Роман Черкашин "Мои ночные забавы"

Найдется новенький пройдоха,

Готовый стать на рубеже.

Кто в справедливость сердцем верит,

И романтизм в душе растёт,

Тому отдам я лук и стрелы,

Пусть он в лесу себя найдёт».

Он тихо лук в свой шкаф поставил,

И грустный ужинать пошёл….

Другое время здесь настало:

Прокрустов – море, Гудов – ноль

Это сочинено на конкурс в Массолите, но он так и не состоялся.

Есенину

Вас не повесят в пе?тлю в «Англетере»,

Вам не писать стихов под пьяный шум,

И пусть порой я был высокомерен,

И пусть я был в запое вольнодум.

Клялись ли вы в любви на сене девкам,

А я всю ночь стишата им читал,

Но надоели эти однодневки,

Туда уехал, где я заблистал.

Да, в бога верил, и за это стыдно,

Сейчас не верю – грустно на душе,

Но стал, однако, в будущем солидный,

Ходил в перчатках, кепи из шерсти?.

В столице я на палубе большущей,

За рюмку водки пропивал штаны,

А мой талант был весь дикорастущий,

А пьяные загулы все страшны!

Но счастлив тем, что целовал я женщин,

И мял цветы, валялся на траве,

А всех зверей, как братьев наших меньших,

Я никогда не бил по голове.

Меня же били, били очень сильно,

Сначала за безудержный разгул,

Потом за то, что я писал двужильно,

И что Чекистова не так я помянул.

Потом была та ночка в «Англетере»,

И кровью мной написано письмо,

Тогда меня сослали в другой берег,

Там человек мой чёрный ждёт давно.

Маяк

Я радуюсь: ты существуешь,

Тому, что муж есть у тебя,

Но сам для тебя я не важен,

И верно: сгублю я себя.

Я ездил в турне по Нью-Йорку,

Взгляд глаз твоих видел всегда,

А дома ждала только порка,

Ведь ты презирала меня.

Возьму револьвер, в ухо вставлю,

Иль к сердцу его прислоню,

И сам себя мигом избавлю,

Забрызгаю всю простыню.

Тогда обо мне ты и вспомнишь,

Минуту поплачешь, взгрустнув,

И вздрогнет мой громкий приёмник,

Раздув мой мертвеющий клюв.

Да, жизнь, несомненно я прожил!

На трубах вовсю я сыграл!

Любил сигареты, собачек,

Но я не предвидел финал!

А это было написано мной ради подруги по переписке…..

Поэт

Кавказ, свои хребты раздвинув,

Меня готовился принять

Туда, где смертной тьмы оковы,

Сумеют душу обуздать.

Мой дух был вложен в это тело –

Рождённое в недобрый час

Оно всё чахло и болело, –

Но пыл души в нём не угас.

Я видел жалость и презренье,

К моим болезненным мощам,

И чтоб избегнуть униженья,

Я зло придал своим речам.

Я бил стихом в больное место,

И вспыльчивый бывал порой,

И я решил в гордыне детской,