Еще один запомнившийся костюм был – Летучая мышь. Атласная черная перепончатая накидка и черные перчатки, черный свитер с нитками люрекса и черные брюки клеш. Но самое главное, моя тетя, художник, сделала мне маску из черной бархатной бумаги, сбрызнутой блестками. На прорези для глаз наклеила длиннющие бархатные ресницы. А из-под маски на лицо ниспадала коротенькая черная вуаль. Это был необычный костюм, других подобных ни у кого не было.
Искусственная елка у нас дома появилась поздно, когда я уже училась в старших классах. Поэтому все свое сознательное предновогоднее детство я провела в ожидании, что папа или мама принесет настоящую живую елку, и мы будем ее наряжать.
К сожалению, чаще всего мои ожидания не оправдывались, и елку никто не приносил, хотя я ждала и надеялась до самого Нового года. Однажды папа отправился в гастроном, наверное, за банкой зеленого горошка – уже вечером тридцать первого декабря. Мама накрывала праздничный стол. А я сидела у окна и вглядывалась в темную улицу с фонарями, изо всех своих детских сил желая, чтобы папа вернулся с зеленой елкой, а не с зеленым горошком. Но чуда не случилось, к сожалению. Горошек прагматично победил.
Но, в утешение, у меня была маленькая пластмассовая елочка, сантиметров двадцать высотой. Игрушками для нее служили крохотные цветные овощи и фрукты, а еще было несколько настоящих стеклянных шариков размером с наперсток. Елка была ручная, а не стационарная, поэтому я ее таскала за собой повсюду. Завтракала с ней на кухне, рисовала с ней в зале, полоскала горло с ней в ванной. Если бы она поместилась в ранец, то я бы ее и в школу с собой взяла.
У моей двоюродной сестры на Новый год всегда была живая елка и очень красивые игрушки, шары и фигурки. Ведь ее мама тогда работала продавцом в ЦУМе и могла купить самые лучшие игрушки, какие только появлялись в продаже. Наши мамы были родными сестрами, и поэтому мы часто встречали Новый год вместе. Мы с сестрой играли в игру «Найди игрушку на елке». Загадывали друг другу шары и фигурки и искали, пока взрослые нарезали оливье и лепили праздничные новогодние манты.
Но случились в моем детстве две роскошнейшие елки, которые отпечатались в памяти, словно были вчера. Отец с лета работал вахтовым методом в Сибири, в тайге, на какой-то стройке. И каждый раз, приезжая из командировки, привозил нам удивительные гостинцы, каких я раньше и не видывала.
В первую очередь, конечно же, таежные грибы. Белые и грузди, подберезовики и подосиновики, лисички и сыроежки, опята и маслята, а еще сморчки и свинушки. Даже названия были какие-то незнакомые, привозные, неместные. Грибы были и сушеные, в холщовых мешочках, и соленые, и маринованные в банках.
Многие он собирал сам в тайге, а потом местные деревенские жители помогали ему их заготовить. А некоторые, особенно маринованные, покупал у местных в деревне. Потом мы пробовали, сравнивали маринад, и оказывалось, что одинаковые грибы все готовят по-разному: у кого-то вкуснее, у кого-то преснее, у кого-то острее.
Потом привозил клюкву, когда пришел на нее сезон, целыми ведрами. Рассказывал, как растет она на болоте, на зыбких кочках, и как опасно туда ходить без проводника, и как клюква полезна. Привозил еще морошку и голубику, но понемногу, только попробовать.
Еще привозил кедровые шишки, смолянистые, пахучие, еще не раскрывшиеся, где под каждой чешуйкой спрятался орешек. Привозил и уже лущеные кедровые орешки, много. Мы потом почти год ими свои витаминные запасы пополняли.
Однажды вечером, под Новый год, числа тридцатого, мы с мамой смотрели телевизор и немного грустили, потому что папа должен был приехать с вахты только в начале января. И тут в дверь так громко постучали, что я чуть было не подумала, что это Дед Мороз к нам пожаловал, заранее.
Когда мама открыла дверь, к нам в квартиру вошла огромная, до потолка, пушистая, просто восхитительная елка. Никогда раньше я не видела такой красоты, такой идеальной формы и такой повышенной пушистости. Сквозь нее не видно было ничего. Вслед за елкой домой вошел папа, радостный, заросший колючей бородой. Ну чем не Дед Мороз!
Он каким-то чудом смог вырваться с работы и приехать к нам к Новому году. Да еще привез таежную красавицу, как оказалось, пихту. Уж чего ему это стоило, мне, по малости лет, не говорили, но сюрприз был просто сногсшибательный. Я так визжала и прыгала от восторга, что мама стала опасаться визита соседей снизу.
Ах, как мы ее наряжали, эту пушистую и душистую гостью! Она была просто эталонной красавицей. А в игрушках и мишуре так и вовсе – лучшей в мире.
И еще одна елка запомнилась мне, но не наша, а другой моей сестры. Папин старший брат построил новый дом, и новоселье пришлось как раз на Новый год. Дом был большой, просторный, но почти пустой. Мебелью и обстановкой еще не успели обзавестись.
Дядя был милиционером, и у него было много друзей и знакомых в самых разных сферах, в новогодне-елочно-игрушечной, наверное, тоже. Потому что посреди огромного пустого зала стояла роскошнейшая большая елка, а на ней висели игрушки невиданной красоты.
Сестра, которая была младше меня на три года и еще не очень-то хорошо научилась говорить, пояснила мне, что «иглуски немецкие и чехские, очень дологие и ледкие». Да это было видно и без объяснений. Музейный антикварный богемский хрусталь не произвел бы на меня большего впечатления, чем эти елочные произведения искусства.
Венцом всей этой роскоши была мигающая на разные лады гирлянда. Это притом, что обычные гирлянды у всех спокойно горели, а у некоторых счастливчиков мигали, зажигались и гасли, но по этой елке огоньки бегали самым волшебным образом.
Наши родители, бабушка, дедушка и все гости были на кухне и в столовой. Все готовили, накрывали на стол, провожали старый год, праздновали новоселье, звенели фужерами, шумели и радовались.
Нас с сестрой оставили в зале одних. Взрослые про нас забыли, и мы решили повеселиться по расширенной программе.
Мы выключили свет и стали водить вокруг елки хоровод. Постепенно скорость нашего вождения нарастала и, наконец, превратилась в бег. На полной скорости мы зацепились за провода гирлянды и…
Елка рухнула с такого маху, как будто прилетела с обрыва. Видимо, это мы ей придали нужное ускорение. Звон стекла был как взрыв, посыпались искры, словно бенгальские огни, это замкнуло гирлянду – было очень красиво. И тут мы, не выдержав этого великолепного зрелища, обе, в голос, заревели.
В тот же миг к нам прибежали все. Включили свет и увидели, что мы натворили. Нас вызволили из проводов, проверили порезы, дядя поднял елку. Оказалось, что сработали мы профессионально, на елке не осталось ни единой целой игрушки. Все вдребезги! И гирлянда тоже.
Хорошо еще, что все уже были веселые, и поэтому влетело нам не очень сильно. Тем более что сестра порезала палец и пришлось ее срочно лечить. Но вот разлетающиеся вдрызг десятки стеклянных игрушек при свете замкнувшей искрящейся гирлянды оказались таким незабываемым зрелищем, что только салют над городом и может с ними сравниться.
Пасха
В деревне, на центральной улице, возле конторы, жила одна моя бабушка. А на дальней, предпоследней улице перед прудом жили другие бабушка с дедушкой. На Пасху в их большом доме собиралась вся семья, трое сыновей с женами и детьми. К Пасхе бабушка всегда белила летнюю кухню и вешала на свежевымытые окна накрахмаленные белоснежно-подсиненные занавески.
Уже накануне все были заняты приготовлениями. Бабушка с раннего утра заводила сдобное тесто. Потом, сначала опара, затем тесто несколько раз поднималось, а бабушка подбивала, подавляя его восстание. Одновременно она принималась за начинку. Промывала разноцветный изюм для куличей, запаривала мак на рулеты, перекручивала на мясорубке сушеные яблоки и курагу для открытых булочек и целый день пекла, пекла и пекла.
Рулеты с маком, толстые как кабанчики, щедро начиненные сладким маком, уже отдыхали на подносах под хрустящими вафельными полотенцами и источали самый уютный аромат. Куличи, или, как мы их называли, пасочки, самых разных форм и размеров пеклись в духовке или ожидали своей очереди. Бабушка говорила, что перед печкой они должны постоять в тепле, расторнуться, подобреть.
Самые маленькие куличики пеклись в волнистых формах для кексов, средние – в жестяных банках из-под венгерского зеленого горошка, а самые большие – в литровых эмалированных кружках. Пока готовые куличи остывали, мамы взбивали белки с сахарной пудрой. Потом нам, детям, доверяли обмазать верхушки куличей кремом и посыпать яркой цветной посыпкой. Остатки крема, которые долгожданно сладки, можно было съесть прямо из чашки.
Потом доходила очередь до булочек-вертушек с яблочной начинкой. На лепешечку сдобы накладывали яблочную кучку, делали с двух сторон надрезы на тесте и заворачивали начинку так, чтобы она выглядывала из этих надрезов. Как будто пеленали в мягкую пеленку из теста. Потом смазывали всю эту красоту взбитым яйцом и отправляли в печь. Выходили они из печи такие румяные и ароматные, что невозможно было удержаться и не попробовать.
Запах печеной сдобы с ванилью витал во дворе, заворачивал за дом и просачивался на улицу. К слову сказать, все соседские хозяйки были заняты тем же. Поэтому аромат пасхальных куличей был над всей улицей, а может быть, и над всей деревней.
Мы, внуки, носились как угорелые на улице с остальными детьми, но периодически забегали помочь, снять пробу и прихватить что-нибудь вкусненькое с собой на улицу. Мамы варили и красили яйца. Нам дозволялось помогать в этом ответственном деле. Осторожно чайной ложкой переворачивать с боку на бок яички, купающиеся в ванночках с краской. А потом, после остывания, крашеные яйца натирали каплей постного масла, чтобы они засияли еще ярче.
Ну а мамы уже крошили окрошку в эмалированное ведро. Окрошка – это такой же непременный атрибут пасхального стола, как и яйца с куличами. Запахи витали умопомрачительные, свежие огурчики и редиска, укропчик и молодой зеленый лук, все это про весну и про Пасху. Напоследок, уже вечером, жарили сочные котлеты и запекали маринованных кур в духовке.
Ночью бабушку возили в церковь на ночную службу. Иногда нас, детей, брали с собой. Это было весело и необычно, стоять в очереди людей, где каждый со своей корзинкой, полной куличей и крашеных яиц. Потом появлялся громогласно поющий батюшка и освящал всех людей и их провизию святой водой. При этом, если тебе попали брызги в лицо и на одежду, за это никто ругать не будет, а наоборот, все будут радоваться и похвалят.
Утром бабушка зажигала в доме церковную свечу и приглашала всех разговляться. Я не знала смысла этого слова, потому что никто не соблюдал пост, но знала, что сначала нужно съесть кусочек от освященного яичка или пасхи, а потом уже вовсю уплетать все то изобилие, что стояло на столе, на праздничной скатерти и в самой красивой посуде из серванта.
Если погода была холодная, то стол накрывали в доме, а если теплая и солнечная, то стол ставили в центре двора. Взрослые сидели за столом долго, разговаривали и смеялись, мужчины выходили покурить, женщины «освежали» стол.
К концу праздника, под виноградное вино или под чай из самовара, бабушка с дедушкой запевали песню на два голоса, потом другую, потом еще. Пели они часто, и поэтому получалось у них так хорошо, что заслушаешься. И песни такие протяжные, застольные, так и хочется подпевать:
˗ Расцвела под око-о-ошком белоснежная ви-и-шня…
Мы, дети, наедались быстро и потом, набрав полные карманы булочек, яиц и конфет, скорей неслись на улицу. Ведь надо было срочно сразиться с соседской ребятней, чьи яйца крепче. Биться было очень интересно, но вот съедать потом яйцо, если оно проиграло и было разбито, с каждым разом становилось все труднее и труднее. И только это останавливало нас от полного яйцеперебития. Конечно, место-то в небольшом животе уже занято окрошкой, котлетками и куличами, ну и еще немного лимонадом «Дюшес» или «Буратино» по случаю праздника.
Одно из самых ярких воспоминаний детства такое: бежишь по улице, открываешь калитку и скорей во двор, под навес. Под навесом стоят газовая плита и огромный деревянный шкаф без дверей, но со шторочкой в цветную полоску. Отдергиваешь шторку в сторону, а там стоит большой эмалированный таз, в нем летом варенье варят, таз, полный сияющих всеми цветами радуги яиц. Ахнув в очередной раз от восторга, набираешь полные карманы и руки самых красивых и бегом обратно, на улицу.
Пока взрослые заняты, можно под шумок и на пруд сбегать, на весенний пикник. Мы-то мелкие, а вот ребята постарше могут даже костер развести на берегу для полного ощущения праздника. Посидеть у костра, пошурудить в нем прутиком, подкладывая сухие ветки, смотреть на улетающие в небо искры, поджарить кусок колбасы или хлебушка и потом, дымящийся, съесть. Для детского счастья так мало нужно.
На следующий день взрослые разъезжались на работу, а нам разрешалось еще погостить у бабушки с дедушкой. И опять весь день продолжение праздника и веселая кутерьма с соседскими ребятишками. Те же яйцебития, булочкотаскания и костероподжаривания всего, что удалось принести из дома. Бежишь в стопервый раз на улицу, а в калитке – деда, уже с работы пришел:
˗ Ты куда?
˗ На улицу играть, деда.
˗ А что там у тебя в руке, покажи?
Протягиваю чумазую ладошку, а там яйцо, очищенное от скорлупы, которое должно быть белым, но оно такое же чумазое и боевое, как и ладошка.
˗ Ладно, ешь, здоровее будешь. Ну беги, играй, – дед гладит меня по голове и улыбается.
Он на фронт ушел в восемнадцать лет. Был пехотинцем. В белорусских лесах с партизанами попал в окружение, пережил жестокий голод. С тех пор всегда говорил, что любая еда хороша. Даже если пересолили, никогда не ворчал и не отказывался. Все съедал и спасибо говорил.
Радости детства такие простые и воспоминания такие теплые, как малыш котенок, доверчиво уснувший на твоей ладони.
Баня
У бабушки с дедушкой были большой участок, дом и хозяйство. Как заходишь в калитку, слева длинный палисадник с раскидистым бульденежем и тюльпанами, цветущими весной, а также с кустами китайской вишни, усыпанной ягодами летом. Палисадник упирается в гараж. Справа маленький палисадник с сиренью и сразу же большой одноэтажный дом. В нем много комнат и на улицу смотрят окна с зелеными ставнями.
Проходим во двор. Квадрат двора окружен постройками. Слева – гараж, позади – дом, напротив дома – летняя кухня, справа – веранда. В холодное время двор пустует, а в теплое, в центре его царит стол со свитой стульев. Проходим дальше, слева, вслед за гаражом, друг за другом расположились мастерская, большой сарай и дровник под навесом, справа раскинулись плодовые деревья и баня.
Проходим по дорожке дальше. Там по обе стороны раскинулся огород. Кудрявые зеленые грядки шагают стройными рядами и заканчиваются сетчатым забором. За ним проживают разные жильцы: коровы в коровнике, свиньи в свинарнике, козы в сарайчике. А также куры, утки, гуси, и иногда индоутки и индюки. Как бабушка с дедом успевали всем этим заниматься, сложно представить, ведь они еще и в совхозе работали.
В деревне баня – это не только тазик, веник и пар. Весной она пускает к себе на некоторое время «постояльцев». Мне было года три-четыре, когда я увидела их впервые. Весной, когда днем уже было тепло, но ночи еще холодные, в одно солнечное воскресенье бабушку свозили на рынок.
Вернулась она оттуда с тремя большими картонными коробками, поставила их на стол в центре двора, на солнышко, и позвала меня. Открыла все коробки и подняла меня на большую табуретку, поближе к столу.
О, какое чудо! Коробки были полны… сокровищ! Аж дух перехватило от удивления и восторга! В одной копошились крошечные цыплята, в другой – потешные малыши утята, в третьей – длинношеие гусята.
Гусят, с их тонкими хрупкими шеями, отодвинули от меня подальше. Пару пушистых утят выпустили погулять по столу, чтобы я их хорошенько рассмотрела.
А вот цыплят мне дали подержать в руках. Крохотные теплые, нежные комочки, ощущения незабываемые! Они были не только желтыми, но и темными, и пестрыми, это будущие чернушки и курочки-рябы. Я брала то одного, то другого, гладила и пыталась их потискать и расцеловать от избытка чувств.
Писк стоял на весь двор. Еще бы, по двести птенчиков в каждой коробке. Вот этих-то постояльцев и принимала к себе наша радушная баня, а точнее, предбанник. Несколько дней они грелись там, в больших коробах под теплыми лампами в сто пятьдесят ватт. А бабушка варила им пшенную кашку на веранде. Потом мы их кормили, и снова я брала в руки пушистые «солнышки».
Позже немного подросших и окрепших птенцов переселяли дальше, в загончик в птичнике. Когда они подрастали, то куры паслись в своем отгороженном дворике. А остальных выпускали на волю. Всех гусей и ут́ей бабушка метила. Красила синей краской, чтобы не спутать с соседскими. Мазнет кисточкой каждого по голове-шее, и готово. Теперь они одна команда.
Потом мы выводили наши гусино-утиные стада на улицу, через два дома. Там был небольшой пруд с отмелями и островками, где плавали и паслись наши синеголовые. А мы там неподалеку, в заводи, ловили головастиков. Паслись наши питомцы самостоятельно весь день, без присмотра. Утром проводили как на работу, вечером встретили, забрали домой. И даже без пастуха.
Коллег у наших синих на пруду было много, и зелено-, и желто-, и красноголовых. У кого из соседей какая краска оказалась припасена, такие и гуси.
Очень живописно выглядел пруд в разгар летнего дня, с крякающей и гогочущей веселой массой, сотни пестрых голов всех цветов радуги. Ну просто картина импрессиониста!
А наша банька, конечно, не простаивает. Пару раз в неделю ее подтапливают, чтобы можно было вечером сполоснуться, освежиться после работы. А в субботу топят по-настоящему, на всю катушку.
Хотя дровишки в дровнике есть всегда, но для бани часто кто-нибудь, дядя или отец, рубит дрова. Для этого рядом с дровником стоит огромный пень размером с журнальный столик. Пень крепкий как камень, хотя сверху хорошо порубленный.
В дровнике с одной стороны уложены готовые, уже рубленые дрова, а с другой стороны – напиленные полена. Вот их-то и можно нарубить в свое удовольствие. Ка-а-ак жахнуть со всего маху по полену топором! Чтобы щепки полетели в разные стороны, как брызги, и полено раскроилось в аккуратные дровишки.
Колоть дрова это одно удовольствие, а смотреть на этот процесс – это другое удовольствие. Мне очень нравилось наблюдать, как пилят или колют дрова, папа, дяди, деда. Вот только рядом нельзя стоять, а то щепка может прилететь в лоб. Как, впрочем, и получалось, когда я подбиралась поближе, чтобы тоже хоть немного поучаствовать в банном деле.
И вот, наконец, затопили баню, дровяной дым пахнет хорошо, не то что угольный. Дым от дров пахнет баней или шашлыком, печеной картошкой или самоваром. И то и другое – хорошо.
Пока мужчины, это дедушка, папа и два его брата, топят баню и занимаются своими мужскими делами по хозяйству, мы, девочки, это бабушка, две тети, мама и я, готовим субботний ужин. Он всегда праздничный, сложно-долгий в приготовлении и очень вкусный и сытный. Готовим на столе в центре двора и на веранде у газовой плиты.
Бабушка не спеша месит огромный кусок теста, а рядом стоит тазик со свежим фаршем, пахнущим черным душистым молотым перчиком. Если на ужин пельмени, то лепят их все желающие. Кто лепит, кто тесто режет, а кто-то катает. У всех получаются разные экземпляры. У мам – привычно-обыкновенные, у детей – кривые и смешные. Но самые красивые, ровные умеет лепить мой папа, его пельмешки похожи на солдатиков, одинаковые как братья-близнецы, залюбуешься.
Если лепим манты, то мои чаще похожи на танки. Кто-то слепляет ушки ровно, кто-то – чтобы ушки торчали наружу, а кто-то строго прищипывает тесто как пирожок, поверху, и никаких ушек.
Не забываем, конечно, и про счастливую манту. Начинку каждый раз придумываем разную, то одну тыкву без мяса, то хлеб, покрошенный с вареньем, то мелконарезанную колбасу. Кому попадется счастливая манта, надо быстро ее съесть без остатка и загадать желание.
Еще часто делали штрули. Может быть, это не их родное название, но бабушка их так называла. Она отрезала приличного размера кусок теста и долго-долго раскатывала его, постоянно поворачивая и посыпая мукой. Получался большой тонкий круглый лаваш.
На него распределяли равномерным слоем фарш, причем до самых краев, чтобы там не было пусто. Потом аккуратно сворачивали все это в толстый рулет и тщательно залепляли, чтобы не вытек сок. И укладывали на ярус мантницы. И так много раз, потому что делали по две полные мантницы, чтобы всем хватило с добавкой и еще осталось. После приготовления рулеты осторожно вынимали, разрезали на ломти и выкладывали на блюдо. Вот их-то бабушка и называла – штрули.
Пока готовятся вкусности, баня парит вовсю. Первым всегда идет дед. Он снимает первый жар, парится один, моется не очень долго. Выходит деда из бани, распаренный, в свежей рубашке. Влажные с сединой волосы зачесаны назад, вьющийся чуб уложен волной. Все ему желают «с легким паром!» и спрашивают, как банька. Бабушка наливает ему чаю из самовара, и он отправляется в летнюю кухню. Там он полежит на диване, отдохнет после бани, посмотрит телевизор или почитает газету.
А следующим в баню идет старший сын с женой. Парятся они долго, а когда выходят из бани, у дяди темные, как смоль, влажные волосы зачесаны назад, а вьющийся чуб уложен волной, как у деда. «С легким паром!»
Потом в баню идет средний сын с женой. Вдоволь напарившись и намывшись, они выходят из бани. У дяди каштановые влажные волосы зачесаны назад, а вьющийся чуб уложен волной, как у деда. «С легким паром!»
Потом в баню идет младший сын с женой, это мои папа и мама. Долго ли, коротко ли они парятся, но вот и их выход. У папы светлые русые волосы зачесаны назад, а вьющийся чуб уложен волной, как у деда. «С легким паром!»
Последними в баню идем мы с бабушкой. У старшего сына свой дом и своя баня, дети уже взрослые, моются там. У среднего сына ванна в квартире, его дочка предпочитает ванну. И мы идем с бабушкой вдвоем. Она всегда говорила мне, что мыла меня, когда еще целиком на ее коленке помещалась, с самого рождения. Баня уже не жаркая, не пышет раскаленной каменкой, а теплая, добрая и будто обнимает нас мягко своим паром.
Пока мы моемся, во дворе накрывают на стол. Над столом уже горит лампочка, стемнело. Вот и мы выходим из бани. На головах полотенца, красиво зачесанных чубов у нас нет, только косы. «С легким паром!»
Стол ломится от вкусностей, запахи витают по двору и созывают всех ужинать. Вся семья за большим столом, а дед во главе. Ужинаем долго, под разговоры, под виноградное вино, которое деда сам делал. Дети пьют молоко литрами, кто парное, кто прохладное из холодильника. Потом самовар, чай и звезды над столом.
Мамы остаются убирать со стола, а бабушка уводит нас с сестренкой в большой дом. Взбивает огромную перину и укладывает нас спать. Мы просим рассказать нам сказку, но, как только она гасит свет, мы тут же засыпаем, просто выключаемся вместе с лампочкой. Спокойной ночи, малыши.
Летний день
На летних каникулах лучший отдых был в деревне у бабушки с дедушкой. Привозят тебя родители с большой сумкой одежды на все случаи жизни и оставляют на неделю, а лучше – на две. И вот она, свобода!
Иногда в это же время к бабушке привозят и мою двоюродную сестренку. Тогда нам еще веселее. На ночь бабушка закрывает в доме наружные ставни в тех комнатах, где кто-нибудь спит. Поэтому спится утром очень хорошо и долго. Петухов не слышно, солнышка не видно. Мы с сестрой время от времени просыпаемся, смотрим, что еще темно, шепчем друг другу, что еще рано, и снова сладко засыпаем.
Рассвет наступает неожиданно, часов в одиннадцать. Бабушка открывает ставни специальной палкой и цепляет их за крючки на стене, чтобы ветром не колыхало. И в комнату сразу вливается столько солнца, что мы просыпаемся и понимаем, вот оно, утро, а точнее, день.
Мы бежим умываться во двор, к умывальнику. Весело плещемся там, брызгаемся и приводим себя в порядок или, скорее всего, в беспорядок. Все лето во дворе стоит стол, его только в течение дня передвигают в тень. За ним все завтракают и обедают в разное время, а ужинают все вместе. Если погода дождливая, то трапезничаем в летней кухне.
А аппетитный завтрак уже на столе. Он самый простой и незатейливый, но выглядит заманчиво. Оказывается, мы за ночь страсть как проголодались. Домашнее молоко с толстым слоем сливок поверху, творожок, «глазастая» яичница или жареная картошка с золотистой корочкой, ломти домашнего ароматного чесночно-перченого сала или ветчины, свежие с огорода, в пупырышках хрустящие огурчики, а еще редиска и зелень.
Летом мы редко пили чай, если только с тортом или мятный из самовара, после бани. Две дойные коровы давали молоко ведрами, поэтому все пили его постоянно, до отвала. Только дедушка предпочитал квас. Для него бабушка делала домашний квас на черном хлебе. Потом сцеживала его через несколько слоев марли и ставила в холодильник в летней кухне.
Основательно подкрепившись, мы принимаемся за свои важные и интересные дела. Сначала надо покормить нашу любимицу, крошечную-хаврошечную козочку Маньку. Она только недавно родилась, поэтому у нее еще белоснежная курчавая шерстка и розовый нос, которым она доверчиво тычется в наши ладошки.
Манька любит лебеду, поэтому мы ищем именно ее. А найти ее не так-то просто, ведь бабушка нещадно выпалывает ее с огорода. Найдя заветную лебедушку, подсовываем веточки с сочными листьями Маньке под нос, соревнуемся, чью ветку она сжует быстрее. Хотя дедушка уже давно все хозяйство покормил, рано утром, перед тем как уйти на работу. Так что это для Маньки всего лишь десерт.
Потом у нас сложная и почти невыполнимая задача – найти в гараже целую автомобильную шину. Таких шин там складируются десятки. Почему? Не знаю, наверное, папам они были нужны для хозяйственных целей. Но нам нужна была целая шина, чтобы на ней поплавать на озере. Мы брали баллон, накачивали его ручным насосом, искали, где пропускает, и втыкали в прокол спичку, чтобы в следующий раз его уже не проверять.
И так много раз. Иногда мы все-таки находили целый баллон и, хорошенько его накачав, брали с собой купаться на озеро. Но купаться нас одних бабушка не пускала, «мы же еще маленькие», поэтому приходилось ждать, пока кто-нибудь придет с работы и пойдет с нами на пруд.
В гараже больше ничего интересного для нас, девочек, не было, а вот под крышей гаража еще как было. Там, под железом, нагретым солнцем, стоял приличный жар. И в этой жаровне сушилась огромная, под всю крышу, куча кукурузы. Початков были сотни, разного размера, формы и засушенности. Некоторые совсем сухие, как камень. А некоторые еще свежие, с мягкими кукурузинками и густыми кукурузными волосами. Их, наверное, бабушка туда совсем недавно доложила.
Мы с сестрой карабкаемся на гаражный чердак по приставной лестнице и набираем себе несколько понравившихся початков. Потом спускаемся, устраиваемся в холодке палисадника и долго возимся, сооружая из них кукол. Нужно удалить некоторые зернышки так, чтобы получилось лицо, но остались зерна глаза, нос и рот. Потом заплести косу из кукурузных волос и сделать юбочку из кукурузных листьев. Ну а потом посмотрим, у кого красивее и интереснее получится.
Обычные куклы у нас, конечно, тоже есть, но они уже порядком надоели. А кукурузные – каждый раз новые и непредсказуемые. Или можно убирать зернышки так, чтобы получались узоры, шахматные клетки, полоски, змейки. Вдоволь наигравшись, мы бросаем початки взрослым козам и они их с аппетитом обгрызают.
Можно сходить на улицу, побегать, поиграть или подраться с соседскими мальчишками. Нашими ближайшими соседями была немецкая баптистская семья. У них было восемь детей – и все мальчишки. В веснушках и похожие друг на друга как восемь капель воды, только разного роста, мал мала меньше, или бол бола больше.
Так вот с ними мы почему-то чаще дрались, чем играли. Они были задирами и мы тоже не тихони, вот и нашла коса на камень, столкнулись лед и пламень. Но бабушка говорила проще: «как кошки с собаками».
И вот, наконец, наступал долгожданный момент, когда открывалась калитка, это деда пришел с работы. Он был агрономом, работал в совхозе на виноградниках, селекционировал новые сорта, много времени проводил в полях на жаре.
Поэтому сразу после работы, прихватив полотенце и нас впридачу, шел на озеро освежиться. Деда плавал далеко от берега, плавал легко, плечи всегда над водой, а не только голова, как обычно. А мы плескались у берега, на мелкоте, довольные и счастливые. Вода летним вечером после жаркого дня, ну просто как парное молоко, теплая и ласковая.
Освежившись, мы возвращаемся домой, и дед идет «управляться по хозяйству». Он по очереди задает корм коровам, козам, баранам, свиньям, курам, уткам, гусям. Потом мы помогаем ему искать яйца на сеновале. Потому что куры несутся не только в ящиках-гнездах, стоящих в курятнике, но и ухитряются перелететь через оградку и пригнездиться на большом сеновале.
Мы с сестрой лазаем по горе сена, кувыркаемся, прыгаем, ворошим всю эту шелестящую ароматную золотистость и не очень-то тщательно ищем яйца. После поисковой операции мы выглядим так, будто только что вылезли из какого-то стога сена. Особенно волосы подробно украшены торчащими во все стороны пучками сухой травы и куриными перьями.
Потом с работы возвращается мой дядя, по совместительству – сестренкин папа. И конечно же, он тоже берет нас на озеро искупаться. Плещемся в воде мы недолго, зато не один раз. Потому что и бабушка к вечеру, устав от жары, тоже идет к озеру с полотенцем на плече и с нами, куда же без нас.
Возвращаемся мы уже на закате. Поэтому, быстренько забежав во двор за подсолнухом, мы тут же выходим за калитку и усаживаемся на деревянную лавочку, на улице за забором. Лузгаем мягкие молочные семечки и смотрим во все глаза.
А по дороге идет стадо, бесконечно длинное, неспешное, растекшееся на всю улицу, стадо коров. Все соседи сидят на таких же лавках или стоят у ворот, все встречают своих Зорек и Борек. У нас две коровы и бычок с телочкой. Мы знаем их окрас и материки пятен на боках, как у них рога повернуты и какой колокольчик на шее – и высматриваем своих, чтобы не спутать с чужими.
Но коровы и сами знают свой дом и мимо не пройдут. Ведь они принесли по ведру молока каждая, и очень ждут, чтобы их освободили от тяжести. Бабушка заводит их на задний двор и готовит к дойке. Обрабатывает вымя, привязывает веревочкой хвост к задней ноге, чтобы взмахом хвоста корова случайно не опрокинула ведро.
Эмалированные ведра и стульчик уже готовы, бабушка садится и начинает доить. Сначала тонкие струйки звонко дзынькают о стенки пустого ведра, а по мере наполнения все тише и тише.
Я стою рядом со слегка помятой алюминиевой кружкой и жду. Бабушка надаивает мне молока прямо в кружку, и я пью. Пью парное теплое, с пышной пеной пузырей молоко и вдыхаю запахи коровы, молока, сена, запахи деревни и счастливого детства.
Сестренка парное молоко не любит, поэтому мы с бабушкой вдвоем. Она неспешно о чем-то рассказывает или что-нибудь напевает. Корову это успокаивает, и она стоит смирно всю дойку. Потом мы несем ведра под навес, где бабушка процеживает молоко через несколько слоев белоснежной марли и разливает по банкам.
Время ужинать. Стол стоит в центре двора, над ним горит лампочка, уже темно. Бабушка размешивает ложкой вчерашнее молоко в трехлитровой банке и накладывает на блюдце сливки. Они густые как сметана, это детям, сначала мне, потом сестре, к оладушкам.
Всегда на деревенском столе куча всяких вкусностей. Не только скучные: первое, второе и компот. Но и молоко, сметана, творог или сырники, вареная или жареная курочка или утка, сало домашнего ароматного посола или ветчина домашнего копчения, яичница или омлет. Еще овощи с грядки – огурцы, редиска, помидоры или запеченные – кабачки, баклажаны, перцы. И, конечно, куча свежей ароматной зелени, ягоды и фрукты к десерту.
После ужина нас моют в теплой, но нетопленой бане и отправляют в большой дом. Там бабушка готовит нам королевское ложе. Взбивает огромную перину и выстилает ее в большом зале на ковер на полу. Летом в жару мы обожаем спать на полу и всегда норовим сбежать с кроватей. Перина такая большая и пышная, что мы с сестрой можем лежать рядом и не видеть друг друга.
Мы с бабушкой рассказываем друг другу анекдоты и хохочем до упаду. А на перину-то падать одно удовольствие. Потом бабушка выключает свет и рассказывает нам сказку про Ивана-царевича, который служил в Красной армии. А мы слушаем, еще недолго возимся и хихикаем в темноте и, наконец, засыпаем…
Морской бой
А где-то в параллельной реальности…
Первые запуски корабликов начинались весной. Сугробы темнели, расползались, и талая вода промывала ручейки в толстой корке льда на дорогах и тротуарах. Ручейки весело журчали, объединялись в потоки и все устремлялись в одном направлении. Наверное, к морю.
Кораблики делались быстро, из подручных материалов. Чаще всего вырывали лист из школьной тетради и складывали его в кораблик. Или в пустой спичечный коробок сверху вставляли спичинку как мачту, а на нее цепляли кусок бумажки как парус.
Потом старались уйти как можно выше по течению и запускали нашу флотилию в ручейки. Сопровождать корабли надо было прутиком, чтобы они держались нужного фарватера, не сели на мель или не пришвартовались раньше порта назначения. А при объявлении войны корабли противника бомбили снежками из остатков мокрого тающего снега.
Бабуля моя жила в двухэтажном доме с квартирами, и для каждой квартиры вокруг дома были выделены участки. Наш участок с садом и огородом был не со стороны улицы, а за домом. Огород заканчивался заборчиком с калиткой, а за забором протекал арык. Арык был глиняный, прокопанный прямо в земле, из него все брали воду для полива огородов.
А за арыком простирались бескрайние поля кукурузы и люцерны, наше болото, а немного в стороне – река и ферма. Для нас, пацанов лет пяти-шести-семи, арык был большим, метра два шириной, полтора глубиной, не перепрыгнуть. А плавать мы тогда еще не умели.
Поэтому для переправы перекидывали доски с берега на берег. И они, хотя и сильно шатались и прогибались как трамплин, но служили нам мобильными мостиками.
Арык наполняли водой из нашего болота, где на лето устанавливали насосную станцию и качали воду, которой поливали не только наши огороды, но и все ближайшие колхозные поля. Вода была сдобрена торфом, как будто кто-то специально добавил удобрения для повышения урожайности.
Если не было дождей, арык наполняли несколько дней подряд, поливали, потом делали перерыв, спускали воду, и он неделю стоял сухой. Подсохший арык нас нисколько не огорчал, мы и его быстро научились использовать для игр.
В боковой стенке арыка выкапывали яму, не вниз, а в сторону. Это для печи. Потом прорывали проход сверху по направлению к печи, и получался дымоход. Накладывали в печку хвороста и сухого камыша и пекли на костре картошку и разные другие деликатесы.
А пока арык полон воды – это для нас море, ну или река, на которой происходят наши корабельные соревнования и баталии. Большинство кораблей мы строили из газет, которые в изобилии водились в каждом доме. Просто складывали из них кораблики разного размера и запускали вниз по арыку.
А иногда мастерили парусные лодки из каких-нибудь дощечек. Если попадалась подходящая легкая дощечка, то в ней проковыривали отверстие, вставляли в него ветку-мачту и нанизывали на нее парус, тетрадный или альбомный лист.
Готовую флотилию мы спускали на воду в верхней части арыка, а потом бежали по берегу и бомбили корабли комьями глины или камнями. Особо сложным маневром было поджигание плывущего корабля.
Для этого разбирали деревянную прищепку, переставляли пружину наружу и делали самострел. И стреляли из него по газетным парусникам горящими спичками. Чаще всего спички сразу гасли. Но если все-таки удавалось поджечь корабль, то это был победный триумф.
Однажды все пацаны бежали, как обычно, и бомбили военно-арычный флот. А один, самый хитрый, убежал далеко вперед и уселся на доску-мостик, чтобы подбить все оставшиеся корабли из засады.
Вот сидит он на доске со снарядами из глины наготове, и вот нет его, а доска на месте. Так увлекся, замахиваясь, что свалился в воду. Плавать-то он не умел, но зацепился за куст и держался, барахтаясь в воде, пока мы не прибежали и не вытащили его. Хорошо, что не уплыл дальше по течению, а то вдруг там водопад и какие-нибудь апачи с могиканами.
Самым большим и труднопотопляемым фрегатом у нас был овальный оцинкованный таз. Его раньше использовали в бане и даже, может быть, купали в нем кого-то из нас. А теперь отдали нам на растерзание. Мачтой стала ветка груши, а парусом послужила газета «Пионерская правда» в полный разворот.
Мы спустили фрегат на воду, и пошел он в большое плавание. Потопить его было непросто. Уж и парус подожгли, и глиняными ядрами попали не раз, а он все на плаву. Все перепробовали, а он не сдается.
Пришлось воспользоваться нашим «схроном» с запасом кукурузы. Этот припас мы насобирали на поле и припрятали неподалеку, чтобы потом запечь кукурузу на костре. Срочно извлекли мы ее из запасника и закидали фрегат гранатами-початками. Ну вот, победа одержана, непотопляемый потоплен, а кукурузу мы еще наберем!
Арык снова осушили, и мы вновь оборудовали нашу печь. Картошку и кукурузу мы уже запекали и ели, теперь попробуем что-нибудь еще. Надо воспользоваться перемирием и подкрепить силы для предстоящих морских боев. Мы отправляемся на болото на рыбалку.
Удочками мы почти не рыбачили, а ловили карасей на «морд́ушку». Брали металлическую авоську для продуктов, накладывали в нее приманку и, привязав веревку, закидывали в рыбные места. Потом приходили за уловом.
Пойманных карасиков запекали на углях в нашей печи или уносили домой, чтобы мама пожарила их на сковородке. Однажды в «мордушке» оказалась гадюка, которая попала туда и не смогла выбраться, да еще к тому же съела наших карасей. Пришлось вспороть ей брюхо и извлечь карасей обратно.
Еще мы занимались круговоротом живности в природе. Ловили рыбу на болоте, относили ее на речку и выпускали там для пополнения рыбных запасов. А на реке отлавливали лягушек и переносили их к нам на болото, чтобы летом было меньше комаров.
Так влияли мы на природный баланс и регулировали популяцию видов в отдельно взятом географическом регионе, который мы, пацаны нашего района, контролировали.
Однажды кто-то принес поиграть «воздушку» с пульками или, скорее всего, стащил без спросу. И мы отправились на охоту, решив, что лягушек развелось уже слишком много, и они громко квакают по ночам, мешая всем спать.
Настреляли мы тогда пару-тройку десятков крупных лягушек и думаем, что же с ними делать. Врачом никто из нас становиться не собирался, поэтому препарировать их не хотелось. Тогда и пришла нам в голову идея запечь на костре, в нашей печи.
Сказано – сделано. Пока одни разводили огонь и жарили деликатесы, другие сбегали домой, принесли хлеба и соли. Все-таки в первый раз такое готовим, надо бы подстраховаться.
Лягушки, а точнее их окорочка, оказались вкусными. Мясо похоже на куриное, но не сухое, а сочное. А если еще и посолить, поперчить и с хлебушком, то вполне можно почувствовать себя заправским французом в шикарном ресторане. Водились бы в нашем болоте устрицы, мидии и лобстеры, мы бы и их отведали.
И снова эра сухого арыка закончилась, и вновь он полон водой, и вновь продолжается бой. На этот раз нам крупно повезло. Соседи купили новый холодильник, и нам перепал огромный кусок плотного пенопласта. Это уже не военный фрегат, а целый пассажирский лайнер. На нем мы плавали сами.
Плыли по очереди, по одному, а остальные ждали на самом дальнем мостике, чтобы поймать и спасти отважного человека на плоту и не дать ему уплыть дальше, вниз по течению. В зарослях джунглей из ясеней и тополей, по самой широкой и бурной реке, к самому высокому и опасному водопаду. Чтобы сберечь каждого боевого капитана в целости и сохранности.
Песок
Примерно с шести лет я жила в четырехэтажном многоподъездном доме. Как раз вскоре после переезда напротив нашего дома отгородили строительную площадку и начали строить еще один такой же дом. Только, как мы увидели позже, пятиэтажный.
Прорабом на этой стройке работал мой отец, к тому времени молодой специалист, строитель. Я даже видела в окно, если не ходила в детсад, как он ходит по верху строящегося дома в каске и в светлой рубашке с закатанными рукавами. Прямо под башенным краном, с каждым разом все выше и выше, по мере роста этажности стройки.
Дом построили, заселились новые жильцы, между домами отгородили огороды и палисадники, во дворе посадили деревья, привезли и установили горки, качели, турники и скамейки. Но самый центр большущей детской площадки пустовал.
Как оказалось, ненадолго. Не успели мы все перезнакомиться с целой толпой детей-новоселов, как пустующей поляне нашлось достойное применение. У кого-то из новеньких отец работал на стройке, возил песок на «Татре». «Татра» – это такой большой самосвал, который умеет поджимать под себя запасные колеса под углом, отчего выглядит как косолапый медведь.
Так вот этот добрый человек для всех детей двора привез однажды полный с горкой самосвал мокрого песка и высыпал все это богатство прямо в пустующем центре игровой площадки.
Мы сначала не верили своим глазам и даже опасались подходить к этой манящей куче. Вдруг это не для нас, а для каких-то строительных дел. Но он позвал нас и сказал:
˗ Вот, играйте. Только в глаза друг другу не сыпьте.
И мы, радостные, рассыпались по песку. Песок был мокрый и так хорошо слипался, что из него можно было стряпать даже песчаные пирожки. Самым первым делом мы облепили эту огромную кучу со всех сторон и стали копать норы, тоннели и другие подпесочные ходы.
У одних цель была соединиться там, внутри, рукой с кем-нибудь из копателей. При этом руками можно поздороваться, а можно и посражаться или даже попытаться перетянуть встречную руку вместе с ее владельцем к себе, хотя бы ненамного.
У других целью было, наоборот, ни с кем не встретиться, от всех увильнуть и сохранить свой интроверт-тоннель нетронутым. Потом, когда сеть ходов стала слишком разветвленной, все они обвалились, и куча немного присела и расползлась.
На следующий день песок все еще был влажным, и наступила эра возведения крепостей с башнями, бастионов и неприступных замков. Чтобы потом сразиться друг с другом, взять в осаду или штурмовать, прорыть подкоп или атаковать в центральные ворота. Делали катапульты, ставили камень-основу, сверху на него доску-балансир и снаряды – мелкие круглые камушки. Сражение шло до полного разрушения всех построек.
Этим занимались мальчишки, чем немного досаждали нам, девочкам. Мы пекли роскошные песочные торты, пироги и караваи самых разных размеров и немыслимых форм. Потом мы старательно украшали их цветами и листиками. А снаряды с соседних баталий прилетали к нам и вносили какую-то нелепую лепту в нашу кулинарию. А зря, ведь мы потом этими тортами кормили этих же самых баталистов.
По окончании данного мезозойско-песочного периода куча еще больше потеряла в высоте и больше расползалась в стороны. Так бы она постепенно самостоятельно доползла до горок, стоящих поодаль. Но мы не привыкли полагаться на случай, а дружно взявшись всем детским двором, передвинули горки-махины вплотную к песку и друг к другу.
Что тут началось! Горки были высокими и слегка шатались, так как были не закреплены к земле. Мы лазали по ним, как Тарзан по лианам, и играли в такие догонялки, когда нельзя терять контакт с горкой и, даже пробегая по земле, нужно держаться за нее. Спрыгивать целиком можно только на песок. Мы разбегались и прыгали, вытворяя такие пируэты в прыжке, что потом наши последователи назовут этот экстрим паркуром.
Своими гонками и прыжками мы окончательно растянули кучу по земле и досушили песок. Мамы длинноволосых девочек вздохнули с облегчением. Ведь все время песчаной эпопеи мы приносили часть песка домой на наших головах. Мальчишкам легче, им можно стряхнуть все на улице со своих коротеньких стрижек, а у девочек такое не пройдет. Мыть волосы приходилось каждый вечер.
Потом еще несколько раз приходили соседи из частных домов с тачками, и наша куча постепенно исчезала. Несколько лет подряд привозили нам «Татру» песка – по два раза за лето. И каждый раз мы играли на нем всем двором, придумывая новые и новые забавы.
Позже, через несколько лет, мы переехали в этот новый построенный дом. И позади него началась что? Конечно, стройка. Строились еще два пятиэтажных дома. На этой большой стройке днем работа кипела вовсю.
Рабочие, бригадиры, прорабы, стройматериалы, экскаваторы, ЗИЛы и КамАЗы, башенный кран, панели, арматура, щебень… И снова песок. Весь этот карнавал кружился ежедневно за оцинкованным забором.
А вот вечером, когда все расходились по домам, мы пробирались в святая святых. Где в это время был сторож? По всей видимости, уходил домой поужинать и посмотреть вечерние новости. А может быть, спал в сторожке, выпив стаканчик для крепкого сна.
Когда уже построили два панельных этажа, мы легко взбирались на второй этаж и бегали по нему как по римским развалинам. С торца дома была насыпана огромная кучища песка. Сколько самосвалов ее привезло, даже трудно было представить.
Ну и мы, натренированные пару лет назад прыжками в песок с горок, тут уже прыгали профессионально. С разбегу со второго этажа в кучу песка, некоторые даже пытались делать сальто.
Если учесть, что рядом с песком была немного меньшего размера куча кусков покореженной арматуры с фрагментами бетона, то факт, что все мы остались живы и здоровы, говорит о том, что у детей очень опытные, недремлющие ангелы-хранители.
Бегали и прыгали мы до темноты и даже при свете фонаря. И только крик: «Атас! Сторож!» заставлял нас покинуть стройку и вернуться в родные безопасные пенаты.
Ну и песок на море. Это классика песчаного детства. Если повезло и родители привезли вас купаться не на каменистый, а на песчаный пляж, то все дети во всем мире знают, что нужно делать.
Во-первых, необходимо, чтобы тебя закопали по шею в песок, чтоб одна голова торчала, как в «Белом солнце пустыни». А во-вторых, построить замок из мокрого песка. Капая его с водой, капля за каплей, слой за слоем, как оплавленный парафин на горящей свече, пока не возведется замок или крепость.
Один такой замок-крепость мы построили, когда были уже постарше. Сам песчаный замок стоял, для устойчивости и чтобы вода не размыла, на камнях и имел форму спирали. А построен он был у самой кромки воды, с таким расчетом, чтобы набегающая волна затекала внутрь замка по спирали. А с уходом волны уходила и вода из замка. Получилось интересно и необычно. Даже взрослые приходили посмотреть.
Мы хоть и не генералы песчаных карьеров, но песчаными играми наше детство было насыщено полно, с горочкой.
