Страница 2 из 4
Заглядывая в шлеме под воду, Рина замечала «работников»-осьминогов – от совсем небольших, с пончик в размахе щупалец, до метровых. Они носили на головах что-то вроде плетёных корзин, доставали из них мелкие кусочки рыбы и раскидывали под медузой. Её прозрачные канаты колыхались, подбирая корм.
Рина ныряла и наблюдала за работниками из своей клетки. Первый раз те испугались, попрятались. После осмелели, перестали убегать. Конечно, между стрекательными щупальцами медузы легко протиснуться, через гидрокостюм их яд не пройдёт. Но открывать козыри Рина не спешила – пусть лучше осьминоги чувствуют себя в безопасности.
Это был совершенно новый вид: на каждой руке по три ряда присосок вместо двух, и запястье оканчивается тремя пальцами. Ими осьминоги легко подбирали с пола мелкие предметы – рыбьи кости, чешуйки. Но как, ведь щупальца мягкие?
Когда один работник кормил медузу, корзина с кусками рыбы развалилась. Он переплёл сосуд, поддерживая левой передней рукой и орудуя ещё парой – удивительная ловкость!
Наверное, конец каждого пальца укрепляет изнутри хрящевая пластинка.
Обычно осьминоги видят недалеко, на два с половиной метра. А работники старались оказаться подальше от медузы, стоило Рине двинуться от плиты к прутьям своей живой клетки – значит, различали человека метров за пять.
И ещё: они щёлкали. Чем может щёлкать осьминог? Только клювом. В одиночестве работник звуков не издавал, но когда появлялся второй, щёлканье так и неслось. Рина специально ныряла без шлема, пытаясь разобраться в череде сигналов; однако уловить разницу между ними человеческое ухо не могло.
В пещере действительно обнаружилась дверь: овальный кусок стены величиной с хоккейные ворота отходил в сторону, оставляя щель, куда и пробирались работники с корзинами. Висела дверь не на петлях, а на мясистой массе, напоминающей ногу улитки.
Надо прорываться наружу.
Но кто там, за дверью? В пещере, кроме работников, то и дело маячили «солдаты». Они были размером с овчарку, ходили по трое, друг за другом, и каждый держал двумя щупальцами ската, причём ската совершенно небывалого! В водах залива встречаются большой калифорнийский скат и длинноносый скат. Эти же ни на одного из них не походили: хвосты толстые и длинные, а тело узкое, почти без плавников – не животное, а лопатка для блинчиков.
Рина с Хонером пробыли здесь уже больше суток. Наверху должны были начать спасательные работы, только кто найдёт потеряшек на такой глубине? Оставалось надеяться лишь на себя – или на чудо. Компьютеры показывали время всплытия около двенадцати часов: чем дольше ты под водой, тем длиннее остановки на декомпрессию.
Теперь пони-баллоны не спасут, даже если выбраться из пещер.
Доставать еду становилось всё сложнее. На этот раз комок водорослей поместили в «матрёшку» из трёх клеток, да ещё и насадили сверху актиний – хищных животных, похожих на лазоревые цветы. Стоило протянуть руку, и лепестки-отростки вцеплялись в неё мёртвой хваткой.
Рина кружила возле головоломки, гребками ласт удерживая глубину. Без перчаток руки замёрзли, к тому же снова пришлось выныривать и набирать воздуха. Хотелось уже порвать медузье щупальце, вместе с ним унести «матрёшку» наверх и прополоть дурацкий огород.
Но поступить так – значит выказать силу, агрессию, чего ни в коем случае нельзя делать.
Внизу, на прозрачных прутьях живой клетки, качалось четыре полудохлых сайки. Рина собрала их, разделала пальцами на неровные куски и принялась кормить актиний. Каждая, получив свою долю, обхватывала её и сжималась в плотный комочек, переваривая.
Когда все успокоились, Рина распутала простой узел, и внешняя клетка «матрёшки» раскрылась. Есть! Теперь вынуть содержимое…
Движение воды сообщило: дверь открывается. Причём распахнулась та на всю ширину, чего ещё не бывало. Рина зажала под мышкой добычу и подплыла ближе к прутьям, пытаясь разглядеть сквозь них, кого принесло. Воздуха уже не хватало, пришлось использовать пони-баллон.
В зал вошли восемь «солдат» со скатами, встали по бокам прохода по четверо в ряд, словно почётный караул. Мимо строя неспешно проплыл потрясающий экземпляр! Не меньше двух метров от кончиков щупалец до макушки, шипастый, словно коралл, тёмно-елового цвета, удлинённая голова – с подушку от софы.
За ним следовал осьминог такого же размера, насыщенно-шоколадный.
Оба опустились перед клеткой, каждый оказался чуть ниже Хонера. Начальники? Их жёлтые глаза были размером с теннисные мячики, они поворачивались и рассматривали Рину. Щелчки, раскатистые, весомые, ощущались даже сквозь шлем.
Еловый заложил вторые спереди руки за спину и выдавал отдельные «фразы», а шоколадный отвечал целыми трелями. Он размахивал над головой сразу четырьмя конечностями, явно увлечённый своей речью, и то становился весь ярко-оранжевым, то играл голубыми и лиловыми красками. Волны цвета прокатывались от головы к кончикам щупалец, свивали невообразимые завитки, а то рассыпались правильными кругами и ромбами.
Это было великолепно! Не в силах больше сдержать любопытство, Рина оставила клетку с водорослями, протиснулась между «прутьями».
Солдат, стоявший ближе всех, попятился. Другой решил напасть и ткнул хвостом ската в лодыжку Рины, но заметил, что оружие не причинило человеку вреда, и распластался на полу, точно скопировав оттенок известняка и его неровности.
Остальные же выпустили струи из сифонов и шмыгнули в проём. Еловый гигант замешкался, однако и он выскочил, угрожающе щёлкая.
Остался только шоколадный. На несколько мгновений «начальник» побледнел, словно привидение, затем принял первоначальный цвет.
Рина с восхищением рассматривала огромного осьминога. Каждое его щупальце было удивительно симметричным. Одно, широкое и мускулистое, спокойно удерживало массивную дверь, не давая ей захлопнуться. Бархатистая кожа покрывалась мелкими иголочками, потом расправлялась, дрожала, словно озёрная гладь под ветерком.
Умбрелла, перепонка между руками, оказалась намного меньше, чем у октопус вульгарис. Глаза расставлены шире, выпуклости возле каждого из них – словно лоб, как у древнегреческого мыслителя. Вот бы заполучить такой экземпляр в коллекцию! Интересно, сколько формалина уйдёт на его сохранение?
Рина протянула руку без перчатки; навстречу поднялся кончик щупальца с тремя пальцами. Он медленно прикоснулся к её ладони – и тут же отдёрнулся.
Осьминог резко щёлкнул, словно в изумлении, и снова потянулся, ощупал маленькими присосочками кожу человека. Рука немела от холода, но ощущение чего-то небывалого, яркого, как фейерверк, словно согревало изнутри.
Другое щупальце приклеилось к шлему, пытаясь дотронуться до лица. Рина улыбнулась – и немного отстранила голову. Осьминог, видимо, понял свою бестактность, убрал присоски от шлема. Золотистый глаз пытливо сузился, изогнул горизонтальный зрачок опрокинутым домиком.
Однако дыхательной смеси уже порядком потрачено. Рина сильно толкнулась ластами, ушла наверх, легко преодолев сопротивление медузы.
Хонер на плите бессовестно дрых. Он отказывался нырять и распутывать головоломки, считая это занятием глупым и даже вредным: ещё неизвестно, как аукнутся задержки дыхания на глубине восьмидесяти метров. Растолкав напарника, Рина пересказала свои приключения. Не могла не добавить:
– Осьминог потрясающий! Глаза такие… Знаешь, умные, в них интерес и светлая радость… и как будто глубоко запрятанная тоска. Представляешь, если сделать из него препарат в силиконе?
– Э-э-э… – протянул Хонер и неожиданно сказал: – А я тебе не нравлюсь, нет?
– Ты о чём? – опешила Рина. – Слушай. Мы же с тобой обсуждали: только рабочие отношения.
– Слава богу.
– Так вот. Мы открыли новый вид подотряда инсиррата, и мы назовём его… Назовём его «октопус сапиенс», «осьминог разумный».
Хонер хмыкнул:
– Октопус, реально? Как тот кругляшок у однобалонников, из которого шланги в разные стороны торчат и который за всё подряд цепляет?
– Да чего ты, полезная штука. Помнишь, пятнадцать лет назад та девушка, Патрисия, дышала через твой октопус, и вы вместе поднимались? По крайней мере, один раз он спас жизнь.
– А во все остальные разы – жутко мешал.
– Это название отряда головоногих. Изучить бы октопусов поближе…
– Больше ты ничего не хочешь? Пить, нормальной еды, грелку, выбраться на поверхность? Спать?
– Спать хочу. Дожёвывай свои водоросли и давай ложись.
На плите валялся матрац: Рина и Хонер связали все пустые сетки наподобие мешка и набили губками. Не то чтобы он получился особо мягкий, но лучше, чем голая скала; устроились на нём вместе, для тепла. Губки всё ещё светились, верхние совсем слабо.
Хонер начал отпускать обычные шуточки вроде: «А не наделать ли нам водолазиков?» Она пихнула его локтем, чтобы заткнулся, и попыталась заснуть.
Левое колено ужасно ныло. Много лет лечила сустав, думала, что уже избавилась от этой проблемы, но в холоде артроз снова обострился.
Сволочной холод! Ничто Рина так не проклинала, как его. Эта медленная пытка, когда стужа пробирается внутрь, захватывает один рубеж за другим, и ты как будто становишься меньше, таешь, словно снеговик на ярком солнце, только ты – тёплый снеговик, а солнце ледяное.
Проснулась от дрожи. Хонер сидел на четвереньках у самого берега, опустив голову в шлеме к воде. Выпрямившись и сняв его, сообщил:
– Походу, опять большой октопус пришёл. Стоит под медузой, на плиту нашу смотрит.
Рина вскочила, сама взглянула через окошко шлема: так и есть, двухметровый розовый осьминог. Один из приходивших «начальников» – или другой? Она готова была отдать половину своей коллекции, только бы не лезть сейчас в ледяную воду. Но почему этот октопус решил навестить пленников? Что ему надо?
Снова нырнула на пони-баллоне, оставив левую руку без перчатки.
Посетитель был один. За ним лежало нечто вроде клумбы – размером с кровать, и всё из тонких жёлтых ростков, которые плотно прилегали друг к другу. Губка, только не светящаяся?
После спанья на матрасе из «лампочек» у Рины сияли швы на гидрокостюме, она чувствовала себя рекламным щитом. Однако октопусу, похоже, иллюминация понравилась: стоило приблизиться, он воздел над головой четыре руки, будто говоря: «Ах!», и потянулся к швам.
Рина позволила потрогать их, затем поймала щупальце, погладила нежную кожу. Она была на ощупь словно крем-брюле и меняла цвета от прикосновений, а присоски то пощипывали ладонь, то щекотали, отлепляясь. Но кожа уже заиндевела, почти потеряла чувствительность. С каждым погружением холод подступал быстрее.
Октопус попятился, поднял губку на четырёх руках, обернул вокруг Рины. Она не успела испугаться, как поняла: эта штука греет! Жёлтые ростки легко сминались, словно синтепон, а внутри бродили горячие струйки.
Рука оттаивала, и сквозь гидрокостюм постепенно просачивалось тепло. Рина прикрыла глаза: блаженство! Завернуться прямо здесь и спать.
По шлему легонько постучали; октопус стал охровым. Он поглядывал как бы исподлобья, опустив голову. Протянул щупальце, которое бережно держало нечто чёрное и продолговатое, похожее на жирную гусеницу.
Что это? Еда? Вроде бы уже договорились: пленники – травоядные. Рина с интересом взяла животное: извивается, словно морская пиявка. Октопус настойчиво подталкивал пальцы Рины с подарком к её голове, а другими щупальцами приподнимал край своей мантии, тыкал под него.
Чего он хочет?
Скользкая пиявка вырвалась, куда-то сразу пропала. Рина хлопнула по карману, где был пони-баллон: сколько уже смеси потратила? И повлекла губку наверх, отогревать Хонера.
***
11 дней спустя
Осьминог в аквариуме, словно шарик ртути, просочился из-под стены замка наружу. Пожаловался:
– Мои руки немеют. Душно, и сладковатый запах, он повсюду!
– Уже промываю внешний фильтр, – заверила я и принялась для вида крутить переключатель компрессора.
– Знаешь… – Осьминог мечтательно вздохнул, взметнув струёй из сифона песок со дна. – Когда впервые дотронулся до твоей ладони, сразу понял, что ты дама. Удивительно, но ваша кожа часто пахнет, как у озарённых!
– Мы с тобой выделяем одни и те же гормоны: дофамин – когда радуемся, адреналин – когда злимся, окситоцин – когда хотим доверия и любви.
Я опустила правую руку в воду, и присоски тут же прильнули, начали играть с пальцами. Вдруг осьминог отпрянул, вспыхнул алым:
– У тебя на коже этот сладковатый запах!
Чёрт! Я выдернула руку, обдав брызгами свой белый халат. Сказала примирительно:
– Тебе показалось. Лучше приберись в замке, наверняка там гниют остатки пищи.
– Вот ещё! У меня идеальная чистота.
Он принялся сердито натирать блестящую лейку от душа.
Тем временем очередные три капли упали в воду.
***
11 дней до этого
Доставить огромную губку на плиту оказалось делом нелёгким: она бестолково трепыхалась в струях, как фата невесты, и тормозила движение. Хонер помог вытащить «одеяло» из воды и сразу разлёгся на нём, раскидав ноги.
– Ништяк, грелка! Почему одна? Сказала бы, две тащи, и побольше.
– Ну ты и наглый, я еле доплыла с этим. Где спасибо?
– А ещё скажи – пусть гонят нашу рацию. Капитану наверху сто пудов надоело нас ждать, он точно свинтил.
Рина скрипнула зубами: по договору, при форс-мажоре команда должна ожидать дайверов не меньше трёх суток, вызвав спасателей. Но филиппинцы довольно свободно относятся к своим обязательствам, могут и раньше уйти.
Связь планировали через военную систему на гидроакустике: рация Рины посылает звуковые сигналы к буйку, тот отправляет сообщение в рубку капитана. Никель-кадмиевый аккумулятор позволял рации работать четыре дня, найти бы её, так и координаты можно передать…
– Дерьмо! Ай! – вскрикнул Хонер, хватаясь за ухо. – Ай-й!..
– Что случилось? – Рина кинулась к гидрологу.
– Дрянь какая-то… В ухо мне заползла, кусается там… Я оглох!..
Он вскочил, принялся прыгать на одной ноге, пытаясь вытрясти что-то из уха. Рина схватила его за плечи: в слуховом проходе торчал чёрный изгибающийся хвост.
Та пиявка, что совал ей октопус! Вот же гад. Тварь заползла в губку, притаилась, а теперь укусила Хонера! Вытащить бы, да пинцета нет.
Рина пыталась ухватить скользкий хвост ногтями, уговаривая Хонера не дёргаться, когда услышала шлепки сзади. В недоумении оглянулась…
На плиту выползло двое работников. Конечно, в этом не было ничего удивительного: осьминоги выходят иногда на сушу, после отлива перемещаются от лужи к луже и ловят застрявшую там рыбу. Они набирают воду под мантию, зажимают её края, как застёжку, и могут так дышать часа два.
Удивительно было то, что каждый работник держал по створке устрицы величиной с большую тарелку. Прикрываясь раковинами, как щитами, гости тихонько перещёлкивались.
– Сам ты рыба безводная! – внезапно крикнул Хонер.
Что? Уж не спятил ли гидролог окончательно? Выглядел он сердитым, раздосадованным, однако никак не сумасшедшим. Снова принялся огрызаться:
– Да плевать, верите вы в демонов или нет. Рацию отдавайте!
Осьминоги топтались у края плиты, их щелчки едва можно было различить на воздухе. Рина повернулась к напарнику:
– Ты понимаешь, о чём они говорят?
Хонер удивился:
– А ты реально не слышишь? Вон тот, поменьше, предлагает подруге сбежать, потому что демоны могут их съесть. Девчонка ему возражает: «Демонов не существует. Учитель рассказывал. Это ламантины, они заблудились. Они едят траву».
– Девчонка? Как ты их различаешь?
– Да ясно, как: по голосам. У девчонки он девчоночий, а парень басит… Или нет? Походу, он щёлкает, но кажется, как будто басит.
Рина догадалась:
– Пиявка! Пиявка у тебя в ухе – переговорное устройство.
– Да ладно? Та чёрная дрянь, которая меня укусила?
Осьминоги снова заговорили, и Хонер перевёл:
– Ниетта отправляет мудрость прямо в голову. Ниетту дают самым глупым ученикам, чтобы понимали слова учителя. С ниеттой нельзя врать: учитель сразу узнает. Вы демоны-уналаши?
– Спроси, кто такие демоны.
Хонер задал вопрос по-французски, однако октопусы поняли, и «девчонка» ответила, а он принялся переводить:
– Уналаши живут наверху, где нельзя дышать. У них всего четыре руки, одна длинная, прямая, как рог нарвала, острый крюк на конце. Этой рукой уналаш бьёт жертву, протыкает, потом сжирает её. Они ненасытны, могут съесть огромный косяк рыбы и останутся голодными. Коварные, не знают ни жалости, ни сострадания. Любят крабов и жемчуг, не выносят музыки. – Гидролог задумался: – Рука с крюком?
– Гарпун, багор, – коротко пояснила Рина. – Почему эти двое пришли сюда?
Снова раздались щелчки, абсолютно одинаковые. И как только Хонер понимает разницу между голосами, как улавливает смысл?
– Мы очень храбрые, не боимся. Вы красивые. Жалко, если убьют. Великий Учитель проверит, ламантины или уналаши. Он скажет, как быть. Он идёт!
Октопусы забеспокоились, соскользнули в воду. Выставив перед собой раковины, протиснулись между щупалец медузы. Подплыли к двери, но, увидев, что та начала открываться, побросали свои «щиты» и шмыгнули к дальней стене, скрылись в укромной щели.
Хонер, морщась и поглаживая больное ухо, спросил:
– Как эти морепродукты собираются нас убивать? Скатами опять потыкают?
– Не будь идиотом. Они же как-то догадались регенерировать кислород в смеси. Что им стоит убрать водоросли и оставить нас задыхаться?
Рина с тревогой наблюдала через окошко шлема, как в распахнувшуюся дверь входят шестеро солдат. Каждый нёс копьё в полтора метра, словно скрученное из светлых и тёмных стеблей, – бивень нарвала. Пересказала увиденное Хонеру, тот свёл вместе брови:
– Я им оставлю, тварям! – Он пнул губку, которая отлетела и спружинила от прозрачной стенки. – Давай, ныряем. Пока дверь открыта, расшвыряем этих с копьями – да наружу.
– Нет, стой! – Рина выставила ладонь. – Что за дверью, ты знаешь? Лабиринт, другая запертая пещера, где ещё больше солдат? У них точно не хватит сил пробить твой гидрокостюм? – Она сцепила руки в замок, постаралась говорить убедительнее: – Хонер, нельзя проявлять агрессию. Если нас сочтут неопасными – возможно, выведут из пещер и согласятся вернуть снаряжение. Тем двоим работникам мы кажемся красивыми… Почему они пришли, как думаешь? Ведь раньше боялись, под купол не лезли.
– Обнаглели?
– Нет. Сработала наша практика – притворяться травоядными. И дальше надо притворяться. Даже намёка не должно быть, что мы похожи на их «уналашей».
Двое солдат, будто портье, копьями раздвинули щупальца медузы, остальные проскользнули в образовавшийся проход и устремились вверх, к плите. За ними плыл большой коричневый октопус.
Рина шепнула Хонеру:
– Молчи. Не показывай пока, что понимаешь их. Эти не знают про пиявку – она вроде как потерялась.
– Лады… Погодь, так ведь первая сладкая парочка уже с нами говорила?
– Работники на глаза начальству попадаться не захотели. Скорее всего, они прокрались к нам тайно, посмотреть поближе диковинных животных…
Рина сказала это – и осеклась: а если туристы-экстремалы не сами пришли? Если их специально подослали, чтобы дать пленникам ложные сведения о представлениях октопусов насчёт демонов? Уналаши любят жемчуг и крабов, не любят музыку. Но вдруг всё наоборот?..
Она схватилась за голову. Пожалуй, не стоит приписывать октопусам способность к многоходовкам, слишком это сложно для моллюсков. Или нет?..
Солдаты распределились вокруг плиты, выставив из воды копья и по одному глазу. Те торчали над поверхностью, будто пузырьки – настороженные, опасные пузырьки.
На плиту выкарабкался коричневый «начальник». В неродной среде он сплющился, расплылся и казался шоколадным мороженым, которое в жаркий день уронили на асфальт: голова блестящей горкой и ручейки-щупальца. Две его руки обнимали по кожаной сумке размером с дамскую, из углов каждой торчали мягкие загнутые рога.
Рина пригляделась к двум гребням, венчающим сумку: «русалочий кошелёк»! Такие яйцевые капсулы откладывает большой калифорнийский скат. Люди часто находили их в приливной волне и считали, что это морской чёрт расплатился с русалкой за услуги. Золото хвостатая взяла, а кошелёк выкинула.
Конечно же, просто легенда. Внутри подобной капсулы драгоценностей никогда и не ночевало – если только не считать драгоценностью крошечного скатика.
Октопус подтолкнул вперёд одну из сумок. Рина наклонилась, взяла… и тут что-то тяпнуло её за палец! Под невольно вырвавшееся: «Дьявол!» сумка шлёпнулась о плиту. Из «кошелька» выбрался краб размером с бургер и боком пополз прочь.
Его надо ловить? Или, наоборот, не надо? Можно ли доверять «туристам»? Пока она размышляла, краб сбежал; в воде его теперь точно не поймаешь.
Начальник громко щёлкнул, солдаты дружно отозвались. Он уже протягивал второй яйцеклад.
Что там ещё за сюрпризы?
Рина с опаской взяла тяжёленький подарок, оттянула его кожаный карман…
Внутри оказался жемчуг. Правильные шарики с ноготь, отливающие перламутром в неярком свете губок.
Хонер сунулся посмотреть – и глаза его округлились. Сейчас скажет про то, сколько можно выручить за подобную красоту, а ведь октопусы понимают его слова…
Рина с размаху отшвырнула «кошелёк», угодив по голове одному из солдат. Вода забурлила, поднялся переполох. На плиту со всех сторон надвинулись копья, одно едва не проткнуло Рине подошву бота.
Они с Хонером отскочили, прижались к мягкой стене медузы. Похоже, подарки всё же надо было принять…
Шоколадный махал щупальцами над головой и быстро стрекотал.
– Успокаивает своих, – шепнул Хонер. – Говорит, животные не нападали, а сами испугались краба.
Солдаты убрали копья, принялись выбрасывать в воздух струйки воды: выставляли сифоны над поверхностью и стреляли фонтанчиками до самого потолка.
– Смеются, – пояснил гидролог.
Как Хонер понимает эмоции осьминогов?..
Начальник щёлкал пуще прежнего, наводя порядок. Когда солдаты затихли, он протянул Рине щупальце: в бескостных пальцах извивалась ещё одна пиявка.
Позволить ей забраться в укромное место и укусить? Рина поёжилась. Неизвестно, что это за дрянь, какую заразу может занести… Но всё-таки надо налаживать контакт.
Поборов дрожь, она взяла скользкое существо и посадила себе в левое ухо. Холодная мерзкая тварь закопошилась, протискиваясь в слуховой проход. Рина стиснула зубы, борясь с искушением выдрать её и раздавить.
Укус…
Левая половина головы онемела, челюсть не чувствовалась, как от укола дантиста. Кто-то разглагольствовал рядом, голос был приятный, мужской:
– …И ещё ниетта создаёт информационное поле, посылает сигналы прямо в мозг носителю, причём носитель сам расшифровывает информацию в понятные для него звуковые образы. Кхм-кхм, я зря это вам, конечно, рассказываю. Итак, приступим. Еда? Водоросли? Вы хотите вкусные водоросли?
Рина оглядывалась, пытаясь понять, кто говорит. Слова будто не звучали, а сами рождались под черепной коробкой. Вглянула на шоколадного октопуса: тот смотрел искоса, повернув к ней правый глаз, и щёлкал.
Щелчки были понятны! Причём один врывался в сознание длинной фразой, а целая тирада могла перевестись как «Эх!». Начальник продолжал:
– Водоросли. Вкусные водоросли. Подними ласты вверх и получишь еду.
Рина рассмеялась и сказала по-английски:
– У нас руки, как и у вас. Только две, а не восемь.
Октопус щёлкнул удивлённо:
– Вы умеете считать до восьми?
Его интонации казались теперь понятными; даже мимика, игра цветов обрели оттенки смысла.
Рина подтвердила:
– И не только до восьми. Эта пиявка-переводчик, откуда вы такую взяли?
– Выращиваем, дар Древних, – с опаской ответил октопус. – Ниетта у вас уже внутри, а червя, который её переносит, я могу убрать. Позвольте ваш слуховой орган?
Рина наклонилась, и холодные мелкие пальчики ловко выдернули из уха противное существо.
– Спасибо, – поблагодарила она, выпрямляясь. – Я – Екатерина Куравина, можно Рина. Это Хонер Таффанель. Верните наши вещи и выведите из пещер, чем быстрее, тем лучше. Каждый час на счету.
– Погодите-погодите! – Октопус вскинул сразу четыре руки, он то пунцовел, то зеленел. – Кто вы? Вы обладаете развитой речью, умеете считать, знаете о единицах времени, имена у вас сложные. Я вживлял ниетту муренам, другим существам. Дельфины называют некоторые предметы, выполняют команды. Дикие осьминоги понимают разницу между большими и малыми числами, осваивают простейшие предложения. Но у вас я вижу совершенно особенный интеллект. Вы – животные? Или демоны?
Кажется, туристы обмолвились, что враньё с таким переводчиком очень легко раскусить? Рина ответила как можно деликатнее:
– Мы – люди. Мы произошли от животных, но обитаем в поселениях на суше.
– Поселения?! Дома выращиваете?
– Строим. Из камней.
– Изумительно! Я всегда говорил: суша полна необъяснимых явлений и поразительных существ!
Октопус покраснел, подался ближе, рассматривая пленников, словно в первый раз. От возбуждения он, видно, задохнулся, нырнул – и снова вылез на плиту, потупился, словно в поклоне:
– Извините, не представился: Фьют Найирел ор Мэюна Равелли, Луч Познания города Шелест.
Рина уточнила:
– А другие города есть?
– Другие? Какие – другие? По преданиям, раньше у озарённых была Империя, которую за год не оплывёшь на самом быстром кальмаре. Ещё полвека назад в трёх ночных переходах от нас располагалась Метрополия, но её постигла ужасная кара за блуд и неуважение к Течениям. Теперь там Серая Пустошь, опасно даже для кальмаров. У вас много поселений?
Неужели на дне океана развилась цивилизация, независимая от человеческой? Почему же она теперь в упадке, всего один город остался? Второй стоял неподалёку, исчез не так давно…
Рину вдруг поразила догадка: мёртвый каньон в заливе Принс-Уильям! Именно крушение танкера погубило Метрополию октопусов. Что они сделают, если узнают: виновниками смерти их родственников были люди? Чем не демоны, уничтожающие всё живое?
Надо бы поменьше распространяться о человеческих технологиях.
Рина обернулась к Хонеру, приложила палец к губам: только бы он чего-нибудь не ляпнул.
Фьют же сыпал вопросами:
– Кого вы модифицируете? Сухопутных животных? А как же камбалы для связи? У вас есть сухопутные камбалы?
Рина ответила, пытаясь не наговорить лишнего:
– Мы общаемся друг с другом на расстоянии при помощи изделий из камней и железа. Одно такое вы у нас отобрали, можно его вернуть?
Фьют сузил телескопический глаз, словно прищурился:
– Пожалуй, пока – нет. Нужно ещё кое-что проверить. Хотите увидеть великолепие Шелеста?
Судя по перекошенной физиономии Хонера, он явно собрался сказать: «Мы хотим пить, есть и домой! Морепродукт протухший!» Но Рина вовремя зажала гидрологу рот и ответила:
– Мечтаем об этом.
Она в самом деле мечтала: подумать только, подводная цивилизация! Основанная на биотехнологиях, древняя и никем до сего дня не открытая. Не о городе ли октопусов писал Платон, когда рассказывал об Атлантиде? Не отсюда ли идут легенды моряков про русалок, подводного царя, спрута, что утаскивает корабли?
Сколько здесь обитает неописанных животных и растений? Используют ли октопусы генную инженерию? Или изменяют дикие организмы селекцией?
Если бы удалось вернуться! Рина добьётся крупномасштабного исследования, на такое спонсоры быстро найдутся. А лучше всего – собрать хоть какие-то образцы, доказательства. Как жалко, что разбиты камеры на шлемах!
Работники пригнали салатовую ковровую дорожку метра три длиной: спереди и сзади она сужалась, а тонкие края ходили волнами, удерживая существо на плаву. Планария, плоский червь!
Рина не сразу поверила, что бывают такие огромные. Даже сидя на нём и чувствуя, как перекатываются упругие жгуты мышц, не верила. Она не переставала разглядывать чешую из длинных пластинок, которые заходили одна за другую. Возле узкого конца «дорожки» чёрные глаза-пуговки поворачивались на тонких стебельках. Под ними раздувались жаберные щели – значит, это не плоский червь, те дышат через кожу. Кто тогда? Разрезать бы и посмотреть…
Рина мысленно дала себе по рукам: не стоит выказывать такие намерения. Она милая ламантина. Ничего больше.
Было довольно душно: сверху её и Хонера накрыли медузой поменьше с широкими зелёными полосками, как у арбуза. Люди едва умещались под этим куполом. Фьют уверял, что в медузу вживлены водоросли новой модификации, они лучше вырабатывают кислород, и скоро дышать станет легче. Хвастался:
– Данную микроводоросль вывел мой старший ученик, Сиэртон. Лиаса, тоже из моих старших, придумала, как транспортировать конструкцию.
Щелчки из воды были еле слышны, но голос в голове раздавался вполне ясно. Так работает их переводчик? Отличная вещь.
Октопус сел впереди «дорожки», просунул щупальца в две из трёх полукруглых щелей, повозился там – и планария выскользнула через открытую нараспашку дверь в огромную пещеру со сводчатым потолком. Пол и стены покрывали солдаты, которые даже не прятались. Шестеро из них, словно эскорт, окружили «ковёр-самолёт» с начальником и пленниками, молчаливыми тенями поплыли рядом.
