Страница 1 из 6
Мы проходим мимо когда-то давно разрушенного дома, и я поднимаю голову, глядя ввысь на почерневшие глазницы окон. Почти сразу же опускаю, вспоминая о разбитом тротуаре, и, чтобы не споткнуться об обломки, стараюсь больше не смотреть по сторонам. Глядя прямо перед собой, полностью погрузившись в мысли и воспоминания, я ушла вперёд от матери и брата. Придётся остановиться и ждать их. Оборачиваюсь и наблюдаю, как Ник медленно переступает через осколки стекла и кирпичей, слабо держа за руку маму. Он выглядит измождённым и уставшим, а бледный цвет его личика вызывает жалость.
Но сейчас, созерцая эту сцену, я пытаюсь подавить в себе раздражение: мы опять зря потратили время, проехав через весь город – сегодня рынка не было, снова проверки. Из-за его слабого здоровья нам были нужны продукты, которые не привозят в магазины. Настоящего мяса сейчас не достать – в магазинах нет. Ни настоящее мясо, ни молочные продукты в магазинах уже не встречались. Хоть фермы и остались, содержание животных стало слишком дорогим, чтобы поставлять продукцию в таких количествах. Поэтому фермы работали на армию, снабжая только военных, свежей и натуральной пищей. Так же часть шла в госпитали. Обычным людям приходилось идти различного рода ухищрения, чтобы достать свежие и натуральные продукты.
Повсюду стали появляться черные рынки. Где-то военные закрывали на их существование глаза, потому что были в доле, где-то яростно с ними боролись, но рынки вскоре открывались вновь. У людей имелся огромный спрос на то, что там продавалось. Единственным нюансом была оплата на этих рынках: можно было расплатиться только наличными. Бумажные деньги и монеты, которые были упразднены государством ещё десять лет назад из-за нового штамма вируса. Заболеваемость и смертность были очень высоки, несмотря на карантинные меры, и тогда был принят закон о введении только безналичной оплаты. Оплата (как и многое другое) производилась через коммуникатор. Все операции отслеживались банком, все подозрительные переводы банк направлял военной полиции, и уже она выясняла, откуда пришел тот или иной перевод и где именно ты решил себе что-то купить. Коммуникатор был у каждого, вне зависимости желаешь ты им обладать или нет.
Так государство следило за каждым человеком, с рождения и до самого последнего вздоха. Неработающих людей могли арестовать и отправить на работы. Угольные шахты, к примеру, были далеко не самым страшным местом, куда можно было попасть.
Наличные нужны были как раз для того, чтобы ни банк, ни полиция не узнали о существовании черного рынка и того факта, что именно ты там приобрел. На натуральные продукты всегда есть спрос, поэтому многие фермеры, в обход военным, приезжали на рынки для того, чтобы продать продукты в обмен на наличные. На которые они, в свою очередь, покупали вещи, лекарства или услуги запрещенные государством.
Мне не нравилось то, что мы так рисковали, приходя в очередной раз на рынок за продуктами для брата, которые можно было достать только здесь. Поймай нас здесь военный патруль, мама сразу же лишится работы и будет отбывать наказание на работах или лишится жизни, а нас с братом поставят на учёт как потенциальных преступников. Хорошую работу, как и дальнейшее обучение, с такой пометкой почти невозможно найти.
Я стараюсь не смотреть на то, как Ник волочит ноги от усталости – путь был не близкий и мы все устали, но ему пришлось гораздо труднее. Я опускаю взгляд себе под ноги, лишь бы не смотреть на бледное и измученное лицо брата. Смотрю на тротуар около себя: разбитый асфальт, ямы, трещины из которых давно проросла трава, осколки стекла и мусор – я смотрю так, будто всё это вижу впервые.
Мой взгляд привлекает что-то блестящее в кустах рядом с тротуаром. Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть, чисто из любопытства и скуки, что же это, в ожидании увидеть скорее осколки стекла или зеркала, нежели что-то более стоящее. Стараясь не привлекать к себе внимания, прищуриваюсь и понимаю, что на земле лежат несколько монет. Я оборачиваюсь на маму и брата, что уже поравнялись со мной. Мама незаметно кивает мне головой, увидев в кустах то же, что и я. Быстро наклоняюсь, и собираю все монетки. Их шесть штук, но номинал я не рассматриваю – деньги в моей руке могут увидеть и донести на нас, а могут и отобрать такие же, как и мы. Не успеваю положить находку в карман, как краем глаза замечаю на дороге патрульные броневики военных. Мама тоже замечает и идёт дальше, хладнокровно не обращая внимания на машины.
Дорога отклоняется от тротуара и делает большой крюк. Машины теряются из поля зрения, и мы ускоряем шаг, пытаясь как можно быстрее дойти до остановки, чтобы уехать на автобусе домой. За последние несколько лет количество автобусов резко сократилось и теперь транспорт ходит по строжайшему расписанию, и если пропустить нужный рейс, то следующий придется ждать около часа. Время до автобуса ещё есть, но мы всё равно идём быстро. Не доходя до автобусной остановки, мама поворачивает направо и идёт к бывшему скверу. Дорожек и тротуаров уже почти не видно под травой. Мы направляемся через весь сквер к аллее, на которой еще остались в некоторых местах скамьи – здесь трава уже полностью поглотила асфальт и нас не видно с проходящей рядом дороги. Наверное, когда-то давно, это место было красивым.
Мы садимся на единственную наиболее уцелевшую скамью. У неё есть стены – что самое главное они бетонные, а не стеклянные – это значит, что нас не видно с дороги, по которой проходит весь транспорт. Мама сажает Ника на скамью и садится сама – теперь их не видно с тротуара, откуда мы свернули.
Я стою напротив них, достаю монеты из кармана и начинаю пересчитывать их. Звук двигателя заставляет вздрогнуть. Хлопает дверь машины и мужские голоса тонут в шуме биения моего сердца. Я не заметила, что они ехали за нами, я достала деньги из кармана, даже не убедившись, что рядом никого нет. К горлу подступает ком, и мысленно я прощаюсь со свободой и своим будущим. Из машины выпрыгивает высокий парень и быстрыми шагами приближается к нам. Я инстинктивно сжала мелочь в руке, вместо того, чтобы выкинуть. Он идёт, глядя прямо в мои глаза, от чего меня охватывает паника. В одно мгновение он оказывается возле меня, и я ощущаю себя ребёнком на фоне его широких плеч и огромного роста.
– Что у тебя в руке?
Не дожидаясь моего ответа, он берёт мою левую руку, разжимает кулак, ловко и незаметно забирает деньги и резко швыряет их в кусты рядом с нами.
– Так нужно. Вам лучше сейчас же отсюда уходить – вы вызываете подозрения.
Офицер поворачивается в сторону мамы, но она, поджав губы, демонстративно отворачивается от него и никак не реагирует на его слова.
Всё это время он держит мою левую руку.
– Ты не должна была их подбирать. – Приблизившись ко мне вплотную, шепчет он.
Теперь я не слышу, как бьётся моё сердце – я слышу только его голос. Он какое-то время смотрит прямо мне в глаза, хочет ещё что-то сказать, но так ничего не произносит. Жду, что он скажет мне о том, что теперь меня ждут работы или нам выпишут огромный штраф, что я преступница, которая представляет угрозу для окружающих людей. Я жду, что он скажет мне хоть что-то, потому что его молчание заставляет меня перебирать в голове самые страшные сценарии. Он мягко удерживает мою руку в своей, хотя в этом нет никакой необходимости – бежать я не собираюсь – это сделает моё положение ещё более удручающим. Он так и не отводит взгляда от меня, будто желает мне что-то сказать, но не решается. За его спиной слышатся шаги, и он отпускает мою руку, отстраняясь от меня. Пытается встретиться взглядом с мамой, но та гневно смотрит куда-то вдаль, не обращая на него никакого внимания. На прощание бросает взгляд на меня и разворачивается, чтобы уйти. Ему на встречу быстрым шагом идет высокий блондин с винтовкой в руках.
– Что здесь? – спрашивает он офицера, глядя на меня из-за его спины.
– Ничего, мы возвращаемся.
Блондин не трогается с места. Он, всё так же улыбаясь, осматривает меня с ног до головы. Я чувствую, что краснею ещё сильнее, мне хочется провалиться под землю от его взгляда.
– Идём, Ричи, нам нужно ехать.
Блондин разворачивается, и они вместе идут обратно к машине. Он смотрит на меня через плечо, ещё раз всё с той же ухмылкой. Видимо у меня настолько нелепый вид, что его это забавляет. Я опускаю глаза вниз, чувствуя, что мои щеки всё ещё полыхают.
– Вик, всё в порядке? – слышно как хлопнули двери машины, и завёлся двигатель.
Шум отъезжающей машины заглушил его ответ. Я не успеваю прийти в себя как слышу, что мама зовет меня:
– Оливия, идём, нам пора на автобус.
Редкими бессонными ночами я часто возвращалась мыслями к тому дню. У меня было множество вопросов, и лишь мои догадки в ответ на них. Этот военный, Вик, так его назвали, когда он сел в машину, он знаком с моей мамой? Иначе, почему он замолчал тот факт, что у меня в руке были деньги? Почему он ничего мне за это не сделал? Мама кивнула ему в ответ, словно они приятели. Это слишком неофициально и даже грубо по отношению к военному. А когда я хотела найти деньги, которые он выкинул в кусты, мама сказала, чтобы я их оставила. Мы ехали, в автобусе молча, она мне ничего не сказала по поводу того, что я так была неаккуратна или неосмотрительна – ни единого упрёка. Она не отвечала на вопросы Ника, за всю дорогу даже не взглянула на него. Я не могла перестать думать об этом, потому что для мамы важна была любая мелочь – всё шло на покупку нормальных продуктов для Ника, и вдруг, она сказала всё оставить.
Дома, после того как брат уснул, я попыталась её расспросить о том, кто был этот парень. Она сказала, что меня это не касается и чтобы я больше никогда об этом не вспоминала. Мне трудно было не думать об этом. Сама не знаю, почему мне так хотелось про него узнать, но чувство, будто я его знаю, меня не покидало.
На вид ему было не многим больше чем мне. Как и всем остальным в машине. На службу обычно поступают сразу после школы. Либо военная академия, либо военная полиция. Страна в состоянии постоянных военных действий, как заверяют новостные сводки. Сначала, задолго до рождения моих родителей, были войны с другими государствами, войны за территорию и ресурсы.
История переписывалась, государства исчезали с карт, на их месте появлялись новые или оставались пустоши разоренные войной. Климат стал портиться: начались волны миграций, люди убегали с разоренных и бесплодных земель в поисках лучшего места для жизни. Начались вспышки вирусов. Каждый год вирус мутировал, но всё действительно стало серьёзно, когда новая мутация привела к тому, что возникла эпидемия, унёсшая множество жизней. От первой вспышки умерло очень много людей: выживших, среди тех, кто заразился, почти не было. Власти ввели комендантский час по всей стране, все кто оказывался вне дома после девяти вечера – отправлялись на общественные работы. Поэтому была введена только электронная оплата. Официально – это было сделано, чтобы избежать контакта с наличными, которые могли стать распространителем инфекции от одного человека к другому.
Несмотря на большое количество времени, которое прошло после вспышки, власти так и не сняли ограничения. Государству стало удобно контролировать граждан с помощью отслеживания. Камеры наружного наблюдения, предоставляли все сведения о человеке и его передвижениях. Был введен запрет передвижения между городами – это разрешалось только военным отрядам. Государственный банк отслеживал все переводы денег, и предоставлял данные военной полиции. Наручные проекторы – коммуникаторы, в виде браслета на запястье – заменили все средства связи. Они собирали данные о человеке и отправляли так же в военную полицию. Коммуникатор не давал приватности: то, что говорил звонящий – слышали все. Одно неосторожное слово в разговоре и можно оказаться за решеткой. Весь город был словно одной большой клеткой.
Везде была пропаганда армии, оказаться в рядах которой было великой честью. Но, в тоже время, это было лучше, чем оставаться гражданским – выбора, куда пойти работать было мало. Хорошо, если кто-то из родственников мог помочь, в большинстве случаев работу именно так и получали. Поэтому неудивительно, что все предпочитали пойти на службу. К тому же военным многое сходило с рук. Поэтому между страхом погибнуть в военных действиях или работой на заводе, например, мои ровесники выбирали первое. Я же с самого детства мечтала стать тем, кто спасает человеческие жизни, тем, кто действительно необходим людям. Моей главной целью было стать врачом, как моя мама. Я мечтала быть как она, я восхищалась ею. Она была моим кумиром. А потом всё кардинально изменилось.
Мама нервно помешивает суп, постоянно посматривая на часы. Сегодня готовит она, пока я занята уроками. Она выглядит раздражённой и уставшей, после дополнительной ночной смены. Под глазами залегли тёмные круги, которые не проходили уже несколько лет, а на лбу были хорошо видны глубокие борозды морщин, из-за того, что она часто хмурится. Мама сильно осунулась за эти годы, плечи опустились, а из-за уставшего вида она выглядела старше своих лет.
– Ма, всё-таки, кто был этот Вик? Откуда он тебя знает?
Я сижу, поджав ноги за столом на кухне, пытаясь безуспешно вникнуть в суть задания по химии – перед глазами вновь стоит он.
– Ты можешь заняться делами?
– Мне просто интересно поч…
– Тебя это не должно интересовать! Не суй свой нос не в свои дела! – Она перешла на крик.
– Я тебе уже сказала, чтобы ты отстала от меня с глупыми вопросами и не отвлекала от дел! – Она бросила готовить и уже просто кричит на меня.
– Что тебе не понятно?!
Я молчу, потому что мне нечего сказать. На глаза наворачиваются слезы от обиды: с Ником она так не разговаривает.
– Иди, забери брата. И отдай миссис Гилберт деньги – мы ей должны. Будь внимательнее, не доставай деньги при всех.
Она поворачивается вновь к плите. Это значит, что возражения не принимаются – придётся идти за братом.
Я складываю все тетради в рюкзак и забираю его с собой. У меня в планах не возвращаться домой, а пойти готовиться домой к Хейзл. Вместе мы хотим поступать в медицинский колледж, и вдвоём разобраться в заданиях будет проще. Забираю деньги, которые мама положила на стол, не глядя на меня. Выхожу на улицу, и вся обида постепенно проходит. Впервые за этот месяц стоит такая прекрасная погода – до этого были дожди. Путь предстоит не близкий, а мне как раз есть о чем подумать.
Итак, мама знает этого военного, это точно. Потому что она не переспросила, о ком я спрашиваю, значит, она знает его имя. А ещё она сама думает постоянно о том дне, потому что вопрос о нём не застал её врасплох. И в событиях того дня винит меня – её слова про то, чтобы я не доставала деньги при всех были напоминанием для меня. Я, правда, виновата: если бы на его месте оказался кто-то другой, то на нас завели дело. При обыске обнаружили бы много наличных, и тогда мама точно лишилась работы. Именно она единственный источник доходов в нашей семье. Моего отца уже давно нет в живых, а отец Ника вернулся к своей первой семье.
Они с мамой познакомились в госпитале, это была её смена, когда его привезли. Она беспокоилась о его здоровье, а он, заваливал её комплиментами. Отца уже не было, и их роман перерос в серьёзные отношения. Всё произошло слишком быстро. Беременность мамы, рождение Ника раньше срока.
Ещё до появления брата на свет, он исчез, оставив записку. Так мы узнали, что у него уже есть семья и новая ему не нужна. Маме пришлось выйти на работу раньше, а мне досталось сидеть с годовалым братом всеми днями, а иногда и ночами. Пришлось учиться, всё делать самостоятельно. Ей приходилось трудно, она брала дополнительные смены, чтобы заработать нам всем на еду. Я поступила безответственно, вот так неосторожно достав деньги из кармана. Нужно будет обязательно извиниться перед ней, когда вернемся с Ником домой.
И всё же, почему она не хочет рассказать мне про того военного? Что за тайна такая? Она даже не посмотрела на него, когда он ей кивал. Будто презирает его. Может, к этому причастна я? Тогда в парке он смотрел на меня как ещё никто и никогда не смотрел. А я смотрела в ответ, не отводя от него глаз. Возможно, маме это не понравилось – её дочь любуется офицером, который отобрал найденные деньги и мог нас всех арестовать.
«Вот бы увидеть его вновь» – в очередной раз думаю я про себя.
Я даже не замечаю, как подхожу к нужному мне дому. Поднимаюсь по ступеням и звоню. Дверь открывает мистер Гилберт:
– Привет, Оливия, проходи. Ирма сейчас на кухне.
– Здравствуйте. А где Ник? Я думала, он уже меня ждёт, и готов идти.
– Заходи внутрь, они с Лили сегодня заигрались, а сейчас за столом. Ирма их никак не могла дозваться на ужин. – Мистер Гилберт улыбается при упоминании своей внучки Лили.
Её родители были расстреляны, как политические преступники. У них дома нашли наличные и запрещенную литературу, в огромном количестве. Их обвинили в подрыве политического строя. Этого оказалось достаточно для смертной казни.
Об этом рассказывала сама Ирма, когда приходила к нам домой. У неё артрит и она плохо ходит, а мама всегда помогала ей лекарствами. Нам нужны были наличные, поэтому многие приходили к нам домой – в госпитале гражданских чаще всего отправляли лечиться самостоятельно дома, потому что в приоритете были солдаты и другие высокопоставленные личности. А врачей и медсестер на всех не хватало. Простые люди, оставшиеся без медицинской помощи, приходили к нам домой. Незаконно, конечно же. Так рисковала не только моя мама, принимая людей у себя дома – многие врачи так поступали. Люди нуждались в лечении, а врачи нуждались во многих товарах, которые можно приобрести за наличные только на чёрном рынке.
– Привет, Оливия!
Миссис Гилберт как всегда радушно улыбается. Она что-то готовит на кухне и как всегда суетится.
– Ник и Лили ужинают. Может быть, ты тоже присоединишься? – она всегда старается меня накормить.
– Нет, спасибо большое, нам пора уже идти.
– Не принимаю отказов! Я только что испекла яблочный пирог. Садись за стол, ты просто обязана его попробовать!
Подталкивая в спину, она ведет меня к столу, за которым сидит Ник и Лили. Они над чем-то очень громко смеются. Ник сейчас выглядит здоровым, на его щёчках играет румянец.
– Сейчас принесу чай. – Она уходит на кухню.
Ник перестает смеяться при виде меня.
– Прости, что не готов. – Тихо говорит он.
– Мы делали домашнее задание, а потом нас миссис Гилберт позвала ужинать.
Опустив глаза, Ник рассматривает свою тарелку, а его щёки становятся ярко-красные.
Я стараюсь улыбнуться ему, мысленно представляя, как будет недовольна мама:
– Ничего страшного. Вы всё сделали?
– Да! – громко восклицает Лили, вскинув руки вверх, и широко улыбается.
Я не могу сдержать улыбку. Ник тоже улыбается, видя, что я не злюсь.
– Хорошо, тогда скоро будем собираться.
Я разворачиваюсь и иду на кухню к миссис Гилберт, чтобы отдать деньги. Она суетливо заваривает чай и что-то помешивает в кастрюле на плите.
– Оливия, ты за чаем?
Я сжимаю деньги в кармане.
– Нет, я принесла долг за яблоки. – Протягиваю ей в кулаке деньги.
У Гилбертов большой участок и есть свой сад. Мама всегда у них покупает яблоки для Ника, а миссис Гилберт берёт за них символическую плату.
Ирма замахала на меня руками:
– Убери сейчас же! Я дала яблоки просто так, она мне ничего не должна. Мэри мне очень помогла с моими суставами, ты только посмотри, как я теперь быстро хожу! – миссис Гилберт сияет довольной улыбкой.
– Раньше так ноги болели! Ничего не возьму! – она вновь машет на меня руками.
Её излишняя эмоциональность всегда меня смущала. Но её простота и радушие, с которым она всегда принимала нас у себя, располагала. Поэтому я очень люблю заходить к ним – в доме всегда царит тёплая и уютная атмосфера.
– Миссис Гилберт, мама велела отдать. Я не могу принести их назад домой.
Я очень сильно задержалась из-за того, что Ник не готов, а если ещё и деньги назад принесу, мама будет сильно недовольна. А мы и так с ней поссорились.
Миссис Гилберт испускает очередной вздох:
– Хорошо, давай их сюда. – Она ловко забирает деньги из моей руки, и они мгновенно исчезают в кармане её фартука.
– А вот это Нику с собой, и никаких возражений!
Она протягивает мне пакет. Я раскрываю его, чтобы посмотреть что там. Внутри лежат три больших красных яблока.
– Ирма … – Она не дает мне даже договорить.
– Ничего не хочу слышать! Сама скажу Мэри, чтобы она перестала передавать мне деньги за каждое яблоко. Совсем с ума сошла! Оливия, бери чай и иди за стол. Я сейчас тоже приду.
Я хочу возразить, что нам нужно домой, но она меня опережает:
– Сейчас сама позвоню Мэри, и скажу, что вы задерживаетесь. И на счёт денег скажу!
Она что-то эмоционально бубнит себе под нос, удаляясь на кухню.
Я возвращаюсь в столовую, осторожно неся поднос с травяным чаем и уже слышу заразительный смех Лили. Мистер Гилберт что-то им рассказывает, размахивая руками, а Лили громко хохочет. Ник тоже смеется. Неулыбчивый и тихий в обычной жизни он преображается рядом с Лили. Несмотря на все несчастья в семье, она всё равно осталась очень жизнерадостным и уверенным ребёнком. Именно Лили стала инициатором их с Ником дружбы.
Пирог кажется невероятно вкусным по сравнению с теми, что продаются в магазинах. Мистер Гилберт рассказывает истории, из их жизни до переезда в наш город, заставляя нас всех надрываться от смеха. Незаметно пролетает час. Нам пора уходить, на улице скоро стемнеет. Ник с неохотой встаёт из-за стола и вместе со мной направляется к двери. Как вдруг раздаётся оглушающий вой сирены, оповещающий об авиа налете. Мы не успеваем упасть на пол, как в тоже мгновение раздается грохот, и стекла в окнах начинают дребезжать. Грохот и взрывы кажутся бесконечными, но всё резко заканчивается, так же, как и началось. Слышен лишь далекий гул от улетающих бомбардировщиков. Осторожно поднимаясь, мы все в нерешительности чего-то ждём. Я подхожу к двери, чтобы выйти на улицу. Небо постепенно заволакивает дымом, который поднимается со стороны квартала, где наш дом.
Сердце опускается вниз, и я будто целую вечность стою в замешательстве, не зная, что мне нужно делать.
Нужно бежать домой.
«Но что если дома уже нет?» – я стараюсь выбросить эти мысли из головы.
– Присмотрите за Ником! – кричу я, сбегая по ступеням не оборачиваясь.
Уже далеко отбежав, я слышу, как вдалеке меня зовет Ник. Обернувшись, вижу, как он бежит за мной. Возвращаться, уже нет времени, и мне придётся взять его с собой. Я закидываю его рюкзак поверх своего, беру брата за руку и стараюсь подстроиться под его скорость – он бежит гораздо медленнее меня.
Путь до дома кажется длинным. По дороге мимо нас промчались пожарные машины, оглушая воем сирен. Мы бежим в ту же сторону что и они. Местами полыхает огонь, где-то военные уже начали помогать разбирать завалы, где-то пожарные уже начали тушить огонь. Я не обращаю внимания на это, только надеюсь на то, что с мамой всё в порядке. Я вижу зарево от огня, и, когда мы подбегаем ближе, понимаю, что это горит дом соседей. Мы замедляемся, Ник тяжело дышит. На нашей улице уже стоят машины военных, бегают люди, и кто-то надрывно плачет. Я не смотрю по сторонам и не обращаю на суету внимания. Подходим ещё ближе, и сердце сжимается. Наш дом огромная груда обломков.
Тело мамы из-под обломков извлекли рано утром. Я смутно помню это мгновение. Осознание происходящего не приходило, всё казалось страшным сном. Та ночь была моим самым страшным кошмаром, который потом не раз ещё разбудит меня ночью. Но тогда, сидя посреди улицы, напротив того, что было нашим домом, я надеялась, что всё хорошо закончится. Мама жива, просто её ещё не нашли под обломками. Противный голосок шептал мне, что всё кончено. Мамы нет и привычной жизни тоже, мы с братом одни. Именно я должна о нем позаботиться, я его сестра. Но я не знаю как. Не знаю, что мне делать, и как нам жить дальше.
Ник уткнулся в меня, обхватив мою левую руку. Он дрожит от холода и мне нечем его укрыть. Что будет дальше? Я просто прижимаю его к себе, в надежде, что так ему будет хоть немного теплее. Чем ближе было утро, тем слабее была надежда.
Когда тело извлекли из-под обломков, надежда умерла окончательно. Ник тихо плакал, я была в ступоре, не веря в происходящее.
Мы стоим посреди ада из снующих и кричащих людей, машин, которые бесконечно прибывают и издают протяжные звуки сирен. Стоим как вкопанные на дороге, мешая спасателям и военным, а повсюду, вокруг нас обломки и стекло.
Меня зовет офицер для опознания тела. Когда я подтверждаю что это наша мама, тело вновь накрывают и увозят. Я обвожу взглядом вновь и вновь наш когда-то тихий и уютный квартал, в надежде, что это страшный сон, но так и не просыпаюсь. Я остаюсь стоять на том, что осталось от нашего дома, обломки которого теперь раскиданы почти по всей улице. На месиве из досок, сломанной мебели и разбитого стекла, которое издает мерзкий хруст, стоит мне пошевелиться. Опустив глаза вниз, себе под ноги, я вижу под слоем пыли рамку с маминой фотографией, под напрочь разбитым стеклом. Еще вечером эта фотография висела в гостиной.
На фотографии маме семнадцать лет, она смотрит куда-то в сторону, улыбаясь. Фото сделал мой отец, когда они познакомились в медицинском колледже, а больше об их истории знакомства мне ничего не известно. Я поднимаю рамку, бережно отряхивая от пыли, прижимаю её к себе посильнее и возвращаюсь обратно к Нику.
К нам подходит военный офицер и что-то спрашивает про то, есть ли у нас другие родственники. Я мотаю головой. Не сразу в памяти всплывает Люси. Я поспешно говорю: «Да, есть родная сестра матери».
Люси – старшая сестра мамы. После того, как отец Ника вернулся к своей семье, мама разорвала со всеми общение. В том числе со своей сестрой, которая всячески пыталась её уберечь от романа с военным, а после помочь и поддержать. Отец Ника – Томас, жил с нами почти год, а после того, как он сбежал – от прежней мамы не осталось и следа.
Мама была в депрессии, она забросила себя, забыв при этом и про меня. Бывало, что я оставалась без еды на пару дней. Выручала школа, где на обед выдавался положенный паёк. Когда Ник родился, все заботы по дому и приготовлению еды легли на мои плечи. А так же учёба, на которую не оставалось сил.
Рождение Ника всё же привело маму в чувство, она вернулась к жизни. Как потом она говорила, она чувствовала вину перед Ником, когда тот только появился на свет, ведь он не виноват, что его отец так с ними поступил. Она окружила брата заботой и любовью, к тому же он был таким слабым и болезненным. До года она проводила всё свое время с ним, а я пыталась позаботиться о себе сама. Когда Нику исполнилось три года, стало заметно, как он отстает в росте от положенной нормы. Тогда встал вопрос о том, чтобы покупать натуральные продукты для Ника. На меня же опять никто не обращал внимания.
Мне двенадцать, а я по-прежнему питалась один раз в день, хорошо, когда получалось два. Маму, не беспокоило сыта ли я или нет, самое главное, чтобы был приготовлен ужин к её возвращению, а Ник накормлен и уложен спать. Люси в то время настойчиво пыталась наладить с мамой связь, предлагала помощь, но мама игнорировала её звонки и запрещала мне с ней общаться. В тайне я иногда ей звонила, потому, что любила тётю – с ней можно поговорить абсолютно обо всем. Последние несколько лет общение с тётей почти прекратилось. У неё появились внуки, а с ними свои радости и проблемы.
Мы подъезжаем к её дому. Высокий обшарпанный многоэтажный дом, не так давно построенный, среди таких же идентичных домов, выглядит удручающе. Будто серый лес из бетона и стекла. Пейзаж вокруг такой же – порыжевшая трава, мусор и везде осколки разбитого стекла. Рядом находится завод по производству деталей для военной техники и это сказывается на воздухе. Его огромная территория ограждена высоким бетонным забором, изрисованным нецензурными словами и уродливым граффити. Сам завод располагался на обширной территории. Всё, что было видно из-за забора – это цеха по производству деталей для обычных машин. Всё, что разрабатывалось и изготавливалось для армии, находилось в глубине территории. Окруженные лесом здания, были настолько далеко расположены, что добраться туда пешком было крайне затруднительно. Поэтому, по территории ездили автобусы, доставляя рабочих всего за полчаса. Муж тёти и она сама, когда-то работали там, потом Дейв умер от рака легких, а она сама чуть не ослепла – из-за несчастного случая на производстве повредила оба глаза – зрение удалось восстановить только на левом.
Со стороны может показаться, что всё заброшено: дети в школе, а жильцы домов очередной день вкалывают на работе. Череда бесконечных и малооплачиваемых смен сделала из местного населения людей со сломленной волей и подорванным здоровьем. Среди рабочих, которых постиг несчастный случай на производстве, распространен алкоголизм. Несмотря на то, что алкоголь под запретом, люди нашли выход из положения – самогон. Поэтому этот район славится дурной репутацией – много убийств на бытовой почве, смертность от паленого алкоголя, а вечерами на улице просто небезопасно находиться.
По телевизору же крутили старые ролики восхваляющие работу на заводе, которые сулили прекрасное и светлое будущее. Реклама прославляла мощь страны, которая эксплуатировала труд обычных людей. Рабочие, в свою очередь, просто старались выжить и заработать себе на еду, никто не думал о патриотизме. Травмы и болезни, полученные на производстве – рано или поздно это происходило со всеми – компенсировались мизерной пенсией, на которую было почти невозможно жить. О своем будущем я думала теперь так же. Так же уныло, мрачно и безнадежно. Здесь не мечтают о чём-то высоком или прекрасном – люди просто пытаются выжить.
Мы выходим из машины, следом за нами выходит офицер – мужчина с ледяным и отстранённым взглядом и идеальной осанкой. Его выражение лица оставалось неизменным всю дорогу, словно каменное, не давая возможности понять, каков его возраст.
Он не смотрит на нас – видимо считает, что возиться с сиротами слишком низко для такого как он. Его бледно-серые глаза сливаются с кожей такого же цвета, одни лишь зрачки выделяются на его мертвенном лице. Впалые щёки и острые скулы делали его образ ещё более зловещим. От него буквально веет холодом. Для меня, такие как он не больше, чем шестеренки механизма, что слепо повинуется каждому нелепому указу сената во главе с президентом, который не показывается вживую своему народу, в силу возраста. Я презрительно бросаю на него взгляд. Я не знаю, как его зовут – он не счёл нужным представляться нам. "Мертвец" опускает глаза в сопроводительные бумаги, где указан адрес тёти.
Я не знаю как отреагировала тётя на звонок того военного, что интересовался, есть ли у нас родственники – знаю только, что она сразу согласилась нас забрать, поэтому-то мы здесь. Процедура опекунства Ника займет время, но жить с тётей он может уже сейчас. Военным всё равно кому спихнуть детей сирот, если их согласились забрать. Приюты переполнены, они не финансируются так, как раньше и нет достаточно воспитателей для присмотра за детьми.
Со мной дело обстоит иначе. Мне исполнилось шестнадцать, и я уже могу идти работать, чтобы позаботиться о своём будущем. Работать на заводе можно с четырнадцати лет, и по возрасту я гожусь для работы там. Или для службы в армии, где я буду убивать или отдам свою жизнь в очередной войне, которая будет забыта, а история вновь будет перекроена в новых постоянно меняющихся интересах государства. Но я недостаточно взрослая чтобы опекать брата. Для этого я ещё мала.
Смерть мамы стала для меня новой реальностью, которая так пугающее быстро меня поглотила, будто так всегда и было. Были только я и Ник, и больше никого. Вокруг и внутри пустота. И весь мир стал пустым и бессмысленным – люди вокруг, мечты, все материальное и нематериальное потеряло смысл и переросло в одну всепоглощающую мысль: что мне теперь делать?
Офицер, все так же молча, направился к нужному подъезду. Я беру за руку Ника, чтобы пойти вслед за ним, но Ник не трогается с места.
– Ник?
Он не поднимает глаз на меня, но по его щекам предательски уже поползли дорожки слез, смывая слой копоти и пыли. Я вижу, как он пытается подавить всхлипывания, вижу, но ничего не предпринимаю. И я чувствую, как на меня валится усталость и раздражение, я будто камень – никак не реагирую, лишь созерцаю чужие страдания. Мне всё равно, а родной мне человек уже рыдает. Я хочу лечь прямо на землю, на то же место где сейчас стою, или просто упасть и не вставать, стать этим камнем по-настоящему. Я не просила, чтобы на мои плечи взвалили эту ношу. Теперь я должна позаботиться не только о своём будущем, но и о будущем брата. Как бы я не была мала, чтобы получить опеку, Ник всё равно будет только моей ответственностью и все это знают, в особенности те, кто эти законы написал. Мне тоже хочется плакать от бессилия и той несправедливости, что свалилась на нас.
– Какого чёрта вы встали как вкопанные?! – Голос сопровождающего офицера выдергивает меня из моей путаницы в голове.
Его окрик заставляет меня встряхнуться и обратить внимание на Ника. Пытаясь подобрать успокоительные слова для брата я, не оборачиваясь, отвечаю нашему сопровождающему, что мы уже идём. Я должна была помнить, что военные офицеры очень ранимые натуры, но, видимо, у меня это вылетело из головы. Я чувствую резкий рывок за плечо, он разворачивает меня на девяносто градусов и вот, меня уже прожигают одни лишь зрачки сопроводителя. Это без лишних слов дает мне понять – моя пренебрежительная интонация его оскорбила.
– Ты, должна была научиться манерам, и тому, как разговаривать с теми, кто выше тебя по социальному статусу. Но раз тебя не научили, может мне преподать тебе пару уроков?
Из машины раздается мерзкий, одобряющий происходящее, гогот водителя. Офицер уничтожающе смотрит на меня.
– А она ничего.
Раздается голос водителя и вновь сменяется на гогот, от которого у меня скручивает все внутренности. Потому что я прекрасно знаю, что значит этот смех. Ник больше не сдерживает слез.
– Эден, заткнись уже! – рявкает наш сопровождающий на водителя, от чего тот мгновенно замолкает.
– Я сюда не для этого приехал, – он устало трёт глаза, – это не входит в мои обязанности.
– Извинись уже девчонка, сколько нам еще торчать в этой заднице мира из-за того, что тебя разговаривать со старшими не научили? – Голос водителя неприятно режет слух своим акцентом.
– Простите, сэр – я прикусываю губу, – мы уже идём.
Сопроводитель ещё раз окидывает меня взглядом и молча, идёт в сторону высотки. Не глядя на Ника, я беру его руку и сжимаю со всей силой что есть, но моя рука не чувствует сопротивления – Ник послушно идет за мной, всё ещё всхлипывая. Я, кусая губы, плетусь за ним до подъезда на ватных ногах. Тот тон, и те действия, которые позволяют себе офицеры по отношению к гражданским, в очередной раз убедил меня в том, что от военных не стоит ждать ничего доброго.
Мы заходим в подъезд и поворачиваем в левое крыло здания. Коридор, очень узкий и длинный, проходит мимо дверей квартир и упирается в лифт. Из некоторых квартир доносится ругань и специфический запах консерв выдаваемых на заводе, из которых местными готовится множество блюд. Мне приходится смотреть под ноги – нужно перешагивать через мусор, которой устилает пол неровным слоем. Мусороперерабатывающая компания, с завидной регулярностью, вывозила лишь деньги из бюджета. Ник, не разжимая моей руки, плетётся позади меня. Боясь споткнуться, он отвлекается от слёз и тихонько лишь шмыгает носом. Впереди идущий офицер негромко ругается, спотыкаясь об очередную бутылку. А ведь через этот коридор люди проходят каждый день. Наконец доходим до лифта. Двери лифта сразу открываются: внутри кабина размером как небольшая комната и, несмотря на это, сопровождающий офицер встает рядом со мной. Двери медленно закрываются, и сопроводитель поворачивается ко мне. Ник всё так же держится за моей спиной. Сильно сжимаю его пальцы своими и крепко держу его руку, будто от этого зависит моя жизнь.
Сопровождающий офицер молчит, и, не стесняясь, разглядывает меня. Я же пытаюсь сделать непринужденный вид, но руки так и тянутся схватить колени, чтобы унять дрожь. Лифт останавливается на одиннадцатом этаже и сопроводитель, неохотно отвернувшись от меня, выходит в коридор. Здесь картина куда лучше – коридор чище и нет неприятного запаха, как на первом этаже. Я все так же держу руку Ника, а он обречённо плетется за мной, хлюпая носом. Офицер резко останавливается у квартиры с номером 1106А, и стучит в дверь, глядя на меня. Что значит его взгляд? И я не могу ответить ему что-либо или огрызнуться – так недолго нарваться на статью и последующие за ней исправительные общественные работы. В такие моменты от подобных размышлений с головой накрывает безысходность своего существования в этой стране – здесь, будто всё создано для военных и ничего – для простых людей.
За дверью слышатся шаги и детский визг. Офицер не отрывает взгляда от меня, а я с нетерпением смотрю на дверь, желая провалиться сквозь пол. Наконец дверь открывается и в дверном проеме показывается Люси или чем-то похожая на неё женщина. В моем последнем воспоминании она другая: более стройная, с горящими огоньками в глазах и не сходящей с губ улыбкой. С опаской она долго рассматривает офицера, затем её взгляд падает на меня, и я слышу голос как в своих детских воспоминаниях:
– Оливия!
Тётя выскакивает из-за приоткрытой двери, и стискивает меня в своих объятьях, окружая, запахом хлеба и свежих газет. Отстраняясь от меня, внимательно вглядывается в мое лицо.
– Ты очень сильно изменилась, малышка. Не думала, что мы увидимся при таких обстоятельствах… Что же я, в самом деле, – оживляясь, говорит она после небольшой паузы, – проходите внутрь.
Мы заходим с Ником первые. Глазам открывается вид на довольно скромную квартиру: старые, но целые обои, которые были поклеены при заселении дома жильцами, мебель, с тех же, времен. Но все чистое и от квартиры, несмотря на скромность ее обстановки, веет уютом и теплом.
– Миссис Уолесс, я Деймонд Купер, – вдруг мягким голосом говорит наш сопровождающий, – нужно подписать документы, об опеке.
Он обворожительно улыбается Люси:
– И как можно скорее со всем покончить.
Вода в замёрзшей реке теплее, чем его взгляд, думаю я про себя, и вновь ловлю его взор на себе.
– Ник! – громкий вскрик Люси заставляет меня вздрогнуть и резко обернуться. Ник все еще всхлипывает, но из его носа льется кровь, заливая его светлую школьную рубашку.
– Идём в ванную, кровь нужно остановить, – Люси заботливо приподнимает голову Ника, вытирая кровь с его лица вдруг появившимся из ниоткуда полотенцем, – и застираем рубашку.
Подбадривающее улыбаясь, она уводит Ника в ванную. Всё же они с мамой, словно небо и земля – абсолютные противоположности. Я остаюсь наедине со своим сопроводителем. Он, молча, разглядывает меня. Неловкую тишину, тянущуюся вот уже вечность, разбавляет шум воды в ванной и приглушенный голос Люси из-за закрытой двери.
– Знаешь – он нарушает тишину, повисшую в комнате, – тебе бы следовало уметь постоять за себя.
В его голосе и взгляде произошли разительные перемены: теперь он говорит мягким голосом и в глазах уже нет того холода, от которого тряслись мои коленки в лифте.
– Ты должна это уметь, иначе тебе придется совсем плохо, тем более в таком районе. Школа на окраине сильно отличается от привычной для тебя школы в центре.
Он смотрит на меня ласково, словно знает меня, целую вечность. Если не вспоминать сцену у машины, то он мог бы произвести впечатление доброго человека. Я не нахожу что ответить и опускаю глаза в пол. Люси выводит Ника из ванной, что-то оживленно ему рассказывая.
– Мистер Купер, пройдемте в соседнюю комнату, не будем задерживаться.
Сопровождающий переводит, наконец-то, взгляд на Люси.
– Конечно, миссис Уолесс, давно пора.
Когда дверь за ними закрывается, я подхожу к Нику и кладу руку на его плечо.
– Как ты?
Ник смотрит в пол и ничего не отвечает. Я знаю, что ему сейчас очень плохо, но совсем не знаю, что нужно делать в такие моменты и поэтому просто обнимаю его. Ник никак не реагирует и от этого становится совсем неловко. Я отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза, но он лишь опускает их еще ниже.
– Ник, подними голову или иначе кровь опять пойдет. Сядь на диван.
Ник послушно идет к дивану. Я иду следом и замечаю выглядывающих близнецов из-за дверного проема, ведущего в коридор.
– Привет.
Они не отвечают мне, и, перешептываясь, исчезают на какое-то время. Близнецы – внуки Люси – двое мальчишек четырех лет. Я ничего о них не знала, лишь только то, что их мама – дочь Люси Мина – умерла через год после их рождения. Люси пришлось взять воспитание детей на себя, пока Клифф работал на двух работах. Мина погибла при беспорядках три года назад. В тот злополучный день ей не повезло оказаться на улице в момент появления военных, которых прислали для разгона бастующих рабочих завода. Производство тогда встало на шесть дней, что для Минобороны было катастрофой. Рабочие пытались добиться улучшений условий труда и повышения зарплаты. Первые отряды ничего не смогли сделать – превосходящие числом работники завода разогнали военных. Тогда из столицы были высланы спецотряды и военная техника. В ту ночь, поначалу мирная забастовка переросла в кровавую бойню. Спецотряд произвел самую настоящую зачистку, мёртвых находили даже на других улицах, как в случае с телом Мины. Подробности мама мне не рассказывала, но мне и этого хватило, чтобы с опаской относиться к людям в чёрной форме.
Близнецы мелькают в дверном проеме, пробегая и шушукаясь между собой, не решаясь подойти к нам. Мы с Ником сидим в тишине прерываемой приглушенными голосами Люси и нашего сопроводителя, доносящиеся из-за двери. Ник за все время ни разу не поднял глаза. Я плохая сестра, раз у меня не получается поддержать родного брата в такой трудный для него момент. У меня просто не находится слов, которые могли бы его утешить, они будто застряли комом в горле. Я растеряна и совсем не знаю, что мне нужно делать дальше, что нужно говорить и как себя вести. Я так спокойна и равнодушна, словно ничего не случилось, все это произошло с кем-то другим, где-то далеко, а не здесь и не со мной.
Голоса из-за двери стали доноситься все громче, голос офицера стал слышен четче.
– Мы так не договаривались!
Я не слышу, что отвечает тётя, но её ответ приводит его в ярость – он бьёт по столу рукой.
– Я не ради этого сюда тащился и тратил свое время на вас, пока вы обменивались любезностями!
Он говорит что-то ещё, но я не могу расслышать. Я в напряжении прислушиваюсь к голосам, как вдруг дверь распахивается и из комнаты выходит быстрым шагом наш сопровождающий. Он быстро пересекает гостиную, на мгновение поворачивает голову в сторону двери комнаты, за которой слышна возня мальчишек, и скрывается за входной дверью, громко хлопнув ею, но я успеваю заметить его красное лицо. Оборачиваюсь на Люси, она стоит с белым лицом и немигающим взглядом смотрит на дверь, за которой исчез офицер.
– Что случилось? – я подхожу к Люси, но она словно меня не видит.
– Люси?
– Всё хорошо, Лив.
Она натянуто улыбается мне, но взгляд у неё по-прежнему потерянный.
– Сейчас будем ужинать, вы, наверное, давно ничего не ели? Я сейчас что-нибудь приготовлю.
Весь вечер Люси была рассеяна и задумчива. Я терялась в догадках, о том, что случилось, Ник не реагировал на окружающих, близнецы скрылись в своей комнате, а тётя, молча мыла посуду после ужина. Атмосфера вечера стала невыносимо гнетущей. Обшарпанные и выгоревшие стены квартиры только нагнетали обстановку.
Ночью, пытаясь найти удобную позу на продавленном матрасе, начало приходить осознание того, что произошло на самом деле. Мы с Ником не просто лишились мамы – мы остались без дома, без возможности вернуться хоть куда-то. У нас нет денег: теперь мы сидим на шее у Люси, которой в свою очередь нужно заботиться о внуках. Её пенсии и зарплаты Клиффа не хватит на всех. Пособие получит только Ник, мне шестнадцать и я должна буду работать, если не поступлю в медицинский колледж. А если поступлю, то, как я буду себя обеспечивать? На какие средства я буду жить и как платить за учёбу?
Я задумалась только сейчас о реальности, которая уже наступила, а не наступит через неопределенное время. Мне придётся работать и отказаться от мысли стать врачом. Я чувствую вину перед Ником за свое холодное и неласковое поведение, в такой страшный момент. Он ни в чём не виноват, сейчас ему страшнее и больнее чем мне.
Я поворачиваю голову в сторону спящего брата: сегодня он уснул, как только его голова коснулась подушки. Мирно посапывая, он иногда вздрагивает во сне. Я обязана о нём позаботиться любой ценой. Но кем я могу работать, чтобы обеспечить нас двоих? У нас нет жилья, нам невозможно жить у Люси – нам уже тесно, а мальчишки скоро вырастут, и тогда места не останется вообще. Работа должна дать стабильный заработок, который покроет расходы на еду, одежду, а в дальнейшем и жилье. Я перебираю в голове возможные варианты работы в больнице, но понимаю, что без образования меня ждёт нищенская зарплата, с условием, что меня примут на работу хотя бы санитаром.
Холодок пробегает по моему телу: единственным вариантом остаётся поступление в военную академию, чтобы попасть в спецотряд. Те самые, что патрулируют город и разгоняют мирных людей, которые пытаются отстоять свои права. Стоять плечом к плечу с теми, кто пользуется своей властью и положением, чтобы дать волю своим животным инстинктам? Спать, и есть под одной крышей с теми, кто избивает, пытает и сажает таких как мы – обычных людей? Которые пытаются найти деньги, чтобы купить еду.
Работа на заводе тоже не подходит – платят не так много, чтобы у меня получилось накопить на отдельное жилье для нас с Ником, а шанс получить травму и остаться инвалидом, как Люси, слишком высок. Чтобы получить своё жильё от завода придётся проработать больше пяти лет, и только потом, можно рассчитывать на своё жильё, в похожей высотке.
За окном начинает светлеть и ко мне наконец-то приходит сон, веки тяжелеют, и я засыпаю. Резкий хлопок дверью сильно пугает меня и выдергивает из сна, заставляя сердце учащенно биться. Первая мысль, что приходит мне в голову – новый налет бомбардировщиков. Не сразу вспоминаю, что это Клиффорд вернулся с ночной смены. А потом меня поглотила темнота.
Проспав почти весь день, я просыпаюсь измученная с головной болью. Не сразу вспоминаю, где я, оглядывая комнату, постепенно всплывают события предыдущего дня.
За окном темно, а из-за двери доносится запах еды. Ника нет в комнате, но мне не хочется вставать с постели. Я поворачиваюсь на бок и снова прикрываю глаза, не пролежав так и пары минут свет из приоткрытой двери заставляет меня открыть глаза.
– Лив? – тихий голос Ника выдергивает меня от вновь подступающего сна.
– Я проснулась, Ник.
На кухне уже все собрались в ожидании ужина. Люси встречает меня раскрасневшейся и растрепанной.
– Наконец-таки! – она всплескивает руками, – Лив, ты проспала весь день. Сейчас будем ужинать, ступай пока в ванную, приведи себя в порядок.
Я долго умываюсь холодной водой, но всё равно чувствую себя измотанной и уставшей.
Ужин проходит в тишине: близнецы тихо сидят в другой комнате, Клифф ушел на подработку, Ник уныло ковыряет свой ужин потрепанной временем вилкой, Люси всеми способами пытается занять себя, избегая разговоров с нами.
– Люси? – тётя вздрагивает и резко оборачивается в мою сторону, будто совсем забыв, что в комнате есть кто-то ещё кроме неё.
– Что такое, Лив? – она выглядит совсем потерянной и утомившейся, видимо, с мальчиками ей приходится сложно в силу её возраста.
– Люси, мне недавно исполнилось шестнадцать…
– Прости, Лив, я совсем забыла о твоём дне рождения…
– Нет, ты не поняла, – я перебиваю ее, – мне нужна работа.
Ник бросает затёртую вилку в недоеденный ужин из консерв. Люси на время теряет дар речи, и они вдвоём смотрят на меня, будто я призналась в убийстве, а не заговорила про поиск работы.
– Пособие будет получать Ник, я же должна или работать или учиться, но ты сама понимаешь, что второй вариант невозможен…
Повисшая тишина давит на меня, и я боюсь произнести то, что вчера ночью мне казалось единственным здравым вариантом:
– Я хочу пойти в военную академию.
Секунды тишины кажутся мне вечностью, и за эти короткие мгновения в Люси происходят разительные перемены. Её глаза наполняются гневом, который становится осязаемым и наполняет комнату.
