Страница 3 из 4
Снаружи мелькали огни, вздымались небоскрёбами обточенные каменные столбы. Походная медуза была прозрачней, чем большая. Рина приникла к промежутку между зелёных полос. Ладонь нечаянно проткнула плотный кисель, ушла в ледяную воду, ощутила мощные встречные струи. Стоило втянуть руку, стенка сомкнулась.
– Не делайте так, лопнет! – предупредил Фьют.
Похоже, он управлял планарией: та облетала закрученные башни, уворачивалась от встречных «дорожек». Другие черви были поуже, на них сидели октопусы по двое и по трое.
На холоде колено разнылось с новой силой – эх, и почему не догадались захватить греющую губку? Ужасно хотелось пить, в обеих флягах оставалась лишь пара глотков, которые нужно сберечь на самый крайний случай. Может, здесь удастся добыть воду? Пьют ли осьминоги?
Рина точно знала: не пьют. Однако должны же у них быть склады с едой или что-то подобное? Вдруг там найдётся что-нибудь сочное?
Город оказался не меньше Сиэтла. Где в нём искать рацию? Куда её могли затащить?
Каменные столбы пестрели круглыми входами пещер. Каждый вход обрамляли в несколько рядов актинии всевозможных оттенков, а по стенам вились спиралями ряды двустворчатых моллюсков с раскрытыми раковинами. Над пещерками росли кораллы, сплетаясь в изящные балкончики. На них, словно флаги, трепетали полоски водорослей.
Будто идёшь по дворцу шейха, где даже колонны в богатых коврах.
И везде сновали октопусы – больше всего небольших, с ладошку, или совсем крох-мальков. Изредка попадался на глаза работник, который доставал из сумки кусочки рыбы и разбрасывал, а стайка младших ловила угощение.
Рина объясняла, чем млекопитающие отличаются от моллюсков. Но тут прервалась и спросила:
– Фьют, почему все кругом маленькие? Где такие, как ты?
– Как я? – не понял октопус. – Лучей всего восемь: Луч Защиты, Пастухов, Познания, Порядка, Искусства, Лесов, Богатства и Луч Традиций. Надо всеми Старейший. Но Старейшего ныне нет, ушёл.
Он глубоко задумался над чем-то, прикрыв один глаз, а вторым отслеживал движение планарии. Рина хотела уточнить вопрос, как вдруг Хонер постучал по плечу, указывая вверх: между вершинами башен реяло светящееся полотно, растянувшись метров на двадцать, вроде сачка, открытое спереди. Словно надули длинный-предлинный воздушный пузырь, да ещё и фосфоресцирующий синим и зелёным. На нём проявлялись малиновые узоры, держались несколько мгновений, таяли.
Приглядевшись, Рина увидела осьминожек, которые водили щупальцами по пузырю, от каждого касания вспыхивал сияющий след.
– Огнетелки! – догадалась она. – Маленькие животные, живущие бок о бок, как стежки в шарфе. Никогда не видела настолько огромной колонии!
Фьют откликнулся:
– Луч Порядка с учениками вырастили две дюжины таких специально к фестивалю Светло-Летней Трески.
Разговаривая с Фьютом, Рина выяснила, что понятия «день» и «ночь» знакомы октопусам. Но время на глубине определяют не по солнцу, а по суточным циклам миграции морских обитателей.
– Символы Южного Течения – тоже работа Луча Порядка. – Фьют кивнул на фрактал из ракушек, который украшал коралловую арку. – Почти на месте. Вот и Длинная площадь, тут сегодня концерт.
Башни расступились, открылась аллея шириной с футбольное поле, а длину невозможно было различить в сонме светящихся пузырей. Над площадью живыми гирляндами парили огнетелки, у дна расположился лабиринт из пирамидальных песочных домиков.
Планария подлетела к центру, где кувыркалось больше всего работников и солдат. Они что, танцуют?..
Нарастал визгливый звук, как будто кошка скребёт когтями по зеркалу, только в десятки раз громче. Вскоре к нему добавились ритмичные постукивания, щелчки. Может, это и есть их музыка?
Рина наклонилась к Хонеру, прошептала:
– Смотри не зажимай уши!
Гидролог морщился. От скрежета сводило скулы, хотелось самой заорать погромче. Однако танцующим «музыка» явно нравилась, те двигались в такт.
Дело в том, что осьминоги не слышат звуков выше тысячи герц, они не различили бы писк комара или верхние ноты сопрано. Людям же подобный скрип страшен с древних времён. Он напоминает крики наземных хищников, ведь пума и леопард «разговаривают» в том же звуковом диапазоне от двух тысяч герц. Поэтому наше подсознание командует бежать и прятаться, когда рядом водят железом по стеклу.
А кто водил здесь?
Октопусы сходились в квадраты, звёзды, вновь рассыпались поодиночке и кувыркались. Сквозь мельтешение трудно было разглядеть восьмиугольный помост, на котором сидело под сотню солдат. Они держали крупные раковины морского гребешка, словно крышки от кастрюль, корябали по ним острыми камнями, стучали, цокали клювами.
Планария больше не снижалась, зависла позади танцующих. Рина заметила, что Фьют вынул руки из жаберных щелей червя и сузил глаз, внимательно наблюдая за пленниками.
Сотня вредных кошек, кажется, решила проскрести себе туннель в зазеркалье. Рина старалась не кривиться: если при помощи ниетты ей стали понятны перемены цветов Фьюта, может, есть и обратный эффект? Вдруг он теперь различает человеческую мимику?
Октопус тыкнул щупальцем в Хонера:
– Почему у него из глаз течёт вода?
– Люди могут плакать от грусти, от счастья, – пояснила Рина, памятуя о том, что враньё сразу различат. – Очень уж у вас музыка душевная, проникает до самого сердца.
Похоже, объяснение понравилось: настороженные иголки на коже Фьюта разгладились. Через пару минут какофония наконец-то кончилась; Хонер застонал.
– Это от счастья? – предположил октопус.
– Да, – честно ответила Рина, выдыхая.
Танцующие и не думали расходиться. Вместо этого они поплыли к планарии с медузой, собираясь вокруг плотным шаром. Ближайший к Рине мелкий осьминожка продел щупальце под свою мантию, высунул кончики из сифона и махал ими. Другие октопусы тут же подхватили жест, и вскоре со всех сторон изгибались сотни червячков.
– Я вам подразнюсь! – Фьют погрозил толпе свёрнутым в тугую спираль «кулаком».
Червячки убрались, но ненадолго – стоящие впереди озорники уплывали, им на смену теснились новые, которые высовывали из сифонов уже по два щупальца. Рина спросила в замешательстве:
– Почему я не понимаю, о чём они щёлкают?
– Слава Течениям, что не понимаете! – откликнулся Фьют, не переставая грозить четырьмя «кулаками». – Им не вживили ниетты. Хотя следовало бы! У-у, неслухи!
Толпа вдруг расступилась. К медузе спешил малиновый октопус, размером только немного уступающий Фьюту. Уцепившись присосками за планарию, он начал сердито щёлкать. Голос казался женским, высоким, с истеричными нотками:
– Луч Познания, как вы могли? У вас есть разум – приводить на фестиваль уналашей?!
Фьют стал небесно-голубым и небрежно ответил:
– Миэлта, дорогая, это не демоны, а всего лишь родственники ламантин. Они с большим чувством прослушали гимн Южного Течения и, заметь, не лопнули, вопия и терзая себя когтями. Хватит волноваться. Уйми лучше своих учеников, они не понимают слов.
– Я? Я должна их унять?! Да тут все Льюита! Своих я держу подальше от зубастых монстров. И мои, заметьте, не гибнут по двое за сутки, обмотавшись суперновыми водорослями.
Она выставила щупальце, обвиняюще тыкала пальцем, поджав остальные. Фьют побагровел, покрылся колючками и стал похож на шипастый шарик из фитнес-зала. Видя, что конфликт обостряется, Рина вмешалась:
– Вы правы, Миэлта. Приводить на праздник, где много детей, двух неизвестных животных, которые, возможно, опасны – зачем это делать? Мужчины! Думают не тем местом.
– Одной рукой они думают! – живо откликнулась Миэлта. Осьминожиха немного успокоилась, приобрела любезно-лазоревый цвет и подобралась вплотную к медузе. – Вы правда кормите детёнышей собственной кровью?
– Молоком, – поправила Рина. – Оно специально для того и вырабатывается. А у вас очень красивый город. Огнетелки удивительные, и чудесные фракталы из раковин.
– О, вы ещё не видели центральную композицию! – Миэлта расцвела оранжевыми солнышками. Она повела правым глазом, оценивая окружившую планарию плотную толпу, и махнула Рине: – Пойдёмте, покажу, каких мы вырастили горгонарий.
Манометр пони-баллона показывал, что смеси осталось меньше половины. И переключаться на неё, а потом снова на тот невообразимый коктейль из гелия и кислорода, который Фьют сотворил под медузой, не очень-то полезно.
Однако благосклонность осьминожихи могла помочь выбраться из плена; придётся рискнуть.
Рина надела шлем, отлепила край купола от планарии и пролезла в щель. Локоть тут же приобняло щупальце Миэлты и повлекло по проходу сквозь толпу. Вслед неслись раскатистые щелчки Фьюта:
– Что вы делаете, Луч Порядка?! Верните животное на место! Оно опасно, я ещё не закончил проверку! Миэлта!
Внизу проплывали пирамидальные домики, из них выскакивали осьминожки с раковинами-подносами, на которых громоздились клешни, куски рыбы, цветные ромбики, кружочки. Продавцы кидались к Миэлте, протягивая товар, но, заметив человека, улепётывали.
Когда домики кончились, впереди стала видна необъятная клумба. Дно покрывали узоры из жёлтых и салатовых актиний, они вздымали лепестки под набегающими струями, и по площади пробегали золотые волны. Над актиниями недвижимо возвышались красные рога с тысячами отростков – те самые горгонарии.
Осьминожиха не умолкала, расхваливая своих учеников и подчёркивая, что нельзя перекармливать питомцев.
Посередине клумбы пролегала аллея, вдоль которой возвышались статуи октопусов метра по три высотой. Голову каждой украшали круглые шапки-медузы. Внутри шапок резвились золотые рыбки – но ведь они живут в пресной воде!
Жажда с новой силой сжала горло. Голос из-под маски и шлема вряд ли слышен, поэтому Рина подплыла к «аквариуму» и принялась тыкать в него.
– Нимбы? – переспросила Миэлта. – Вас заинтересовали нимбы с кислой водой? Эти нельзя трогать, они священны. Я попрошу учеников принести запасной.
После молчаливых, но настойчивых просьб повернули обратно к планарии. Следом двое работников тащили шарик, откуда убрали золотых рыбок. Рина торжествовала: вот Хонер обрадуется, что удалось добыть пресную воду! Скорее бы хлебнуть…
Толпа вокруг клетки с «уналашем» не стала меньше, но перед Миэлтой расступались. Возле самой медузы вились трое торговцев, протягивали Фьюту подносы…
И тут Рина с ужасом заметила: гидролог что-то уплетает!
С упавшим сердцем она забралась под купол, стянула шлем. Пахло вкусно, как будто копчёной сёмгой. Хонер без зазрения совести отрывал зубами куски от красной палочки. Протянул одну, дескать – будешь?
Фьют наблюдал за человеком искоса, с хитринкой. Подсунул под медузу ещё парочку «деликатесов».
– Из чего это сделано? – хрипло спросила Рина.
– Из рыбы, – веско ответил октопус.
Его щелчок прозвучал как приговор: получается, люди всё время врали и притворялись. Они – хищники, а никак не морские коровы.
Среди окруживших планарию осьминогов уже никто не дразнился, у многих солдат мелькали копья. Хонер склонился к уху Рины и прошептал:
– Большой крокодилистый приходил, орал на этого. Думали, я не понимаю, и спорили: убить нас теперь или чуть погодя, когда «завершится исследование». Вроде договорились на потом. Но хэ зэ.
Погано. Ужасно поганое положение! Один приказ октопуса солдатам – и те перевернут медузу, проткнут копьями гидрокостюмы. Как же выкрутиться?..
Фьют был меланхолически бледным. Щёлкнул, констатируя факт:
– Вы едите рыбу.
Рина решила защищаться до последнего:
– Мой друг не знал, что это из рыбы! – Она откусила кусочек палочки, пожевала. Мясо было немного солёным и таяло на языке, словно тушёный палтус. – На вкус почти как водоросли.
– Ничуть не похоже, – возразил Фьют. – Треска, обработанная желудочным соком морской звезды.
Хонер схватился за горло; его явно тошнило. Рина картинно обняла гидролога:
– Видите – ему плохо! Вы решили нас отравить своей рыбой?!
Фьют глядел с подозрением. Раздулся, потом выпустил воду с громким «Пуфф!», так что край мантии заходил волнами. Прощёлкал:
– Льюит говорит, ты охотилась на одного из его учеников. Там, в Привратных Покоях. У тебя было вот это.
Он нырнул задним щупальцем в толпу, отобрал нечто длинное у солдата, обвинительно кинул перед медузой.
Сачок.
Рина закусила губу: она ведь действительно пыталась поймать «краба», когда только вплыли в злополучный пещерный зал. Врать нельзя.
Значит, придётся говорить правду. Вздохнула:
– Я учёный, специалист по морским беспозвоночным. Животных собираю, да, но не для еды, а для коллекции, всего пару экземпляров одного вида…
– Коллекция? – Фьют стал возбуждённо-оранжевым. – Поехали!
Небрежными взмахами он заставил солдат расступиться. Планария всколыхнула боковые плавники, понеслась через длиннющую площадь к приземистой и широкой скале со множеством круглых окон. Они располагались в четыре этажа, через окна свободно скользили мелкие осьминоги, держа по устрице или по две. На вопрос «Что это?» октопус ответил:
– Устрицы запоминают нужные сведения, откладывают слоями на раковине. Чтобы дольше сохранить информацию, надо переписывать в кристалл.
Пока он объяснял, Рина через известковую трубочку пила воду из «нимба». Вода была чуть кислой и казалась потрясающе вкусной; словно ручеёк в пустыне, она лилась в горло и тут же, кажется, впитывалась. Трубочку торговцы сделали из полипа, снаружи она оплыла, будто свеча.
Хонер еле дождался своей очереди, жадно припал к питью и замычал от наслаждения. Октопус пообещал, что скоро принесут ещё нимб, так что воду можно было не экономить. С гордостью сообщил:
– Вот и наш музей.
Перед входом-аркой пришлось слезть с планарии, пойти по колено в воде; купол медузы плыл вместе с людьми. От движения и холода сустав снова принялся ныть, но Рина не обращала на него внимания. Музей? У осьминогов? Неужели?!
– Моё любимое место. – На коже Фьюта бродили лиловые узоры; казалось, он ностальгически улыбается. – Смотрите, здесь и ваши предки есть.
Они вошли в круглую пещеру, по размеру не уступающую центральному залу Национального музея естественной истории в Вашингтоне. Посередине стояла прозрачная прямоугольная глыба, в ней разевала трёхметровую пасть тёмно-коричневая акула – судя по короткому закруглённому рылу, Тихоокеанская полярная, но настолько огромных особей людям ещё не встречалось.
Вдоль стен тянулись ряды экспонатов: глубоководные зубастые рыбы-удильщики, длиннющая мурена с застывшей ненавистью в маленьких глазках. Ухватив передними лапками ракушку, выставил усатую мордочку калан – морская выдра.
Когда зашли за акулу, Рина ахнула: не может этого быть! В другой глыбе шестиметровая самка стеллеровой коровы качала на ластах детёныша – совсем так, как держит младенца человеческая мать. Когда-то моряки принимали морских коров за русалок; но сказки сказками, а есть людям хотелось. На животных охотились без ограничений, и к концу восемнадцатого века их истребили.
Тем удивительнее было увидеть здесь настолько хорошо сохранившийся экспонат. В музеях мира есть кости стеллеровых коров, куски кожи. Но тело целиком? Невероятно! Рядом с самкой в отдельном куске янтаря изогнулся второй детёныш, подращённый.
– Каким способом вы их консервируете? – рискнула спросить Рина. – Окраска, объём – всё как у настоящих!
– Смола, – охотно принялся объяснять Фьют. – Её выделяют из водорослей, для закрепления добавляют секрет морского ежа. Лучше всего, если объект в начале обработки жив – натуральнее получается.
Рина оживилась:
– А мы не так делаем. Если нужно мумию, немного разрезаем в паху… – Она наметила ребром ладони линию между ног Хонера. – Вытаскиваем внутренности. После вводим специальный состав, чтобы хорошенько пропитал тело…
– Эй, на мне-то чего показываешь? – прошипел гидролог.
– Не мешай. Ещё лучше пластинировать: погружаем в ацетон, тот замещает все жидкости организма. И меняем ацетон на силикон. Препарат получается гибким, упругим.
– О, и потрогать можно? – Фьют очень заинтересовался, придвинулся ближе, следил за руками Рины.
Она села на любимого конька. Увлёкшись, рассказала о своей работе в музее Вашингтонского университета, сколько там экспонатов и как их добывали в экспедициях. Октопус, похоже, был очарован: вздыхал с завистью, уточнял, какие виды акул водятся в тропических морях. Кажется, они совсем забыли о времени…
Рину настойчиво пихали в бок. Она недовольно глянула на Хонера и проследила, куда он указывал.
У дальнего угла зала стоял в прозрачном кубе водолаз. Старинный двенадцатиболтовый костюм, неуклюжий медный шлем, идущий от него шланг явно отпилен. Глаза выпучены, рот открыт в крике. Его залили смолой заживо?!. Или он сначала утонул?.. Кто знает. Многие ходившие в Бездну не вернулись. Но вот чтобы так, вечно служить учебным пособием для осьминогов…
Пока они разглядывали водолаза, сзади неслышно подкрался ещё один октопус. Он казался ростом с Фьюта, только намного тоньше и прозрачней, сквозь мантию проглядывали синие внутренние органы. Пришелец качался рядом, словно призрак, и вдруг защёлкал – тихо, сухо. Прошёлся вокруг медузы, указал по очереди на людей.
– Чего он хочет? – с нехорошим чувством спросила Рина.
– Это Уважаемый Смотритель, – замявшись, ответил Фьют. – Говорит, таких, как вы, в коллекции как раз недостаёт. Предлагаю вам сами выбрать, кого увековечат. – Он булькнул, словно тактично кашлянул. – Мне кажется, твой приятель не обладает особым интеллектом, не решил ни одной головоломки.
Рина с ужасом взглянула на Хонера. Гидролог дёрнул кадыком, пожал плечами:
– Да мне фиолетово. Хоть один из нас всплывёт, и то профит. Давай, Рин. Расскажешь Сандре, что я остался на дне, но её всё равно люблю.
Сердце подскочило и забилось, словно пытаясь выпрыгнуть из горла. Отдать напарника упырю восьмирукому? Позволить живьём залить смолой? Ну нет.
Рина сузила глаза, повернулась к осьминогам.
– Наши жизни ценны одинаково. Вы не смеете делать из человека препарат!
Кулаки её сжались, взгляд тёмно-синих глаз сжёг бы любого на месте. Начальник отступил, принялся втолковывать что-то Уважаемому Смотрителю, то и дело указывая на старинного водолаза. «Призрак» возмущённо щёлкал, хватал собеседника присосками, наотмашь хлестал щупальцами по голове. Фьют тоже отчаянно жестикулировал, отдирая от себя противника.
Через десять минут осьминоги сплелись в тугой клубок из алых и прозрачных щупалец.
– Походу, они дерутся? – Хонер поднял бровку.
– Не видишь – научный диспут, – отозвалась Рина.
Из клубка вдруг выпутался Уважаемый Смотритель. Он вытянулся стрункой, надменный и ехидный. Выпустил клуб чернил, таких же бесцветных, как сам, и уплыл, дав струю из сифона.
Фьют забулькал – закашлялся. Щёлкнул еле слышно:
– Пойдёмте отсюда…
Чернила осьминогов токсичны для них самих и в закрытом помещении способны убить.
На улице Фьют долго не мог отдышаться. Рина просунула руку под медузу, погладила голой ладонью его атласное щупальце. Сказала искренне:
– Спасибо, что заступился. Послушай… Ты не мог бы вернуть нам отобранные вещи? Хотя бы устройство из камней и железа, рацию. Нам надо как можно скорее связаться со своими, сказать, что живы.
– Вещи у Льюита, Луча Защиты. – Фьют прятал глаза, отворачивался. – Мне бы не хотелось к нему идти, да ещё и с вами.
– Ясен пень, чё ты идти не хочешь! – взорвался Хонер. Рина попыталась заткнуть приятеля, но тот после происшествия в музее был невменяем: отмахивается лапищей, кудряшки растрёпаны, бровки сведены. – Он же приказал тебе замочить нас по-быстрому – чё, нет?
Фьют взглянул тяжело, исподлобья. Гидролог не успел и пикнуть, как сквозь медузу просунулось щупальце, скользнуло к его шее, потом – к уху.
Хонер отшатнулся, едва не разорвав хрупкий купол; Рина еле успела перехватить друга. Перед его носом безвольно висела пиявка, зажатая тремя бескостными пальцами. Они убрались, а октопус бросил:
– Льюит не может мне приказывать. Все Лучи равны. Был бы Старейший – рассудил нас.
Похоже, Фьюта мучили сомнения насчёт природы пленников. Он был расстроен ссорой с Уважаемым, не решался выступить против зелёного начальника. Самое простое для него сейчас – признать людей демонами, а затем отдать солдатам приказ на уничтожение.
Но Рина уже кое-что поняла про октопусов: для них важен непосредственный контакт, прикосновения. Щупальца обладают собственным непостижимым сознанием и могут принимать решения в обход основного разума.
Она принялась играть с ближайшей рукой октопуса, скользить вдоль неё к мягким пальцам, перебирать присоски. Та отвечала, тихонько пробовала на вкус кожу человека, обвивала ладонь. Рина ласково спросила:
– Это ты принёс мне греющую губку?
– Да… – вздохнул Фьют. Игра ему нравилась, из мрачно-серого он постепенно переходил к бежевому.
– А почему ты был розовый? Такое настроение?
Октопус ответил не сразу, в смущении потёр себя между глаз.
– Как только я дотронулся до тебя – понял, что ты страдаешь, тебе холодно и страшно. Всю ночь думал, как помочь, сидел в библиотеке, перебирал кристаллы Древних. Там есть один труд, про дальние путешествия на Север. Для обогрева кальмаров использовали мельчайших существ…
– Экзотермические бактерии.
– Откуда ты знаешь?! Поразительный интеллект! Так вот, я выделил эти бактерии из… э-э… не важно… и поместил в губку. Кстати, вы не замёрзли? Я могу послать за ней.
– Хорошо бы. – Колено не прекращало болеть. Рина улыбнулась, слегка хлопнула по шоколадному щупальцу. – Так ты не считаешь нас демонами?
Фьют выдохнул струю через сифон:
– Придумки для юнцов. Нет ни уналашей, ни подкроватных шуаг, ни кыыров, которые неслышными воплями приваживают акул. Мы многого не знаем, особенно о животных поверхности, и тем более – суши. Но демоны? Глупость. Мне иногда кажется, что и Течения – всего лишь движение воды…
Он замер, поводя глазами вокруг, причём каждый двигался независимо. Пробормотал: «На всякий случай», скрестил щупальца попарно над головой и восемь раз повернулся против часовой стрелки. После сказал весело:
– Поехали к Льюиту!
Рина усмехнулась про себя: сработало.
Четверо работников притащили жёлтую губку и застелили планарию, теперь ноги утопали словно в мягчайшем ковре с высоким ворсом, да ещё и горячем. Колено у Рины прогрелось, прошло. От тепла неимоверно захотелось спать, и под мерные покачивания она прикорнула на плече у Хонера.
***
Вдоль башен-скал вились мощные стволы ламинарии. Над верхними этажами стволы начинали ветвиться, выпускали широкие листья, длинные, словно полотнища, – они и закрывали город от посторонних глаз. В переплетение зелёных занавесей не смели соваться акулы и крупные рыбы, зато там сновали стайки мальков, сайки, красные окуни. Октопусы-пастухи перегоняли с одного края леса на другой косяки жирных сельдей, отпугивая скатами хищников.
В самой высокой башне располагалась резиденция Луча Защиты. Она торчала над лесом, словно маяк, только маяк тёмный – любое свечение здесь привлекало акул. У единственного широкого окна сидела пара охранников с копьями наизготовку.
Рина всматривалась мимо них, в тёмное колыхание безбрежных зарослей. Что мешает сбежать? Шепнула Хонеру:
– Нас вывели из города.
Гидролог запустил руку в кудряшки, подёргал и фыркнул:
– Толку-то? Смеси у нас минут на десять, а ты глянь на комп – четырнадцать часов подниматься.
Да, воздуха мало даже для одного: слишком долго они просидели на дне. Надежда только на рацию: сообщить координаты, чтобы спасатели спустились и забрали. Если, конечно, найдутся такие спасатели. И если октопусы раньше не прибьют нежеланных гостей.
Фьют никак не мог наговориться с Миэлтой, которая пристала по дороге и вовсю кокетничала с ним на планарии. Осьминожиха всё время прихорашивалась, чистила присоски, при этом становилась похожей на фонтан: каждое щупальце закручивалось и тёрлось о соседние, кругляши выскакивали вверх и уходили под мантию, так что казалось, это кипит апельсиновый компот.
Она сыпала комплиментами: какой Луч Познания храбрый, раз решился отпустить вооружённых учеников и сидит один так близко от чудовищ. Какую необычную клетку он изобрёл. Заметила, что сегодня он выглядит бледным и нельзя же всё время мотаться между лабораторией и библиотекой, надо и спать когда-то.
Миэлта то приобретала неприступно-льдистую окраску, то делалась жеманно-лиловой. При этом поглаживала собеседника по кистям щупалец, часто соприкасалась с ним присосками.
Фьюту, видимо, было приятно такое внимание, он сидел весь розовый. Когда вошли в башню и забрались на плиту-лифт, он поддерживал Миэлту «под локоток». О «чудовищах» Луч Познания, кажется, совсем забыл. Медуза стояла на другом краю плиты, и Рина не могла докричаться, чтобы поднимались помедленнее: башня вздымалась на десятки метров, был риск подхватить декомпрессионную болезнь.
Пришлось подныривать под медузу, расшевеливать сладкую парочку. Фьют быстро понял, в чём проблема, и остановил подъём. А Миэлта долго ещё делала вид, что крайне испугана «внезапной атакой животного», и сейчас перед высоким кабинетом Луч Познания успокаивал даму.
Неожиданно сбоку, словно из ничего, возник большой еловый октопус. Охранники тут же вскочили, вытянули вдоль тел оружие. Начальник ехидно прощёлкал:
– Ваше Высоколобие, что вы тянете свои коротенькие ручки к прекрасной актинии? Она же их откусит по умбреллу.
Рина удивлённым взглядом окинула самцов-осьминогов: у обоих конечности были абсолютно равной длины. Еловый галантно приподнял щупальце дамы, коснулся её запястья лбом, после по-хозяйски отодвинул Миэлту себе за спину. Приподнялся над Фьютом.
– Вы, дорогой друг, закончили свои изыскания? Как я понимаю, в Палатах Науки не нашлось крепких мужчин, чтобы прикончить уналашей, и вы притащили демонов нам? Что ж, рад помочь.
По незаметному знаку Рину с Хонером окружили десятка два солдат. Откуда они появились?! Секунду назад зал был просторен и пуст, если не считать просителей.
Фьют широко замахал щупальцами, словно подавая знак «отмена»:
– Нет, погодите, это не демоны, я выяснил…
Льюит ещё больше приосанился:
– Кто тогда? Ламантины не охотятся. И не едят рыбу.
Конечно же, ему сообщили о выходке Хонера.
– Я скажу вам, кто. – Фьют толкнулся от пола, оказавшись лоб ко лбу с еловым. – Каланы. Точнее, произошедшие от этих выдр социальные животные, которые научились манипулировать предметами, строить поселения, подобные нашему городу…
– Бред! – фыркнул Льюит, взметнув струёй из сифона осадок с пола. – Города, подобного Шелесту, нет и быть не может. Тем более у каких-то выдр. Зачем пришёл?
– Ваши ученики забрали у каланов их вещи, которые необходимы для выживания в непривычных условиях. Вы не могли бы…
– Это мои трофеи, – отрезал Льюит. – Ещё что надо?
– Но хоть несколько отдадите? – Фьют глянул на Рину – та отчаянно чертила пальцами в воздухе рацию. – Нам бы небольшую коробочку с длинным тонким хвостом.
– Которая каждый час начинает петь?
– Да…
– Нет. – Льюит дал пренебрежительный залп через сифон. – Думаешь, коробочка удлиняет руки? Не, не надейся.
Рина с Хонером мелкими шажками подтаскивали медузу к спорящим. Солдаты мешали, наставляли копья. Вот разорвут тонкий купол, и ничего уже не спасёт. Однако на полтора метра придвинуться удалось. Рина крикнула изо всех сил:
– Пожалуйста! Мы не заберём, только послушаем, как она поёт!
Трое больших октопусов уставились на людей с таким недоумением, будто заговорили камни. Вмешалась Миэлта:
– Льюит, душа моя, мне тоже интересно, как поёт коробочка.
Тот приобнял осьминожиху, булькнул:
– Ладно, раз уж тебе хочется.
И повернулся к дверям. Они беззвучно отошли в сторону, открылась комната, все стены которой были облеплены цветными ракушками. Посредине возвышался гладко обтёсанный камень, словно наковальня. Трон? Сидевшие вокруг него солдаты подскочили и вытянулись.
Рина жадно обозревала гору в ближайшем углу: спарка баллонов, вентили сорваны, манометры валяются отдельно. Регуляторы с кольцами карабинов, два водолазных ножа. На комке трубок лежала рация.
У входа росла раковина гребешка размером с тарелку. Льюит провёл щупальцем между её раскрытых створок, изрёк:
– Девять тридцать две. Вот-вот начнёт.
Донёсся приглушённый водой сигнал.
Действовать надо было быстро. Рина выскользнула из-под медузы, схватила провод от рации, воткнула в разъём своего шлема: микрофон встроенный, лишь бы работал! И услышала размытый помехами скрипучий голос механика:
– Приём. Рина! Хонер! Приём. Отзовитесь!
– Кузьмич, мы… Мы живы, – сбиваясь от волнения, сообщила она. – Пиши координаты…
Но тут провод потянули прочь. Рина ухватилась за него, не давая вырвать из разъёма. Однако щупальца Льюита уже отцепили его от рации, и голос Кузьмича на громкой связи стал едва слышен через толщу воды:
– Рина! Где вы, Рина?!
Её облепили щупальца, выволокли из кабинета. Что-то толкалось в бока, кололось повсюду, со всех сторон неслись щелчки.
Рина не сразу поняла, что сидит на полу, а от строя солдат её отгораживает Фьют, распластавшись морской звездой. «Нос к носу» с ним висел Льюит, так же зонтиком растянув перепонки, весь багрово-красный, и орал:
