Купец отвернулся, подышал на стекла и начал выводить по нем пальцем вавилоны.
После спектакля
В летнем помещении Приказчичьего клуба кончился спектакль. Давалась, между прочим, пьеса «Простушка и воспитанная», в которой особенный эффект произвел актер, плясавший вприсядку. «Дербалызнувшие» в антрактах купцы пришли в неописанный восторг и заставили повторить пляску два раза. Некоторые не могли прийти в себя от восторга и после спектакля и все еще время от времени восклицали: «Ах, волк его заешь, как ловко он эту самую дробь делал!» В особенности умилялась значительно подгулявшая компания, сидевшая на балконе и распивавшая шато-марго пополам с пятирублевым шипучим квасом. Тут была пара пожилых купцов, был один средних лет купец и один молодой. По фуражкам, надетым вместо шляп, и по пестрым «глухим» жилеткам можно было сейчас догадаться, что это приезжие. На диво постоянным посетителям клуба пробки «пятирублевого кваса» так и хлопали у них на столе. Было шумно. Кто-то из компании даже спрашивал:
– А что, ежели этой самой бутылкой шваркнуть вон в энту березу?
В это время через балкон прошел актер, плясавший вприсядку, и направился в буфет.
– Вон он! Вон он идет! – зашептали купцы и начали указывать пальцами.
– Уж и ловкач же, лягушка его заклюй! Сеня! Нельзя ли его к нашему шалашу приалтынить, чтоб он нам потом в отдельной комнате эту самую дробь сдействовал? – обратились они к молодому купцу.
– Да неловко, дяденька Парамон Захарыч. Тут в Питере все актер с купоросом. Может обидеться и к черту под халат послать.
– Ничего, трафь! Ежели драка – выручим! – ободряли его купцы.
Молодой хватил для храбрости стакан вина и направился в буфет. Там около стойки стоял актер и закусывал выпитую рюмку водки бутербродом. Купец остановился против него, подпер руки в боки и стал смотреть ему прямо в глаза, время от времени улыбаясь. Смотрел на него и актер. Купец кивнул ему головой и сказал:
– Актер? Актеры будете?
– Ну да, актер. Что ж из этого? – недоумевал тот.
– Ничего, так… Ловко даве дробь эту самую делали, – пробормотал купец и одобрительно потрепал его по плечу. – Послушайте, нас там компания на балконе… – прибавил он после некоторого молчания. – Шипучий квас пьем… Пойдем к нам. Купцы просят. И чтоб перед нами эту самую дробь…
– Какую дробь?.. – выпучил на него глаза актер.
– Ну, эту самую дробь ногами, что даве в театре-то делал. Там у нас и вино. Небось, мы заплатим.
– Вы хотите, чтоб я перед вами на балконе плясал? Да за кого ж вы меня считаете? – возмутился актер.
– Тише, тише! Не буянь! – остановил его купец. – Мы с дружеством пришли, а не для того, чтоб на ссору лезть. Ну что тебе стоит на шабаш дробь эту самую для нас сделать? По крайности на спиньжак себе заработаешь. Право, пойдем! Там у нас все купцы обстоятельные, не надуют. И деньги тебе сейчас в шляпу.
– Да ты, должно быть, почтенный, совсем с ума спятил, коли думаешь, что я перед вашей пьяной компанией на балконе плясать буду! – крикнул на него актер.
– Что ж, у нас в Рыбинске актеры перед нами плясали и завсегда довольны оставались, – отвечал купец. – А раз у Макарья один актер целые сутки в номерных банях с нами гулял и все рассказы рассказывал да куплеты пел.
Актеру сделалось смешно.
– Так такого себе и теперь ищи, а я не такой, чтоб на балконе плясать, – сказал он.
– Ой! Уж будто и не такой, чтоб на балконе… А ты гордость-то брось! Тебя купцы просят.
За молодым купцом стоял уже старый купец, явившийся ему на подмогу, и улыбался.
– Да не на балконе. Совсем не ту антресоль толкуешь, – поправил он. – Господину актеру почтение! – прибавил он, взял актера за руку и обнял его за плечи. – Вот, видишь ли, в чем дело, – шепнул он. – Намухоморились мы теперь и хотим перемену места для плезиру сделать, едем Палестины обозревать, так сделай нам дробь в отдельной комнате. Понял? Ну, на синенькую вперед.
Пожилой купец полез за бумажником. Актер презрительно скосил на него глаза.
– Как посмотрю я на тебя, борода у тебя седая выросла, а ума не вынесла, – сказал он.
– Что?! – заорал купец, поплевал на руки и ринулся на актера.
– Дяденька Парамон Захарыч, оставьте! – схватил его за руки молодой купец. – Ну бросьте его, коли он такой шершавый! Мы к цыганам лучше поедем. Те нам с вывертом танец докажут.
– У меня борода ума не вынесла? – горячился пожилой купец. – Ах ты, пес! Да знаешь ли ты, что я потомственный почетный гражданин и медали имею!
– Дяденька, Бога ради, бросьте! Ну плюньте на него! Что тут! Здесь ведь не Рыбинск, a Питер. Сочинителев на каждом шагу и не оберешься. Сейчас подслушают, опишут и смотришь – наутро со всей своей фамилией в газету влетел. Ну что за радость, ежели эдакий альбом про вас у нас в Рыбинске прочтут? Вон он, сочинитель-то, в углу стоит и смотрит. Мне даве его показывали.
Пожилой купец присмирел.
– Сочинитель? – переспросил он. – Который?
– А вот энтот, что нос-то набалдашником и один глаз на вас косит. Здесь этих сочинителев – что собак нерезаных!
– Вот дурак-то! – шептал актер, отходя в сторону.
Пожилой купец чесал затылок, посматривая в угол на сочинителя, и что-то соображал. Минуты через две он вынул из бумажника десятирублевую бумажку и, скомкав ее, понес в угол к смотрящему на него во все глаза пожилому мужчине.
– Бери отступного, господин сочинитель, а только нас не трожь, – сказал он, суя ему в руку деньги.
– Позвольте, что вам угодно? В чем дело? – недоумевал тот и спрятал руки за спину.
– Бери, коли дают! Ведь ты сочинитель? – спросил его пожилой купец.
– Ошибаетесь-с. Я титулярный советник! Восемнадцать лет верой и правдой служу! – обидчиво отвечал мужчина и, обернувшись к купцу спиной, стал уходить.
Перед петушьим боем
Проживающий у себя на даче меняла Рыбоплесов, охотник до кур, задумал у себя устроить в одно из воскресений петуший бой. Дело сначала для чего-то держалось в тайне, но дворник разболтал по соседям, вследствие чего в назначенный день перед дачей-особняком, где проживал меняла, сновали дачники и заглядывали в решетку сада. В саду ничего не было видно, только желто-лимонного цвета безбородый меняла время от времени выходил на балкон и злобно улыбался на заглядывавшую в его сад публику. Среди публики были и дамы. Некоторые лорнировали менялу и говорили:
– Совсем обезьяна!
– Катичка, вышла бы ты за него замуж? – спрашивала молоденькая девушка в малороссийском костюме другую девушку в синем сарафане.
– Ни за что на свете!
– Ну а ежели бы он тебя силой похитил и запер в необитаемом замке?
– Я отказалась бы от пищи и умерла с голоду. Не только что за него, но даже и за нашего учителя музыки Карла Богданыча не вышла бы, – прибавила девушка.
У ворот дачи стоял дворник и смотрел вдоль по дороге, ожидая гостей менялы. К нему подошла пожилая набеленная дама с взбитыми волосами, сунула ему в руку пятиалтынный и спросила:
– Скажи, любезный, что за женщины с этим менялой вместе живут? Жены это его?
– Нет, тетки-с. У них, по их меняльной вере, жен не полагается. Теперича, ежели прежде у кого и была жена, и та теткой делается, – рассказывает дворник.
– Мерси, – протягивает дама. – Ах да! – спохватилась она. – Правда, что они мяса никогда не едят?
– Сами не жрут-с, ну a петухов перед боем и сырой говядиной кормят, и водкой поят. Сегодня, верите ли, даже жалости подобно: купили сороковку и давай петухам в глотку вливать. Гляжу и думаю: чем бы зря в птицу вино травить, дали бы дворнику. Так нет, не дают. Таких жадных для постороннего человека поискать!..
– Мерси еще раз.
Дама отошла от дворника, но к нему подбежал лакей без фуражки и с пустой бутылкой в руках.
– Я вот теперь в лавочку, а ужо как петуший-то бой начнется, ты пусти меня посмотреть.
– Пущать, которые ежели не бабьеголосого согласия, никого не велено, а ты забеги к нам с задов да на забор и залезай. Там и посейчас ребятишки сидят. Все увидишь.
– Ладно. Бутылка пива за мной! – крикнул лакей и пустился бежать, подбрасывая на бегу медный пятак и снова ловя его.
Между тем к калитке дачи подъехала извозчичья крытая пролетка с двумя менялами: старым и молодым.
– Печешь ли пирог-то для гостей, Пантелей Селиверстыч? – крикнул пискливым голосом старый меняла, завидя на балконе хозяина, и начал рассчитываться с извозчиком.
– Пеку, пеку! Так из печи вон и лезет! Милости просим! – любезно откликнулся хозяин.
Слез с линейки и молодой меняла и вынул стоявшую в ногах обвязанную тряпицами корзину. Тряпица заметно шевелилась.
– Петух внутре-то сидит! – воскликнули в один голос прогуливающиеся около дачи, и действительно из корзины послышалось громкое кудахтанье.
– Это наш гостинодворский меняла и вместе с приказчиком, – шепнул своей жене заглядывавший в дачу купец и, подбежав к меняле, крикнул: – Амосу Тарасычу почтение! Петушком побаловаться приехали?
– Да, да, петушком, – пищал меняла. – Что же из этого? Петушок – птица Божья. Многие вот нас осуждают за эту охоту, а чего тут! По лесам-то с ружьем ходить да птичек стрелять – хуже. Там смертоубийство, а у нас вся беда, что петушки себе гребни в кровь расклюют, так ведь мы потом им залечим, запользуем, – оправдывался он. – Прощенья просим, сосед.
Меняла шмыгнул в калитку. За ним понесли и петуха в корзине. Купца окружили дамы и начали расспрашивать:
– Очень богат этот меняла?
– Страсть! Кого хошь купить, перекупить и выкупить может. А что, не хочет ли кто из вашего сословия за ним поухаживать? – пошутил купец. – Женишок выгодный.
– Ну вот! – обиделись дамы. – Будто уж и спросить нельзя.
К калитке еще подъехал экипаж, и из него опять вышел меняла с корзинкой.
– Купцу Кошкодавлеву тысячу лет жить! – крикнул купец. – С петушком сам-друг приехал?
– С петушком-то с петушком, – отвечал меняла, – да, кажись, больно сильно он у меня в корзинке-то замотался. Боюсь, как бы на ноги не сел. Пожалуй, перед боем-то, как рыбинско-бологовские, колебаться начнет.
– А ты играй на понижение.
– Шутник! – весело произнес меняла и потащил петуха в калитку.
Между тем на дворе дачи раздалось громогласное петушье пение.
– Поди, уж начинается. Пойти на забор садиться! – произнес купец и побежал на соседский двор.
Баба
Время под вечер. Перевалило за шесть часов. Погода хорошая. По одной из улиц Лесного бродит молодая, красивая и нарядная баба в синем суконном кафтане, вертит в руках какую-то записку и то и дело дает ее читать встречным дачникам. Баба – кровь с молоком: полная, белая, румянец во всю щеку, перламутровые зубы так и блещут при говоре. Она кого-то разыскивает по адресу. Встречные мужчины пожирают бабу глазами, долго смотрят ей вслед и невольно восклицают нечто вроде следующего:
– Вот так баба! Родит же Господь Бог таких баб!
Вышел пожилой купец за калитку своего сада, икнул, потрепал себя по жирному животу и сказал:
– Вот мы, по благости Божьей, и сыты после трудов своих праведных!
Баба подошла к купцу. Купец, увидав бабу, осклабился во всю ширину своего лица.
– Кого тебе, умница? – спросил он.
– Да вот тут прописано, – отвечала баба. – Полковницу Подпяткину. Ищу-ищу – разыскать не могу. Верите ли, смучилась даже. Да полковница-то она ненастоящая, так, может, оттого… Муж у нее поштане в писарях служит. А уж и народ же здесь! Охальник на охальнике. Записку прочтут, а потом приставать начнут. Ей-богу! – прибавила она, улыбаясь.
Купец оглянулся, посмотрел, нет ли в саду жены, и потрепал бабу по спине.
– Да как к тебе не приставать-то? – сказал он. – Вишь, сдобья-то в тебе сколько! Ну, вот что… Давай я тебя провожу. Так на самую дачу дворнику и сдам. Вот тут через дорогу леском будет ближе.
Баба замахала руками.
– Нет, господин купец, не пойду я с вами! Вы лучше так мне скажите, куда идти. Я и разыщу. Водили уж меня тут леском-то, да что!.. – Баба плюнула. – А еще мужчина-то какой, – прибавила она. – В соломенной шляпке, в очках, скулы с проседью. Срам!
– А что?
– Да как же: повел, будто и путный, а сам заигрывать начал, стал за щеки щипать. Я женщина замужняя. У меня муж огород держит на Выборгской. Окромя того, мы холстом торгуем. Привезли ноне по весне из деревни, распустили в долги, а теперь ходи да получай. А не получу, так муж тоже и учить начнет. Он мужчина строгий. Вы, господин купец, меня пожалейте и, коли знаете, то укажите, куда идти.
– Тебе, родная, одной не найти. Это в такой трущобе, что и сказать нельзя. Пойдем, я тебя провожу. Я человек женатый, меня бояться нечего.
Баба смотрела недоверчиво.
– А побожись, что по дороге обижать не будешь, – сказала она.
– Ей-ей, пальцем не трону!
Пошли. Свернули в переулок, но через минуту баба оттуда выскочила. Купец догонял ее.
– Акулина! Куда ж ты, дура? – кричал он.
– Нет, сударь, я лучше к кому-нибудь другому!.. – замотала головой баба и, остановясь на улице, безнадежно смотрела в записку, держа ее кверху ногами.
Показался рослый юноша в гимназической фуражке и с удочкой в руках.
– Не знаете ли, господин, где бы мне вот это самое место разыскать? – робко обратилась к нему баба и подала записку. – Сама я неграмотная, а ищу, ищу…
Юноша раскрыл рот и улыбнулся.
– Такая красивая баба и неграмотная! – сказал он. – Ай-ай-ай! Ведь ты прехорошенькая! Хочешь, я тебя грамоте выучу?
– Нет, уж это зачем же… А вы лучше покажите, куда мне идти.
– Тебе одной не найти. Кроме того, там собаки злые. Напасть на тебя могут. Пойдем, я тебя провожу. Мне по дороге.
– Ни-ни! Ни за что на свете! – замахала руками баба и бросилась в сторону.
– Дура! Да я рыбу туда удить иду! Мне по дороге. Вот тут только в переулочек свернуть и по задам пройтись – так рукой подать! – кричал ей вслед юноша.
Баба шла по дороге, не оглядываясь. Юноша-гимназист и купец шли за ней в отдалении один за другим.
– Послушайте, молодой человек! Вы это зачем бабу обижать вздумали? – кричал ему купец.
– Помилуйте, да я и не думал, – конфузливо отвечал юноша.
– То-то, «не думал»! Нешто это порядок? Красивой женщине и показаться нельзя!
Баба подошла к разносчику, повстречавшемуся ей с пустым лотком под мышкой.
– Не прочтешь ли, земляк, где бы мне тут полковницу разыскать? – спросила она.
– Полковницу? Да ты, янтарная, сама краше полковницы! – прищурился он. – Вишь, сдобья-то сколько нагуляла! И чем только тебя кормили? Совсем прозрачная! Ух!
Мужик схватил ее за бок. Баба отскочила.
– Что ты, Христос с тобой! Я не волк! Ну, давай, давай сюда записку-то! Я прочту, – прибавил он.
Баба подала записку. Мужик долго вертел ее в руках, шевелил губами и наконец отдал ее обратно.
– Темно что-то написано… – сказал он. – А ты вот что: мы лучше пойдем вместе. В трактире я тебя чайком попою. Там и расспросим.
– Ни-ни! Какой тут чай. Я замужняя. Муж ждет и потом ругать будет.
– Муж подождет. А мы первым делом сейчас бутылочку пивка… Уж больно ты баба-то важная! Не угостить-то грех!
На сцену эту смотрит дачник с обезьяньим лицом, в жокейской фуражке и с оскаленными зубами.
– Чего тебе, милая? – подкрался он к ней, как кошка, и протянул руку к записке. – Обижают тебя? Войди ко мне в садик, отдохни на скамеечке. Я прочту тебе и расскажу все, что следует. А ты пошел прочь, дурак! Чего рот-то разинул? – крикнул он на мужика.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
