себя в зеркало: вроде все прилично, сегодня «аллергической сыпи» не наблюдается. Маринка-Наташка-Светка-как-же-ее-там отлично постаралась. Забрасываю уже заранее подготовленное обезболивающее в рот, запиваю водой из-под крана, но таблетки так и не успевают добраться до желудка, как меня выворачивает прямо над раковиной. Доброе утро, блин.
Спускаюсь в столовую, готовый принимать удар, но к моему удивлению, а скорее разочарованию, отца не наблюдается. Зато в кухне за столом в инвалидной коляске сидит мой брат. Это странно – видеть его здесь. После аварии брат перестал принимать пищу здесь, оставаясь в своей комнате.
На кухне суетится Любаша, бросая на брата настороженные взгляды. Для нее появление Данилы тоже неожиданно.
– Доброе утро! – здороваюсь как бы со всеми.
Любаша улыбается мне своей самой лучезарной улыбкой, а брат равнодушно кивает. Он свеж, опрятен и стал выглядеть более живым что ли. Мать была права. Он заметно поправился. И даже то, что брат сегодня завтракает в столовой, намекает о положительных изменениях в его состоянии. Неужели такие метаморфозы связаны с рыжей занозой?
Что-то жгуче-неприятно прокалывает в области солнечного сплетения, но я стараюсь не зацикливаться на еле уловимом ощущении.
В кухне приятно пахнет свежеиспеченной запеканкой. Обожаю ее с детства, Любаня знает, как порадовать меня.
– Ммм, – блаженно прикрываю глаза и тяну аромат носом, – этот запах. Любаша, ты золото, а не женщина! Выходи за меня? – подхожу к ней и чмокаю в теплую, морщинистую щеку нашей кухарки. Она хохочет и машет на меня рукой, заметно смущаясь.
От меня не укрывается, как брат брезгливо морщится. Его всегда раздражала моя фамильярность с Любашей А меня раздражало его лицемерие. Он мог часами лазить со своими дружками-по-идиотизму-волонтерами по трущобам, помогая бомжам с ночлежкой и едой, потом распинаться перед камерами, как все мы равны независимо от социального статуса, а дома воротить нос со словами «это же прислуга».
– А где Иван Сергеевич? – спрашиваю Любашу и окунаю аппетитный кусок запеканки в джем.
– Уже ушел.
– Орал?
Любаня опасливо смотрит на брата и поджимает губы. Были бы мы одни, она бы всё подробно рассказала без прикрас.
– Он был зол, – тактично проговаривает Люба и бросает на брата робкие взгляды.
– Это его обычное состояние, – усмехаюсь. – Я даже не помню, когда отец был весел последний раз и как он улыбается. Ты помнишь? – обращаюсь к брату и прифигеваю.
Не понимаю, как это вышло. Брат тоже, видимо, не сразу осознает, что вопрос предназначен ему, потому как мешкает, бегая по столовой обескураженными глазами.
Данила ничего не отвечает, хотя понятно, что в его состоянии он и не смог бы, но даже ни одной сраной реакции, ни одной мимолетной эмоции не проскочило в его взгляде. Ничего не изменилось. Мы по-прежнему чужие друг другу люди.
15. Максим
Я, конечно же, опоздал. В принципе, я и не старался успеть. Почему бы лишний раз не побесить Ивана Сергеевича?!
Они все: замы, зам замов, начальники отделов и другие «несчастные» уже сидят в зале совещаний, смиренно сложив руки на столах. Когда я вхожу, все мгновенно стихают и впиваются в меня настороженными взглядами.
Напряженная тишина витает в просторном помещении, которую разрывает один единственный звук – скрип зубов моего отца.
Он зол. Нет, он в диком бешенстве.
Приветствую собравшихся по получению пиздюлей от бати, отвесив низкий благородный поклон, и медленной походкой направляюсь к свободному месту. К скрипящим зубам добавляется лихорадочный стук его сердца. Бешенство перерастает в агонию. Но отец, надо отдать ему должное, держится изо всех сил. Мне приходится даже его зауважать.
С мерзким скрежетом отодвигаю стул и лениво сажусь, обводя глазами лица присутствующих неудачников, в которых читаются мольба, вселенский страх, лютая ненависть, кромешная ярость и разъедающая зависть. Эгоистичные ублюдки, думающие только о себе. Им стремно, они меня сейчас ненавидят всеми фибрами своих малодушных печенок, ведь, если я разозлю отца, непременно отрекошетит по ним.
– Ниночка, милая, а принеси-ка мне чашечку кофе, будь добра! – нагло поворачиваюсь в сторону двери, где в проеме зависает ошарашенная секретарша отца с выпученными глазами. – Можете продолжать, коллеги! – взмахиваю рукой.
Клянусь, я вижу, как крошатся зубы Ивана Сергеевича.
– Пошел вон! – рявкает отец, ударяя ладонью по столу.
Эх, все-таки я поспешил с выводами. Нервишки сдают у старика.
– С удовольствием, Иван Сергеевич, – неторопливо встаю и направляюсь ленивой походкой к двери, но у самого выхода оборачиваюсь.
Пробегаюсь по изумленным лицам.
– Коллеги, адьес! – салютую ладонью прощальный жест и скрываюсь в проеме.
У секретарской тумбы торможу.
– Дорогая Ниночка, не нужно кофе, принесите мне стакан и коньяк. В мой кабинет, – скабрезно подмигиваю.
– Но… – неуверенно запинается девушка.
– Н-И-Н-А… – чеканю. – В мой кабинет. Сейчас же, – смотрю на нее взглядом, не терпящим возражения.
Ниночка опускает виновато голову и послушно торопится к бару. Умница, девочка.
***
Я знал, что он придет. Но не думал, что так скоро.
Отец врывается в мой кабинет с целью убивать. Меня.
Но я подготовлен и жду, сидя за столом и забросив ноги на рабочую поверхность. Потягиваю медленно коньяк, смакуя элитным ароматом.
– Я, надеюсь, уволен? – выгибаю насмешливо бровь.
Отец пыхтит, раздувая ноздри, как парашюты. Мне нравится видеть его таким.
– О нет, я не окажу тебе такую услугу, – не спрашивая, батя отодвигает стул напротив и присаживается. – Это будет слишком благодушно для тебя, паршивец.
Хмыкаю и опрокидываю в себя остатки коньяка в бокале. Голова ощутимо вращается, а желудок сводит больными спазмами.
Какова вероятность, что в двадцать пять я не сдохну от цирроза печени или какой-нибудь язвы?
– Ненавидишь меня? – стараюсь словить четкий фокус.
Но перед глазами плывет. Затягивается белесой пеленой. Я пьянею.
Отец красноречиво молчит, давая ментально ответ на мой вопрос.
– Хорошо, – одобрительно киваю. – Ведь это взаимно, – тянусь за бутылкой, но отец успевает перехватить тару.
Презренно одаривает меня взглядом-убийцей и встает, забирая коньяк с собой. Двигается в сторону двери, но на полпути оборачивается:
– Знаешь, я часто думаю, что лучше бы та авария… – осекается. – Его жизнь забрал несчастный случай, а ты свою разрушаешь сам.
Сейчас в глазах отца нет былой злости и ярости. В них щемящее сожаление и чувство адской несправедливости. Горечь того, что лучше бы та авария, произошла со мной, а не с братом… Так было всегда. Я всегда был лишним, ненужным, неудобным…
В семье из нескольких детей всегда есть покладистый, беспроблемный ребенок и трудный. Так вот мне досталась роль второго. Самое печальное, что я её не выбирал, мне навязали эту роль. Мне изначально не дали выбора, его сделали за меня, а мне пришлось лишь соответствовать. Когда все вокруг ожидали от несговорчивого Максима проблем, я их устраивал. С плясками, шумными овациями и фейерверками.
Я всегда был вторым, где-то там сбоку, в тени старшего брата. И как бы я не старался и не рвал заднее место, я никогда не дотягивал, не соответствовал, не угождал.
«А вот Даня…, а наш Даня…, а Данечка победил в конкурсе чтецов…, Даня пишет такие изумительные стихи, а нашему Дане присвоили кандидата в мастера по шахматам», – слышал я в детстве.
А то, что годом раньше я стал мастером спорта по плаванию, а через два – мастером международного класса, никого совершенно не волновало. Зато, когда Даня вступил в волонтерское движение и насобирал кучу дерьма из пластика, отец подарил ему настоящий телескоп такой, какой хотел я.
Я о нем мечтал всё свое детство, а старший брат просто нагло спер мою мечту, подслушав наш с Любашей разговор на кухне. Брат убедительно кивал и посылал мне сладко-приторную улыбку, когда обещал родителям со мной делиться. Но коробка так и простояла закрытой в комнате братца, а я кусал губы и заламывал беспомощно кисти.
В тот самый день, когда отец вручил Даниле телескоп, я стал искренне ненавидеть родного брата. Тайно. Но сейчас мне стало казаться, что об этом догадывалась Люба. Наверное, именно поэтому у нее такое трепетное отношение ко мне. Она всегда жалела меня, считала недолюбленным ребенком.
Не знаю, любила ли меня мать или нет, но брошенным я не был. Материнское внимание периодически перепадало и мне. Но скорее у нее передо мной срабатывала материнская ответственность, нежели родственная забота. Ведь ребенка не выбросишь как ненужную вещь. А Данилу она боготворила. В рот при каждом слове заглядывала, перед гостями хвалилась и заслуги напоказ выставляла.
Что касается отца, так родитель меня попросту не замечал. Для него я вроде как был. А старшего брата таскал везде с собой. Лет с двенадцати Данила начал присутствовать на совещаниях, отец брал его на работу, в командировки, а позже и на деловые встречи. Он готовил его. Готовил вместо себя. Хотел сделать из него наследного принца. Приемника. Именно Даня должен был продолжать отцовское дело. Но я до сих пор не уверен, нравилось ли брату искренне такое положение дел или он талантливо играл свою роль: лучшего, правильного, благодарного сына.
Я ненавидел брата. А он ненавидел меня. У нас с ним никогда не было близких отношений. Но мы не воевали друг с другом открыто, мы ненавидели друг друга молча.
Когда я был мелким, я пытался понять почему? Почему родители не радуются моим успехам, почему их внимание обращено только на Даню? Что я делаю не так? Почему меня не замечают? А потом, став старше, я неожиданно обрадовался. Когда до тебя никому нет дела, от тебя ничего не требуют, не ожидают, ты просто занимаешься тем, чем хочешь, дружишь с кем хочешь, поступаешь так, как знаешь. Вот тогда плавание стало смыслом моей жизни и моей мечтой.
Да, я мечтал…Тогда еще мечтал.
Все свое свободное время я посвящал тренировкам. И это время не осталось в долгу: очень скоро я стал мастером спорта международного класса, мне сулили блестящее спортивное будущее. В тот момент моя ненависть к брату впала в спячку, ушла в глубокий сон. Мне стало не до него и его высотах. Я покорял свои. Сложно поверить, но я подспудно начал благодарить брата. За внимание, которое было приклеено исключительно к нему, которое освобождало меня и развязывало мне руки, чтобы заниматься любимым делом в то время, как Даниле приходилось постоянно соответствовать родительским требованиям.
А потом случилась авария. И я возненавидел брата еще больше…
– Привет, бро, – мой язык заплетается, но я отчаянно борюсь с наваждением.
– О, какие люди! Здорова! – Андрюха, как всегда, весел и трезв. Ненавижу его за это!
– Выпьешь со мной?
– Понедельник, Макс. Так, сколько сейчас? – друг затихает, видимо залипнув на времени. – Одиннадцать часов утра., – сообщает.
– Я в курсе, – раздраженно бросаю.
– Всё настолько хреново? – его голос звенит беспокойно. Вот только этого не надо. – Послушай, Макс, мне кажется, тебе уже хватит и…
– Я не спрашивал тебя, хватит мне или нет, – грубо перебиваю друга. – Я лишь спросил, ты выпьешь со мной? – рявкаю.
– Понял. Где ты?
– На работе.
