Читать «От порога за горизонт» — Станислав Гусев онлайн
Страница 2 из 3
Сахара
Неожиданно и резко раздался мощный взрыв и протяжные крики: «Алла-а-а-ах ва-акбар!». Китаец резко и ловко спрыгнул с кровати, схватил камеру и выбежал из комнаты, аргентинка Паула спокойно спала на втором ярусе, даже не шелохнувшись. Я в панике вскочил на ноги, и, стоя в одних трусах посреди комнаты, пытался осознать происходящее и сообразить, что делать. Часы показывали четыре утра. В следующую секунду раздался еще один взрыв. И вместе с ним все мечети в городе в один миг затянули мотивы. «Алла-а-а-а-ах вакбар…»
Только тогда я понял. Это был призыв к утренней молитве. Шел Рамадан.
– Так и поседеть можно, – пробурчал я себе под нос и вновь прилег, пытаясь еще немного поспать перед дорогой.
Но ничего не выходило. Я встал, натянул джеллабу, плеснул водой в лицо, почистил зубы и отправился на крышу.
Солнце начинало вставать над городом, отбрасывая первые лучи на желто-коричневые крыши с кругами спутниковых антенн. Белые свежие простыни покачивались на сушильных веревках. Передо мной открывался тесный и колоритный Фес. Такой аутентичный, пленительный и манящий. Я сделал легкую зарядку и, прежде чем вернуться в комнату, немного постоял на краю крыши, пытаясь напоследок надышаться этим городом, насладиться его очарованием, зафиксировать в памяти. Ведь неизвестно, попаду ли я сюда еще когда-нибудь.
За завтраком мы встретились с Катей и Степой, они выглядели отдохнувшими. Спустилась Паула, блаженно позевывая. Я подумал: «Крепкий сон – признак душевного спокойствия и хороших нервов. Вот бы мне так». Поев и простившись с Фесом, мы взяли курс на Сахару.
Дорога в новые места всегда пробуждает внутри меня радостный трепет, словно предвкушение перед встречей с прекрасным. Пейзажи сменялись один за другим: мелькали зеленые луга с коровами и овцами, каменистые горы, леса с обезьянами. Проезжая небольшие поселения, мы периодически останавливались в них перекусить. Там нас с интересом рассматривали. Моя джеллаба пользовалась популярностью. Мне жали руки, одобрительно кивали, улыбались и кричали изо всех углов и окон: «Эй, good джеллаба, my friend!».
На обочинах дорог продавались апельсины: они лежали в мешках, как у нас картошка или лук. Трудно не удивляться подобной картине. Вскоре растительность вовсе пропала, изредка встречались лишь сухие колючие кусты и блеклые кактусы. Окрестности стали напоминать пейзажи марсианских фотографий. Безжизненные каменистые просторы с пыльно-красноватыми оттенками расстилались вокруг.
Стало понятно, что мы въехали на территорию Сахары. Вообще, песчаные образования являются лишь частью огромной пустыни. В большей массе она состоит из каменистых пыльных полей с редкой растительностью.
Дальняя дорога здорово вымотала нас, а безжизненный пейзаж и невыносимая жара угнетали. Мы ехали молча. Тонкие дворники со скрипом смахивали пыльный налет со стекла. Вдруг на горизонте появились песчаные дюны. Они светились золотом в ярких лучах африканского солнца. Глаза мои округлились, сердце начало стучать быстрее, восторг и предвкушение чуда овладели мной. Наши взгляды устремились к горизонту, Степа жал на педаль газа и приговаривал:
– Как красиво! Как красиво!
Наша изрядно запылившаяся машина приехала в небольшую деревушку под названием Мерзуга, расположенную рядом с дюнами эрга Шебби[7]. Стоило заехать в поселение, как машину атаковали берберы в ярких национальных костюмах с предложениями ночлега и экскурсии. В Мерзуге имеются гостиницы с комфортабельными номерами, от которых можно самостоятельно пешком добраться до дюн за 15–20 минут, но в моей детской мечте не было никаких гостиниц и отелей: мне хотелось провести ночь в палаточном лагере среди песков величественной пустыни.
Степа и Катя договорились за 350 дирхамов (с человека) купить спальное место в лагере, добравшись туда на джипе, и сразу уехали. Я же решил еще поторговаться, так как знал, что можно отвоевать у берберов еще хотя бы 50 дирхамов. Я это понял по интонации и легкости, с какой они снизили тариф для моих попутчиков. Деньги у меня имелись, но внутри вновь пробудился азарт. Мне удалось сторговаться до 300 дирхамов. И средство передвижения я выбрал иное.
На небольшой земляной площадке лежали верблюды, лениво жуя сухую траву. Толстый энергичный бербер что-то рассказывал мне с той характерной интонацией, с какой произносятся плоские шутки и пошлые анекдоты. После каждой истории он смеялся во весь голос со своих же слов и постоянно называл меня Аладдином.
Когда все приготовления были сделаны, меня посадили на ленивого верблюда по имени Джимми Хендрикс и вручили проводнику-марокканцу, которого звали Ванна. На голове его был истасканный тагельмуст[8] сине-голубого цвета, пропитанный потом и грязью. Кусок засаленной ткани скрывал от песчаного ветра почти все лицо. Лишь проницательные янтарные глаза, над которыми нависали черные массивные брови, видны были в узкой открытой полоске смуглой кожи. На лбу, вокруг глаз и между бровей ползли глубокие морщины. Будто всю свою жизнь этот человек странствовал по пустыне, щуря глаза от песчаных ветров, которые выветрили с его лица, как из сухой потрескавшейся земли, влагу. Ванна был неразговорчив и задумчив, он совсем не понимал английского, поэтому мы ехали в непринужденном молчании.
Теплый ветер приятно ласкал волосы и плечи, джеллаба то облипала тело, то развевалась, как флаг. Наш маленький караван, состоявший из трех верблюдов, которые везли меня одного, медленно полз среди безмолвных песков. Я сидел на спине верблюда, между пушистых горбов, смотрел на золотистые дюны, кажущиеся бескрайними, и наслаждался тишиной, ощущая в душе спокойствие и умиротворение. Но вскоре мое творческое нутро взяло верх. Я слез и начал фотографировать пустыню, следы на песке, моего проводника и сам караван.
Ванна все удивлялся, пытаясь меня усадить на законное место, почему это я заплатил деньги, чтобы ехать на верблюде, а вместо этого бегаю вокруг него и фотографирую. Лишь отсняв желаемые кадры, я поддался уговорам проводника и вновь уселся на Джимми Хендрикса.
Из-за дюны выполз многочисленный караван, растянувшийся на несколько десятков метров, – это были китайцы. Я это понял еще издалека, по тому, с какой частотой они фотографировали все вокруг. Поравнявшись, азиаты тут же направили в мою сторону объективы камер, снимая кортеж, состоящий всего из одного человека, на котором красовалась джеллаба. Я сделал серьезное надменное лицо, чтоб лучше сжиться с надуманным образом влиятельной особы. Так мы и прибыли в лагерь.
Там уже находились Степа и Катя, две немки и берберы в национальных костюмах. Синие и желтые ткани их нарядов в пустыне выглядели еще красочнее. Лагерь состоял из двух больших шатров – административного и другого, служащего столовой, и маленьких – туалета и душа (да, там был душ, что вызвало особенный восторг) и нескольких шатров-комнат, где мы и расположились. Внутри них имелись матрасы и даже розетка. Пока мы размещались, местные угощали нас арахисом и моим любимым чаем с мятой – казалось, здесь он был еще вкуснее.
Пришло магическое время заката, и мы отправились на соседнюю дюну. Голые стопы проваливались в теплый мелкий песок, ветер волшебным шепотом поднимал его песчинки и уносил вдаль. Раскаленный огненный шар медленно уплывал за растушеванную линию горизонта, окрашивая пески терракотовым цветом. Чувство усталости переплеталось с восторгом. Постепенно, прямо на наших глазах, мягкая ночь укрывала Сахару своим одеялом. Заканчивался день. Для нас – еще один день из числа множества, а для некоторых существ – целая жизнь. Приходила тьма, заканчивался цикл. Я думал: «Что может быть прекраснее заката в пустыне?» – и не находил быстрого ответа.
На ужин подали огромный тажин с овощами и курицей, марокканские лепешки, мятный чай и арбуз. А сразу после трапезы всех пригласили к костру, разведенному у лагеря. Мы сидели на коврах, смотрели на огонь и слушали африканские песни под стук барабанов. Костер романтично потрескивал, мелодично стучали барабаны, искры от пламени стремительно поднимались к небу и растворялись в ночной мгле.
В продолжение программы один из местных пригласил пойти смотреть на звезды. Мы лежали на одеяле посреди песков Сахары, устремив взгляды в звездное небо. Слева от меня улеглись Степа с Катей, две немецкие девушки и африканец, справа на песке расположились верблюжьи какашки. Я указал на них берберу:
– А это вообще нормально, так и должно быть? Это часть программы? – спросил я в надежде на то, что мы сменим место нашего отдыха.
– O, not problem, it’s camel chocolate, – ответил он и добавил: – Relax.
– Вот это я понимаю, романтика, – сказал я по-русски, но меня поняли только наши, поэтому я расшифровал: – Romantic.
Все рассмеялись.
Я подумал: «В какой бы среде ты ни находился, эта субстанция имеется везде».
Рассматривая звезды, мы разговаривали на английском.
Наша привычная картина звездного неба в Африке имеет иную композицию. Созвездия здесь смещены и расположены иначе. Мои глаза, видевшие долгие годы одинаковую звездную карту, испытывали странное ощущение.
Я отыскал созвездие Большой Медведицы и сообщил иностранцам, что в России это созвездие называется Big… и тут я понял, что не знаю, как на английском звучит «медведица». Я знал, что «медведь» – это bear, ну а как перевести его в женский род? М-да, когда в школе шли уроки английского, я был на тренировках. Я снова и снова начинал фразу Биг Б… в надежде на то, что нужное слово найдется в моей памяти в самый последний момент. Иностранцы развернулись ко мне и застыли в ожидании. Я спросил у соотечественников совета, но они тоже не знали. Чтоб не мучить себя, я решил просто признаться в незнании, но потом понял, что фразу «не знаю, как склоняется слово „медведь“» на английском будет сказать еще тяжелее. Поэтому просто выдал: «Ин Раша итс зе Биг Берша». Мой лингвистический тюнинг удивил всех. Немка немного задумалась и спросила: Realy? Обратного пути уже не было, поэтому я просто ответил: Е-е-е. Она перевела взгляд к звездам и произнесла с грубым немецким акцентом: Big Bearsha. А потом добавила: Cool. Русские вновь рассмеялись.
Легкий ветер обдувал ноги, желтоватая луна вступила в свое правление. В небе мерцала прекрасная Биг Берша. Я улыбался.
Когда уютный вечер подошел к концу, все начали расходиться по палаткам, и берберы потушили костер, я отправился на ночную прогулку.
Уже не первый год я путешествую один, и за это время кое-что понял. Когда любуешься прекрасным, впитываешь волшебство момента, постигаешь его, нужно быть одному. Такие мгновения любят безмолвие. Когда ты один, лучше видишь, тоньше чувствуешь, глубже погружаешься в момент.
Воздух стал прохладным, но еще теплый песок, рассыпаясь под ногами, приятно согревал стопы. Недалеко от лагеря я наткнулся на верблюдов, которые просто лежали на песке, чем-то чавкая. Их не привязывали, как лошадей, а согнутый в колене сустав переднего копыта перевязывали веревкой – так животные не могли уйти из лагеря и вынуждены были оставаться на месте.
Взобравшись на дюну, расположенную в некотором отдалении, я лег на песок и устремил взгляд в звездное небо. В ушах стояла звенящая тишина, какую не услышишь в городе. Лишь легкий ветерок разбрасывал мелкие песчинки, словно бисер, издающий волшебный шелест. Я смотрел в небо и пытался осознать, что нахожусь в пустыне Сахаре. С детства, когда смотрел мультик «Аладдин» и читал «Маленького принца», я мечтал о ней. Но тогда эти мечты были метафизическими. А сейчас…
Сейчас я лежал на дюне и ладонями гладил теплый песок в пустыне, за тысячи километров от дома, на краю африканского континента, внутри совсем другого мира. И главное, это было реально: я находился в самой безжизненной пустыне мира. В таких местах осознание бесконечности более осязаемо. Насколько вообще можно ощущать подобные вещи.
Хотелось просто лежать, наслаждаться моментом и слушать тишину.
Когда я пришел в палатку и уложил голову на подушку, часы показывали 1:45. Я моментально уснул. Яркие эмоции энергозатратны. Марокканские сюжеты возникали перед глазами: дороги, верблюды, люди… А затем яркая световая вспышка залила все ярким белым светом. Затем звездная бесконечность пронеслась перед глазами. Пространство стремительно двигалось к одной точке, оставляя длинные полосы, и, сужаясь, ускорялось к центру… И в один миг схлопнулось в маленькой точке. Ноль. Тишина. Пустота.
Пищание будильника вернуло меня в реальность. Телефон показывал четыре утра. В соседней комнате кто-то из ребят со вздохом перевернулся, и снова послышалось тихое сопение. Ранние подъемы занимают законное место в лидирующей группе моего «списка ненависти», но это утро было особенным – не каждый раз просыпаешься в Сахаре. Так что я с воодушевлением поднялся с кровати, надел джеллабу, взял фотоаппарат и снова отправился на вершину дюны.
Утро в пустыне было прохладным. Песок, успевший остыть за ночь, теперь освежал и холодил стопы.
Я уселся на вершине, пытаясь разбудить сонное тело, и направил взгляд к востоку. Через несколько минут началась магия. Прямо из-за дюн медленно поднималось солнце, озаряя все вокруг волшебным светом. Песок в его утренних лучах становился красно-оранжевым – пустыня в эти минуты горела рассветным огнем. Солнце заряжало энергией все вокруг. Я нашел ответ на свой недавний вопрос: «Лучше заката в пустыне может быть рассвет в пустыне».
Рассвет в пустыне – это что-то невероятное, магическое, будоражащее сознание. Он показывает, что тепло и свет способны пробудить жизнь даже в мертвом, на первый взгляд, мире.
Когда стало светло, на далеких дюнах я заметил еще несколько людей, встречающих рассвет вместе со мной. А затем ощутил легкое прикосновение к моей руке. По ней ползла букашка. На песке я заметил еще несколько букашек, спешивших по своим делам; они оставляли еле заметные полосы мелких следов на песке. Пустыня проснулась. Наступал новый день, новая маленькая жизнь.
Вскоре проснулся и наш лагерь. Из шатра вышла Катя с зубной щеткой и пастой, помахала мне рукой и отправилась к душу. Я вернулся, умылся и зашел в столовый шатер на завтрак. Нас угощали йогуртом, яйцами вкрутую, знаменитыми блинами «тысяча дырочек» с джемом и маслом, кофе и мятным чаем. Внутри меня роились странные чувства. С одной стороны, хотелось скорее отправиться к новым городам и новым эмоциях, с другой – еще хоть немного задержаться в Сахаре и напитаться ее энергией.
Но все же мы сели в джип и поехали назад в Мерзугу, к нашей машине. За рулем сидел усатый бербер в джинсах и рубашке. Национальное представление закончилось, и началась обычная жизнь. Я смотрел в окно и удивлялся, как сильно изменился цвет песка в утреннем свете. Теперь он был бледно-золотистого оттенка, немного приближаясь к зеленому. Прошло всего пару часов, а песок уже другой. Невероятно.
Мы загрузились в нашу машину и отправились в путь.
Серая трасса вела нас к знаменитому Марракешу[9], уходя прямой линией к горизонту, а в зеркале заднего вида сияли пески пленительной Сахары. Мы уезжали все дальше и дальше, оставляя пустыню позади. Но я знал уже наверняка: Сахара будет со мной, она навсегда поселилась в моем сердце.
Марракеш
Терракотовый город, еще недавно вдалеке сияющий в алом закатном свете, медленно и планомерно двигался навстречу. Будто это не мы ехали к нему, а он, расползаясь, поглощал нас. На маленькой черной машине, словно на лодке, мы плавно вплывали в его лоно.
Степа с Катей высадили меня рядом с большой мечетью, неподалеку от которой я снял место в риаде, а сами уехали в отель. Мы решили разделиться, пожить какое-то время каждый своей жизнью путешественника, чтобы встретиться через несколько дней и отправиться к последней совместной точке на нашей карте.
Марракеш напоминал большой рынок. Повсюду торговые лавки, шум и рыночная суета. Он поражал меня разнообразием товаров и услуг, переплетением запахов и красок. Здесь на дорогах встречались чумазые пешеходы, рабочие с повозками, дорогие иномарки и лошадиные колесницы, обрамленные золотой лепниной. Рядом с большими красивыми домами жили старые разрушающиеся лачуги, тут же располагались торговые лавки.
Марракеш пестрил красками, он был ярким и разноцветным. Фасады домов, оттенки растений, цветов, интерьеров и одежды местных жителей будто вобрали в себя всю палитру. Меня удивляло, как, казалось бы, несочетаемые цвета в этой стране жили в удивительной гармонии, которая приводила в восторг. Какой-нибудь торговец в голубой джеллабе и желтом тюрбане мог сидеть на синем стуле на фоне зеленой стены, продавая красные сувениры – и выглядела эта красочная картина сбалансированной и восхитительной. Цвета зданий, одежды и красочных товаров ярко сияли под жарким африканским солнцем.
Однако многочисленные туристы сделали город чересчур коммерческим, с нарочито искусственной самобытностью, лишив его того неосязаемого колорита, за которым я ехал сюда. Тяжело пытаться погрузиться в местную культуру, когда на исторической площади Джамаа-эль-Фна, внесенной в список всемирного наследия «ЮНЕСКО», африканец в костюме adidas пытается продать тебе сим-карту, телефон, поддельные духи или часы. Цены здесь были выше, чем в других городах, а товар имел отшлифованный вид, словно его купили в супермаркете. Наверное, если бы я начал свое путешествие с Марракеша, у меня о нем сложилось бы иное, более радужное впечатление.
Я поселился в риаде с огромной пальмой в холле, росшей прямо из земли, словно риад построили вокруг нее. Ржавеющие двухэтажные койки, желтоватые матрасы, выцветшие одеяла и запах сырости. Это все освещал слабый свет лампы, висящей на черном проводе, – свет уныния и тоски.
На полке у стены я нашел потрепанную книгу Достоевского «Подросток» на русском языке. Ну где еще, как не в такой атмосфере, читать Достоевского? Подумать только, Федор Михайлович – и в Африке. Русская классика не имеет границ.
Риад нагонял скуку и угнетал, поэтому лучшим решением было приходить в него лишь спать.
Когда опустилась ночь и воздух стал прохладным, я вышел в город. Ночной Марракеш отличался от дневного.
В то время как страна готовилась ко сну, площадь Джамаа-эль-Фна даже и не собиралась ложиться, а только пробуждалась. Она сияла в свете фонарей, огней и прожекторов развлекательных мероприятий и палаток с едой. Удивительно, что еще несколько часов назад площадь представляла из себя пустое просторное пространство с несколькими тележками продавцов сока, а теперь она кишит людьми и пестрит ярмарочным разнообразием.
«Эй, джеллаба, хочешь поесть?», «Может, фреш?», «Модные часы специально для тебя, джеллаба!», «Погладишь моего осла?», «Посмотри на кобру!», «Давай набьем тебе тату!», «Дай денег (просто так)», – слышалось со всех сторон. Я отбивался как мог. Особо проницательные продавцы действовали более тонко. Признавая во мне русского, они завязывали разговор, произнося пары русских фраз, специально выученных для таких случаев. Меня обижал тот факт, что торговцы принимали меня за наивного туриста, которого можно развести и способного клюнуть на дешевый прием. Ведь я же не такой, у меня за спиной опыт путешествий и общения с разными людьми. Правда, на этот трюк у меня имелся свой прием, который я придумал и отшлифовал еще на рынках Стамбула.
Как только ко мне приближался самонадеянный торговец и произносил несколько русских фраз, я никак не реагировал, делая вид, что не понимаю его. А затем, когда все же наши взгляды встречались, я произносил несвязные вещи на придуманном мной языке, что-то вроде: «Каштумар, габ ду ни, сипе? Куштам ир». Ошарашенный продавец задавал мне вопрос: Where are you from? Я отвечал: From Hungary. Ему оставалось лишь растерянно улыбаться. Если же продавец продолжал меня доставать уже на английском, я говорил, что не понимаю его, и снова переходил на выдуманный венгерский язык. Это была идеальная, четко выверенная схема. Мне казалось, что венгры не имеют ярко выраженной внешности, а язык их вряд ли широко известен во всем мире. Вот я и пользовался этим. Необходимо было лишь держаться уверенно и быстро придумывать новые звуки (слова). Хотя однажды в Турции я попался. Один из продавцов насторожился, услышав мою выдуманную речь. На английском он рассказал, что когда-то жил в Венгрии, и то, что я произношу, не является венгерским языком. Пришлось сознаться. Мы посмеялись, и он, оценив глубину схемы, предложил хорошую скидку на свой товар.
Сад Мажорель
Дом знаменитого дизайнера Ив Сен-Лорана и сад Мажорель были, пожалуй, главными моими целями в Марракеше.
Я много читал и смотрел передач об этом чудесном саде. И поэтому, когда я оказался в Марракеше, не упустил возможность его посетить.
Длинная очередь, медленно ползущая под палящим солнцем от касс ко входу сада, сжирала весь энтузиазм. Но я держался. Честно отстояв ее и наконец оказавшись в саду, я понял, что это стоило времени в очереди, и даже стоило того, чтобы специально ехать в Марракеш.
От входных ворот к центру сада вела изогнутая тропинка, укрытая прохладной тенью деревьев. Слева росла стена бамбука, перенося посетителей в экзотический мир тропиков. Ветер мелодично шумел в листьях, садоводы из шлангов поливали растения, привезенные сюда со всего мира. Когда-то этот сад принадлежал художнику Жаку Мажорелю и служил ему студией и реабилитационным центром в борьбе с туберкулезом. Мажорель коллекционировал различные растения, способные выжить в здешнем климате.
После его смерти известный модельер Ив Сен-Лоран с партнером, Пьером Берже, выкупил сад и продолжил дело художника. Сегодня кто-то называет это удивительное место садом Мажореля, а кто-то – домом Ив Сен-Лорана.
Свежесть ощущалась в воздухе. Удобные лавочки, укрытые зеленью экзотических деревьев и растений, давали возможность отдохнуть посетителям под упоительное пение птиц. Небольшой пруд, окруженный пальмами и кактусами различных видов, форм и размеров, освежал пространство. Извилистые тропинки вели посетителей к изящному дому ярко-синего цвета с желтыми прожилками. Он сиял океанской синевой в зеленом растительном мире. Место было пропитано творческой энергией, идейной свежестью и созидательной страстью. И в то же время здесь ощущались спокойствие и умиротворение. Сад Мажорель стал для меня глотком свежего воздуха в пыльном и душном Марракеше.
Я вышел из него наполненным и вдохновленным, с ярым желанием творить и купить себе домой что-то ярко-синее.
– Нет, ну не так же сразу, – говорил я продавцам синих сувенирных статуэток и платков по немыслимой цене возле выхода.
Вечером я зашел в аутентичный ресторан на площади Джамаа-эль-Фна и уселся в укромном углу первого этажа. Но учтивый официант предложил мне перейти в более респектабельное место.
– Такому дорогому гостю нужен совсем другой столик, – сказал он и привел меня на второй этаж ресторана, усадив за большой стол на террасе, откуда открывался прекрасный вид на площадь.
Сюда, как и во многих ресторанах Марокко, приводили туристов, пока местные скромно трапезничали внизу. Когда я сел, он одобрительно кивнул и улыбнулся, словно бы говоря: «Вот так-то лучше, такие гости должны ужинать в достойных местах». Посмотрев в меню, я попросил его посоветовать какой-нибудь вкусный ужин.
– О, только королевский тажин, для вас, – с достоинством произнес официант.
Тажин был действительно королевским. Кускус с мясом, овощами и изюмом просто таял во рту. До сих пор вспоминаю. Позже, попивая мятный чай, я умиротворенно наблюдал за бурлящей жизнью на площади и чувствовал себя немного королем. Королем своего мгновения. Этим вечером официант получил от меня хорошие чаевые.
У выхода стояла золотая карета, запряженная красивыми гнедыми лошадьми. «За мной, что ли», – шутливо подумал я.
Кучер, будто бы услышав мои мысли, призывно махнул рукой.
– В другой раз, казна пустеет, – сказал я ему по-русски, улыбнулся и пошел в свой хостел пешком. Все деньги, выделенные на этот день, я оставил в ресторане.
Через несколько дней пребывания в городе я себе признался: Марракеш меня утомил. Никогда не подумал бы, что напишу подобное, но это было так. Видимо, я устал от шумных рынков, толп экспрессивных людей и обороны своего кошелька. Здесь я мало фотографировал и почти не делал заметок. Несколько дней, проведенных, пожалуй, в самом известном городе Марокко, были интересными, но немногословными.
Наконец пришло время двигаться дальше. Жаркой майской ночью, под сопение соседей по койкам, я засыпал со сладостным чувством, что завтра будет новая глава Марокко в моей жизни. Храп усилился. «Ну дайте же наконец нормально поспать», – подумал я. Скрипнула кровать. Кто-то снизу перевернулся, и наступила тишина. «Спасибо! Мечты все же сбываются!»
Легзира
Утром я собрал рюкзак под вибрирующий храп соседей по койкам, простился с риадом и побрел к мечети, у которой мы договорились встретиться со Степой и Катей, чтобы отправиться на запад. Сидевшие в кондиционированном автомобиле ребята выглядели свежими и отдохнувшими. Я, немного помятый, в уже истрепавшейся джеллабе, пыльных кроссовках и с рюкзаком за спиной был похож на бездомного кочевника. Моя ночь не была столь безмятежной, но я не жалуюсь, я люблю приключения с колоритом.
– Ну что, снова в путь? – произнес Степа капитанским голосом.
Я сел на свое заднее сиденье. Хлопнула дверь машины. Заревел мотор, и мы отправились к океану.
Дорога змеилась меж горных массивов, сменивших луга с овцами и поля с апельсиновыми деревьями. Зеленый лес укрывал горы и, плавно покачиваясь на легком ветру, приветствовал нас.
– Как красиво! Как красиво! – по-прежнему твердил Степа.
Я понял, что скучал по этой фразе, по ребятам, по ощущениям, которые появляются во время поездки. Здесь, в Марокко, это были самые родные и близкие мне люди, ну и еще Амир.
Приближение большой воды ощущалось – воздух стал свежим и романтично солоноватым. Сердце забилось сильнее, как перед встречей с чем-то желанным.
Помнится, в детстве мы каждое лето с семьей ездили на море. Мы вставали чуть свет, брали с собой бутерброды, приготовленные с вечера, термос с шиповником, душистый арбуз, набирали бутылку ледяной воды… Затем загружались в дедушкин «Москвич 412» бежевого цвета и отправлялись к морю. Для нас с сестрой, маленьких детей, дорога казалось бесконечно долгой, хотя на самом деле длилась всего два часа с небольшим. Советский «Москвич» без кондиционера, палящее солнце и серпантин здорово выматывали. Но все менялось, когда мы подъезжали к морю. Дедушка, моряк со стажем, капитанским голосом произносил: «Внимание, сейчас справа появится море». И мы с трепетом прилипали к пыльному стеклу, чтобы увидеть его. Когда на горизонте появлялся кусочек синевы моря, восторгу нашему не было предела. Сердце стучало бешено, а глаза были прикованы к морской глади.
Эти воспоминания всплыли в моей памяти, когда мы обогнули гору и в разрезе холмистых склонов появился могучий темно-синий Атлантический океан.
Зрачки вмиг расширились, а дыхание сбилось. По телу побежали мурашки. Хотелось быстрее доехать, бросить машину и вещи, оставить все-все мысли и скорее бежать, рассекая потоки ветра, навстречу бескрайнему океану. Детский восторг пробудился в нас, мы приближались к большой воде.
У подножия багровых гор растянулся пляж Легзира, знаменитый своими марсианскими пейзажами и космическими арками (к моменту моего путешествия уцелела лишь одна из них, именно она и являлась нашей целью).
Мы спустились по крутой дороге, теснимой миниатюрными домиками оранжевых и синих оттенков. Открывшаяся картина восхищала: мелкий золотистый песок лежал у подножия резных красно-бордовых скал, глубокая синева океана поблескивала серебром в солнечных лучах. А вдалеке виднелась космическая арка, которая притягивала к себе словно магнитом.
Мы повиновались ее зову и последовали на встречу с ней. За нами увязалась бродячая собака. Она ничего не выпрашивала, а спокойно сопровождала нас к главной достопримечательности, будто показывая направление пути. За что впоследствии все же получила заслуженную порцию еды.
Величественная массивная красная арка нависала над берегом и поражала воображение. Природное произведение искусства вызывало неподдельный восторг всех, кто оказывался рядом с ней. В лучах яркого солнца ее цвет менял оттенки, и она буквально горела огнем. С высоты арка напоминала людям, кажущимся у ее подножия маленькими фигурками, о величии силы природы. Казалось, на нее можно смотреть вечно.
Тяжелые волны неспешно и шумно выбрасывались на берег, мелодично волоча черные камешки при отливе. Ветер развевал мою джеллабу, разбрасывал длинные русые волосы Кати, ворошил челку Степы. Рыбаки, сидевшие на камнях, маневрировали длинными удочками, вдалеке у кромки берега стоял задумчивый человек, смотря на океан. Я сбросил рюкзак, кроссовки, связанные шнурками, и пошел к океану. Ступни проваливались в мокрый песок, в ушах стоял приятный гул. Холодная вода Атлантики обжигала ноги. Дрожь. Дыхание океана ощущалось в порывах ветра и неспешной частоте волн. Я стоял на краю материка и смотрел вдаль. В подобных местах царит особая энергетика. Край земли показывает человеку, насколько величественна природа и как человек мал по сравнению с ней. Но в то же время, при всей своей физической ничтожности, человек способен не только осознать мощь океана, но в какой-то степени даже покорить его. По телу бежали мурашки. Наверное, от холода.
Открытые кафе с подобным видом, каким бы сервисом они ни обладали, всегда являются крайне привлекательными. Белые шторы развевались на фоне синего неба, в котором кружили чайки.
К нам подошел худощавый смуглый официант с застенчивым выражением лица и косящим левым глазом. Достал блокнот с ручкой и произнес что-то невнятное. Мы хотели рыбу и картошку фри (подобное блюдо на наших глазах только что с аппетитом съели итальянцы за соседним столиком). С рыбой проблем не возникло, а вот с картошкой все обстояло не так просто. Сначала мы пытались объяснить официанту, что хотим, на английском, потом на французском, но он в ответ лишь непонимающе улыбался и хлопал глазами. Затем мы тыкали пальцами на итальянцев, в надежде на то, что он разгадает наш ребус, но все тщетно. И только когда попросили пароль Wi-Fi, подключились к интернету и показали ему на телефоне картинку фри, он воскликнул: «А-а-а, карьтещка!». Оказалось, официант когда-то учился в России и немного знал русский. Порой все гораздо проще, чем кажется. Вскоре на столе появились картошка и жареная рыба с золотистой корочкой и лаймом. Это было прекрасно.
А после мы просто сидели и молча смотрели на океан. На широком песчаном берегу босые марокканцы играли в футбол, с запоздалым эхом доносились гулкие звуки ударов по мячу и радостные крики. Шумные итальянцы перекрикивали чаек, что-то эмоционально обсуждая. Мощные волны с белыми гребешками по-прежнему медленно катились к берегу, а солнце ласково гладило кожу. Это был один из тех моментов, которые хочется сохранить в памяти на всю жизнь.
– Надо ехать, – сказал Степа.
Мы хотели прибыть в Агадир, где нам предстояло расстаться и пойти своими дорогами, еще до наступления темноты.
Путь в Агадир был задумчивым и молчаливым. Ветер шумел в приоткрытых окнах, мелкие камешки стучали по железному дну машины. В момент перед расставанием обычно вспоминается все то яркое и теплое, что происходило до него, а неприятное почти всегда забывается. Степа уже не говорил «Как красиво! Как красиво!», но я слышал его голос в своей голове. Мы ехали, вспоминали дни, проведенные вместе, и немного грустили. По крайней мере я.
Агадир мне напомнил Анапу. Похожие прибрежные кафе, песчаный пляж, разноцветные зонтики, покосившиеся от ветра, правда, люди там иной наружности. В Агадире мне безумно захотелось жареных чебуреков и вареной кукурузы. Видимо, сработал ассоциативный ряд. Рефлексы – мощная штука. Мы перекусили в местном «Макдональдсе», вспоминая совместное путешествие, еще раз над чем-то посмеялись. Я подумал: «Как хорошо, что мы встретились в аэропорту Амстердама».
А затем помолчали, и каждый думал о чем-то своем.
О, как много я хотел сказать своим попутчикам и уже теперь друзьям, но в момент прощания, как это часто бывает, вымолвил лишь несколько стандартных фраз благодарности. Хотя мои глаза говорили гораздо больше. Надеюсь, Степа и Катя смогли в них разглядеть все нужное и важное.
Затем Степа отвез меня на автобусную станцию. Махнул рукой в знак прощания и уехал. Ребята остались кататься на серфинге в Агадире, а я отправлялся дальше путешествовать по Марокко, но уже один.
Эссуэйра
Старый скрипучий автобус ехал в непроглядной тьме. Лишь изредка на горизонте появлялись мерцающие огни. Какая-то полка громыхала на кочках. Колени упирались во впередистоящее кресло. Уснуть не удавалось: могучий храп пассажиров заполнял салон и проникал внутрь моей головы, раздражающей вибрацией отражаясь в барабанных перепонках.
Я прибыл в Эссуэйру поздней ночью. Автобус остановился у бетонной платформы, освещенной тусклым желтым светом изогнутого фонаря. У обшарпанной стены спали арабы, уложив головы на затасканные сумки и мешки. Присутствовало чувство сонливой тягости. Атмосфера создавала мрачное впечатление: запах сырости и нищеты, тоска, густеющая тьма, нарастающий холод ночи.
Я вбил в навигатор маршрут к риаду и отправился в путь по дороге, ведущей к воротам старого города. Вокруг валялся мусор – остатки бурного трудового дня. Безлюдные лабиринты медины были темны и мрачны, фонарей там совсем не имелось. Каменные стены зданий в ночной мгле навевали тоску. Изредка из темноты зеленоватый свет луны выхватывал силуэты мужских фигур. Промелькнув перед глазами, они, словно призраки, испарялись за очередным поворотом. Я подумал: «Хорошо, что я в джеллабе и издалека похож на местного. Так спокойнее». На середине маршрута мой телефон издал прощальный писк севшей батареи и выключился, оставив меня одного.
Я большую часть своего времени, и в жизни, и в путешествиях, проводил сам с собой. Со временем уже мог выделить для себя некоторые степени одиночества.
На самом деле, остаться в одиночестве не так-то и просто, как может показаться на первый взгляд. Ведь даже когда идешь один, но где-то на обочинах твоей дороги находятся люди – пусть даже случайные прохожие, занятые своим делом, или любопытные зеваки, они автоматически становятся зрителями, попутчиками, друзьями. Или же, когда в наушниках поет чей-то голос, ты ощущаешь присутствие человека и уже путешествуешь с ним вместе. Даже стук рабочего молотка, доносящийся до ушей, уже добавляет жизни в твой путь. Бродячая собака, надменная кошка или парящая над головой птица может скрасить путь и подарить молчаливый диалог. Но когда нет ни того, ни другого, возникает иная стадия. Ты концентрируешься на себе и как бы погружаешься внутрь своего мира, ища поддержку там. Но даже в этом случае ты не одинок, ведь внутри есть твой внутренний я. Но если ты не в контакте с самим собой, если не хочешь слышать свой внутренний голос, вот тогда ты по-настоящему одинок.
В тот момент я остался совсем один, точнее, не совсем. Я шел и разговаривал со своим внутренним я, который подбадривал меня и придавал мне сил.
Безжизненные темные переулки окутывали холодом, проникающим куда-то внутрь. Густая темнота, контуры домов, неспешные шаги, внутренние философские диалоги… Я просто брел, не зная куда, в надежде на то, что выбрал правильный путь.
Выйдя из-за очередного поворота, я заметил блеклый огонек, слабо мерцающий вдалеке, и направился к нему. Очертания жизни проявлялись в нем с каждым приближающимся шагом, и вскоре я разглядел небольшую торговую лавку. Желтый свет лампы лился на уставшего работягу, пытающегося затолкать пустой громоздкий прилавок в тесную подсобку. Увидев меня, он удивился и застопорился, медленно ощупывая меня взглядом. Блеск лампы отражался в его глазах, чумазые ладони потирали друг друга. Он не знал английского, а я французского, поэтому общение происходило на языке жестов и улыбок. Предложив помощь и не дожидаясь ответа, я начал толкать прилавок в подсобку. Он молча присоединился, будто мы уже давно работали в команде. Вместе это удалось сделать довольно быстро. После чего я на пальцах объяснил ему суть своей проблемы. Мужчина добродушно предложил зарядить мой телефон, причем бесплатно. «Закон добрых дел действует в любой точке мира». А потом я попросил булочку, не проданную им за рабочий день. Ее все же пришлось оплатить. Безвозмездное добро имеет границы, дальше начинается бизнес.
С навигатором риад нашелся быстро. Приблизившись к нужной отметке на карте, я облегченно выдохнул. Мой риад был передо мной, однако его дверь была заперта. Звонки, крики и стуки не привели к желаемому результату. «Твою мать». Оказывается, в Марокко после 23:00 все работники риадов идут спать, а вы живите как хотите. Стиснув зубы, я пошел дальше блуждать по городу. Буквально на ощупь я находил другие риады. Однако двери их были также заперты, а сами они не подавали признаков жизни. Телефон показал начало третьего ночи и снова выключился. «Твою мать! Обожаю Эссуэйру!» Злость, отчаяние, принятие. Холод Атлантического океана сковывал тело, в ночном небе кружили чайки, освещенные лунным светом. (Я думал, ночью они спят. Или они мне кажутся?) Вдалеке слышался шум волн, разбивающихся о мощные стены крепости.
Я остановился, выдохнул и спокойно оценил ситуацию. Единственный выход, который я видел, – отправиться спать на пляж (ничего больше не оставалось). Мне не было страшно остаться без ночлега в неизвестном городе. Былые самостоятельные путешествия закалили мой характер, научили терпеть лишения и доверять миру, сохраняя при этом голову. «Подумаешь, поспать несколько часов на пляже (где только мне ни приходилось ночевать) – ведь потом рассветет, а в светлое время суток все приобретает новые, не столь мрачные краски», – говорил я себе.
Было просто холодно и… одиноко. Жутко хотелось есть и спать. Уставшими шаркающими шагами я побрел на шум океана, ведомый шепотом его волн. По пути встретился еще один риад, и я решил в очередной раз попытать удачу. С безнадежностью стукнул кулаком по толстой двери и собрался было уходить, но она, издав протяжный скрип, приоткрылась. Я зашел внутрь, окликнул кого-нибудь. Признаков жизни не наблюдалось. Над стойкой регистрации горел приглушенный свет, ресепшен пустовал. Что мне оставалось? Не возвращаться же на улицу. Я аккуратно сел на кушетку, поставил телефон на зарядку и подключил к интернету (пароль от Wi-Fi был на листке), ответил на сообщения и уснул. Вскоре меня разбудил тот же протяжный скрип открывающейся двери. Подскочив на ноги, я осмотрелся. Входная дверь была приоткрыта, а в проходе стоял уличный пес с голодной тоской в глазах. «Извини, друг, но сегодня здесь занято». Увидев меня, он в испуге выскочил. Я прикрыл дверь, вернулся на кушетку и снова уснул.
Утреннее африканское солнце взошло над городом. Небо в прямоугольнике потолка стало ярко-голубым – кусочек небесного океана. Белые чайки описывали в нем плавные круги. Я встал, огляделся. Риад по-прежнему пустовал. Телефон к этому времени полностью зарядился – теперь он снова со мной. Часы показывали восемь утра. Еще раз осмотревшись и не дождавшись людей, я повесил рюкзак на плечо и отправился в город, сказав спасибо стенам, приютившим меня.
С приходом солнца город приобрел яркий и красочный облик. Белые дома с синими акцентами дверей, крыш и окон придавали ему особенный шарм. На улочках появились работяги, готовившиеся к рабочему дню, и местные кошки, ожидающие рыбаков с уловом. Завидев человека, они тут же взяли меня в пушистый плен и, выпрашивая еду, ласково терлись о ноги. Все, что я мог, – это погладить их в ответ. Кафе с французским названием и синим угловым навесом пленило ароматом свежей выпечки. Я сел за столик, сделал заказ. Солнечный луч делил круглый стол косой линией на две части: свет и тень, день и ночь, добро и зло – гармония.
– Нет, слишком много философии, надо бы проснуться и выпить кофе, – пробурчал я.
Через мгновение на столе оказались чашка свежеприготовленного кофе и горячий круассан с карамелью. Два смешавшихся аромата дурманили сознание. Я сделал глоток кофе и вдохнул свежий океанский воздух. Хотелось просто сидеть неподвижно, молчать, слушать шум океана и чувствовать жизнь.
После кофе действительность обрела четкость и ясность. Я проснулся, со мной проснулся и город. Пришло время направиться осматривать его жизнь.
Эссуэйра не была похожа на другие города Марокко, в которых я побывал. Жизнь здесь протекала размеренно и спокойно: в каждом уголке слышался магический шепот океана, над головой кружили чайки, а в воздухе пахло рыбой. Безжизненные переулки с приходом солнечного света скинули мрачный образ и заполнились людьми и сувенирной продукцией. В порту отдыхали лодки фирменного синего цвета, рыбаки спали на сетях, а прилавки были устелены океанской рыбой. На массивной крепости, когда-то защищавшей город с моря, поблескивали старые пушки. Художники, сидевшие в тени, писали волны с натуры.
Жители здесь преимущественно носили европейскую одежду и разговаривали на французском (когда-то Эссуэйра была французской колонией, влияние чего было заметно невооруженным взглядом). Я снял джеллабу и уложил в рюкзак, оставшись в шортах и майке. Ко мне тут же стали обращаться «мсье». Надо было перекусить и думать, что делать дальше.
Открытый ресторан с миниатюрными столиками, укрытыми ярко-желтыми скатертями, прятался в прохладной тени и буквально манил меня. Усатый официант после каждой произнесенной фразы добавлял «мсье». Чуть позже он принес узкое вытянутое блюдо с тушеной рыбой с овощами и зеленью, рядом поставил корзинку горячего хлеба и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Я ощутил легкое приятное головокружение от запаха и цвета. Эндорфины выбрасывались в кровь. Официант вновь появился со столовыми приборами, с которых стекала вода. Без доли смущения, а даже с достоинством, он встряхнул их, протерев грязными засмоленными руками, и гордо протянул мне, добавив «мсье». «Это Марокко», – сказал я себе.
После обеда, как это часто бывает, жизнь наладилась. Нужно было все-таки найти жилье, пока светло. Пройдя по знакомому пути, я прибыл в тот самый риад, который приютил меня ночью. Днем здесь бурлила жизнь. Администраторы разговаривали на английском, играла музыка регги, на лавках сидели иностранцы, курили самокрутки и разговаривали. Даже не верится, что это то же место, где я проснулся.
Молодой энергичный марокканец, проведя экскурсию по риаду, привел меня в комнату и хлопнул ладонью по белой простыне верхней полки двухъярусной кровати. Из угла комнаты тепло улыбалась красивая девушка.
– Сдачи сейчас нет, подойди за ней позже, – сказал администратор. Это значило, что про нее можно было забыть, так часто делают в хостелах.
За ужином в гостиной собралась разнообразная компания. За столом сидели немцы, португалец, австриец, бельгийцы, марокканцы, бразильянка и русский – я. Иностранцы между собой уже были знакомы и приняли меня тепло, будто я чей-то дальний родственник.
Португалец отстраненно курил, немцы расспрашивали меня о путешествии, бельгийка – та самая симпатичная девушка из угла комнаты – смотрела на меня с нескрываемым теплом (позже я понял, что это ее обычный взгляд, которым она смотрит абсолютно на всех). Я подсел к ней поближе, и мы разговорились. Весь разговор блаженная улыбка не сходила с ее лица. Я рассказал о России, показал фотографии Санкт-Петербурга в телефоне. Она эмоционально восхищалась и говорила, что хочет туда. В своих путешествиях я всех иностранцев приглашаю посетить Питер, чем делаю ему дополнительную рекламу, добавляя фразу: «вам понравится».
Пришло время ужина. В комнате появился администратор с огромным тажином. Все присутствующие подтянулись к столу. Откуда-то появились вилки, салфетки и хлеб. Когда прелюдии были завершены, марокканец поднял крышку с главного блюда. Запах тушеного мяса и овощей заполнил пространство. Какое-то время все молча и с аппетитом поедали ужин. Лишь после того как он был съеден и девушки собрали посуду, освободив стол, вновь началась оживленная беседа.
Когда окружающие узнали, что я из России, поднялась тема предстоящего чемпионата мира по футболу. Делались прогнозы на победителя: Германия, Португалия, Бразилия… Я робко приплюсовал Россию, добавив: maybe. Все засмеялись. Через время португалец лаконично напомнил: «7:1». С таким счетом сборная России проиграла сборной Португалии. Я сказал: «Зато у нас хоккей сильный».
В воздухе появился свежий сладкий запах арбуза. Человек с блюдом еще не успел появиться в помещении, а мы все его уже ждали с нескрываемым восторгом. Я подумал: «Преодолеть несколько тысяч километров, чтоб поесть арбуз, которые и у нас растут».
После трапезы, будто по команде, соорудились три самокрутки, и все начали курить гашиш, передавая косяки по кругу. Лишь я, отказываясь, тщетно пытаясь скрыть смущение, пробовал продолжать беседу, будто ничего не происходит. Память о моем опыте путешествия по Голландии еще была свежа.
Дни в Эссуэйре тянулись спокойно и безмятежно.
Я гулял по городу, рассматривал причудливые двери, гладил кошек, покупал какие-то сувениры, произнося «ишхаль» и «бзеф». Много общался с бельгийкой, греясь теплотой ее улыбки, а вечерами встречал закаты на крепости.
Настало время возвращаться в Касабланку, лететь домой.
Я простился с местом, которое подарило мне приют. Прикоснулся ладонью к стенам и произнес благодарность. Я верю, что подобные вещи, вроде моей ночлежки в ту первую ночь, неслучайны. Дух риада пришел мне на выручку в тот момент, когда мне нужна была помощь, и я был ему бесконечно благодарен. В знак моей признательности я оставил там свою джеллабу. Затем попрощался со всеми жителями, обнял бельгийку, продержав ее в своих объятьях чуть дольше, чем других, и отправился на автобусную станцию.
В жаркий час, протекающий между поздним утром и ранним обедом, на улице не было ни души. Город будто вымер. Изредка по дорогам проезжали машины и пробегали кошки.
Такси в Эссуэйре не отличались разнообразием. Они все были фирменного голубого цвета и брали неизменную фиксированную цену в любую точку города.
Лишь водители своей харизмой добавляли различия. Смуглый взрослый мужчина с седой бородой крутил руль и сопровождал поездку комментариями на местном языке. Я не понимал, что он говорит, но в моей голове возник голос переводчика и фразы вроде: «Вот раньше было… А сейчас что? Цены растут, продукты становятся хуже. Производства нет, качество привозных товаров низкое. Эх, такую страну развалили. В такси я, вообще-то, только подрабатываю. Так-то у меня свой бизнес…»
К станции мы прибыли быстро. Город маленький, расстояния небольшие.
На перроне не было ни души. Пейзаж нагонял тоску. Не хватало перекати-поле и мелодии из старого вестерна. Я купил билет и сел на металлическую лавку, ожидая автобус. Когда приблизилось время отъезда, на станции начали появляться люди, причем резко и сразу в большом количестве. Голубые такси привозили все новых пассажиров. Люди с чемоданами и сумками вытесняли пустоту с перрона. Вскоре прибыл и сам автобус.
Уже внутри него я познакомился с еще одной милой парой, которые были похожи на скандинавов или голландцев, однако были русскими. Мы как-то приметили друг в друге русских еще до того, как заговорили. Что-то имеется в нашей русской внешности, повадках или энергетике, помогающее определять принадлежность к нации. Наш взгляд способен выделить своих даже в другой стране среди многочисленной толпы людей.
Ребята были из Санкт-Петербурга, и звали их Кирилл и Яна. Они прилетели в Марокко кататься на серфинге, и сейчас, так же как и я, возвращались в Россию. Оказалось, что домой мы полетим один рейсом.
Касабланка
Высотные офисные здания уходили в небо, мощные дорожные артерии, пропускающие потоки машин, расчерчивали город. С шумом проезжали красные трамвайчики. На горизонте виднелись краны порта. Мощь и деловитость Касабланки была заметна с первого взгляда.
Автобус прибыл на конечную станцию. Люди вышли так же стремительно, как и появились в Эссуэйре, и тут же испарились.
– Надо же, я в Касабланке, – произнес я.
В голове у меня пропел голос Джессики Джей: I fell in love with you watching Casablanca…
Мы с Кириллом и Яной направились к административному зданию близ вокзала, чтобы посетить туалет. У стеклянных дверей, ожидая Яну, мы разговорились с Кириллом, бурно и оживленно обсуждая тему путешествий. Вдруг перед нами резко, словно спецназовец, возник строгий мужчина в военной форме с автоматом в руках. Твердым командным голосом на хорошем английском он отчеканил:
– Что вы здесь делаете?
Когда-то я занимался английским с репетитором, имел немалый опыт общения с иностранцами и в целом хорошо знал общие фразы, необходимые в путешествиях. Но подобный контекст и резкая форма вывели моего внутреннего англичанина из строя. Я в спешке произнес:
– We are friends a toilets (что переводится как «мы друзья туалеты»).
Лицо его выразило замешательство, затем он переварил всю информацию, посмотрел на нас, на вывеску «туалет», еле заметно кивнул и удалился. Такие как мы опасности не представляют.
У вокзала я собирался было распрощаться с ребятами, но вдруг мы выяснили, что и я и они забронировали жилье в медине, поэтому вместе отправились туда. Комфортабельное такси с кондиционером действовало живительно. Вообще Касабланка после колоритных городов Марокко постепенно возвращала нас к высокой цивилизации. Здесь был другой масштаб и другой ритм, этот город больше остальных походил на современный мегаполис. Даже медина Касабланки была просторной и чистой, насколько вообще может быть чистой медина Марокко. Стены переулков были выкрашены в гармоничные бело-коричневые и бежевые оттенки.
Уже внутри, в очередной раз собравшись попрощаться, мы спросили друг у друга названия гостевых домов, где каждый из нас собирался остановиться. Оказалось, что мы забронировали места в одном и том же риаде. Забавное совпадение объединило усилия в его поисках. Однако найти жилье никак не удавалось. На точке, отмеченной в карте, был захламленный переулок с тупиком, в котором играли чумазые дети.
Мы бесконечно описывали круги вокруг квартала, тщетно пытаясь отыскать риад. И в какой-то момент один из местных мужчин, видимо, уставший наблюдать за нашими беспомощными хождениями, взялся отвести нас в нужное место, причем бесплатно. Риад, естественно, располагался за несколько кварталов от отмеченной точки на карте. По-другому и быть не могло. Серое здание ничем не выделялась из числа прочих, лишь над массивной металлической дверью его висела маленькая, еле заметная черно-белая вывеска с названием. Первый этаж занимала большая марокканская семья, а на втором расположился гостевой дом. Полная улыбчивая женщина в цветастом платке встретила нас на пороге, с недоумением выслушала рассказ, взглянула на бронь и взволнованно сообщила, что произошла какая-то ошибка и наши места уже заняты. Я не удивился, сразу было понятно, что ничего здесь не пройдет гладко. Она попросила не переживать и сказала, что может предложить нам спальные места в другой комнате, по более низкой цене. Информацию о цене она произнесла с особенной возвышенной интонацией, преподнеся ее как выгодное предложение.
Мы решили взглянуть. Хозяйка завела нас в подсобное помещение, которое служило кладовкой. В углах находилась различная утварь, на сушилках висела одежда. У стены лежали матрацы, сваленные друг на друга; пахло стиральным порошком. С кривой наигранной улыбкой она указала рукой на матрацы. Я мысленно договорил за нее: You are welcome.
– Я здесь спать не буду, – уверенно заявила Яна.
– Да, наверное, надо найти что-то другое, – не столь уверенно сказал Кирилл.
– Я остаюсь, – сказал я.
Дорога меня сильно вымотала, следующим утром пора было улетать домой, и мне хотелось потратить сегодняшний вечер на прогулку по Касабланке, а не на поиски нового жилья. Повезло, что я не брезгливый. Ради интересного и нового я готов терпеть лишения. Мне неважно, где спать, главное, чтобы тепло и было чем укрыться. Я привык – в моих путешествиях бывало всякое.
Ребята ушли, а я начал обживать комнату.
Зарядил батареи фотоаппарата и телефон, облокотил рюкзак к стене. Постель была застелена быстрым поездным способом. Многочисленные поездки спортивной юности закалили меня в этом деле.
Вскоре в подсобке гостиничного номера вновь появились Яна с Кириллом. Они решили последовать моему примеру.
– Мы тоже остаемся, – сказал Кирилл.
Яна молчала, но было заметно, как она подавляла внутри себя гнев.
– Веселее, мы же в Касабланке. Завтра уже домой, давайте проведем этот вечер в хорошем настроении. Подумаешь, поспать ночь на полу в подсобке, – поддержал я ребят и добавил: – Будет что внукам рассказать.
Эту фразу я часто произношу в ситуациях, когда надо помочь себе или другому решиться на поступок или принять неприятную ситуацию. Ох, сколько же всего сумасшедшего, интересного и запоминающегося происходило в моей жизни именно после фразы «Будет что внукам рассказать».
На просторных улицах Касабланки встречались люди в европейской одежде. Лишь на подходе к знаменитой мечети Хасана II европейские наряды прохожих сменились мусульманскими одеяниями. Голоса из громкоговорителей протяжным призывом оповещали о вечерней молитве. Мусульмане длинной вереницей потянулись внутрь, нас же вежливо попросили освободить площадь.
Побывать внутри нам не удалось, но снаружи мечеть вызывала мощное впечатление и поражала воображение. Величественной бело-зеленой стрелой, обрамленной узорами, она взмывала ввысь к иным небесным мирам. С океана дул теплый ветер, в его порывах развевались ткани идущих к молитве людей. В голове у меня снова звучала песня Casablanca. Вечер сменялся ночью. Горячее солнце плавно растаяло в холодных водах океана, как мед в чае… в марроканском мятном чае. Словно по команде, включились многочисленные огни города. Косыми световыми линиями прожекторы освещали главную мечеть.
Мы зашли в неприметную забегаловку в квартале медины, в которой были лишь местные, причем исключительно мужчины. Они пили чай из небольших прозрачных стаканчиков, курили и смотрели телевизор, что-то шумно обсуждая. Сначала, завидев нас, мужчины притихли, рассматривая чужаков с интересом, видимо, нечасто сюда забредали туристы, но вскоре, привыкнув, вновь вернулись к делам. Я заказал мой любимый мятный марокканский чай. Что еще можно было пить в последний день в Марокко, как не этот великолепный напиток?!
В последний вечер в Марокко мы сидели под покровом теплой ночи за липким столиком атмосферного кафе и разговаривали. Яна с Кириллом рассказывали о путешествии, о серфинге, об океане. Я делился своими впечатлениями, что-то говорил, попивая чай, и вдруг заметил, что пью его с какой-то неосознанной жадностью. Завтра нужно было возвращаться домой, а этим чаем я будто хотел насытиться, впитать вместе с его сладостью еще хотя бы немного Марокко. В этот вечер я выпил его три стакана.
Ночью, возвращаясь в риад, мы оценили еще один плюс медины Касабланки. Переулки ее освещались мощным светом фонарей и даже ночью выглядели дружелюбно. Цивилизация. Однако мы вновь никак не могли отыскать дорогу. Переулки были похожи один на другой.
– Это где-то здесь. Вон дверь с узорами и куча мусора, а вон мужик в джеллабе, мимо которого мы проходили, – говорила Яна.
– Здесь везде двери с узорами, кучи мусора и мужики в джеллабах, – отвечал Кирилл. И в его словах была правда.