Лучше выпалю сразу, как есть и будь что будет, решил я.
– Я совсем тебя не знаю, но хочу быть честным. Я пришел по совету друга. Он считал, что мне это будет полезно, потому что считает меня сломленным. Так что я здесь как бы ради себя. У меня есть пара подготовленных фраз, честных, но стереотипных. То, что случилось с тобой – ужасная, чудовищная несправедливость. И мне очень жаль, что так произошло. Я не знаю, что еще сказать. Прости, если обидел.
Я выдохнул. Сейчас она меня выгонит, подумал я.
Ксения… улыбнулась. У нее была очень красивая, широкая улыбка.
– Нет, я не обижаюсь. Ты странный. И друг у тебя странный, если он считает нормальным навещать инвалида ради мотивации к жизни.
– Это Лиза Рудницкая.
– Вот как? Ого. Впрочем, ничего удивительного, это в ее стиле. И давно вы дружите? – она сделала сильный акцент на слове «дружите».
– Со вчерашнего дня.
– И она сразу рассказала обо мне?
– Сказала, что мне стоит увидеть тебя, чтобы меньше обращать внимания на собственные трудности.
– А какие у тебя трудности?
Я недоуменно посмотрел на нее. Думал, все знают.
– Максим, давай я тоже буду честной. Когда ты перестал посещать школу в конце прошлого года, мне было на это наплевать, как и тебе – на мое отсутствие после каникул. Мы с тобой совершенно не знакомы, у нас разный круг общения, и мы абсолютно чужды друг другу. Так и будет, пока мы не поговорим. Так что давай, рассказывай, что у тебя. Что у меня – ты и так видишь.
– Да рассказывать нечего. Хотел сделать трюк на скейте и упал, ударившись головой. Сильно ее повредил, что-то восстановилось, но не все. Иногда трудно формулировать мысли. Порой говорю короткими предложениями. Но самое плохое, у меня теперь редкий дефект головного мозга – приобретенная дискалькулия. Грубо говоря, я не умею считать.
– А как же ты учишься?
– Алгебре, геометрии, физике с химией – никак. Ставят тройки с закрытыми глазами. Мне литература и история всегда больше нравились. Хотя с датами по истории тоже непросто. Я справляюсь механическим заучиванием.
– Мне жаль, – сказала Ксюша. – С тобой случилась чудовищная несправедливость.
Все относительно, подумал я, но вслух, разумеется, не сказал.
В дверь постучала Инна Андреевна и внесла на подносе чай с печеньем. В Ксениной чашке торчала соломинка.
– У вас все хорошо, молодые люди? Спасибо, что Ксюшу навестил, Максим. Почаще бы друзья заходили…
– Инна Андреевна! – Ксения умоляюще посмотрела на сиделку.
– Все, все, ухожу.
Она поставила поднос на тумбочку у кровати и вышла. Мы устроились у тумбочки. Ксения наклонилась к соломинке, и ей на лицо упал неуложенный локон ее растрепанных волос. Она тщетно попыталась сдуть его обратно.
Я, не задумываясь, машинально заправил ее непослушный локон за ухо.
– Спасибо, – поблагодарила она и стала пить.
В этот момент я понял, что печенье положили для меня, и она его взять не сможет.
– Будешь печенье? – спросил я.
Она кивнула. Я разломил печенье на несколько небольших кусков и, жутко стесняясь, скормил ей. Было видно, что ей это так же неловко, как и мне.
– Тебе пока не давали протезы?
– С этим есть трудности. Большая проблема, что локтевые суставы не сохранились, и к тому же нет обоих рук, так что от простых протезов толку немного. Папа ищет сейчас какие-нибудь специальные, а пока обхожусь без них. Пробую тренировать ноги, но пока получается немного. Зато научилась включать магнитофон носом.
Я попробовал представить, как она это делает. Ксения, видимо, прочитала мои чувства по выражению лица.
– Мне не нужна твоя жалость, – жестко сказала она.
– Извини… Это просто естественно.
– Я понимаю. И все же не надо меня жалеть. Иначе я тебя выгоню.
Я понял, что она серьезно. Мы молча допили чай, я отнес поднос и вернулся к Ксюше. Она сидела на кровати и отрешенно смотрела в окно. Я обратил внимание на большой книжный шкаф у стены. Интересно, что она читает?
– Я могу взглянуть? – я показал в сторону книг.
– Пожалуйста.
Я открыл стеклянные створки… Хорошо, что я стоял к ней спиной и она не видела мою отвалившуюся от удивления челюсть. Батюшки светы… Плотные ряды книг, корочка к корочке, аккуратно отсортированные толстые тома. Русская классика, Толстой, Достоевский, естественно, Пушкин с Лермонтовым, Тургенев. Зарубежную литературу представляли Шекспир, Манн, Маркес, Воннегут, Ремарк, Хэмингуэй и Кафка. Это было далеко не все, конечно. Скользнув по книгам Оруэлла и Хаксли, мой взгляд уцепился за целую «философскую» полку – скромные тома «Капитала» подпирал весьма внушительный винегрет из трудов Платона, Декарта, Гоббса, Августина и Маккиавелли… разумеется, венчал этот ряд Ницше. После всего этого учебная литература по истории религии и философии смотрелись чем-то самим собой разумеющимся.
Никаких детективов. Никакой фантастики или фэнтези, и прочей развлекательной литературы. Ни одной такой книги.
Я покосился на Ксению. Она смотрела на меня, тщательно изображая скуку и безразличие. Ей было интересно, как я отреагирую, и у нее совершенно не получалось это скрыть.
– Маккиавелли и Ницше против Августина и Маркса. Думаю, стороне циников и человеконенавистников пригодилась бы помощь Мальтуса, почему его нет в твоей коллекции?
Иногда лучше бы молчать, за умного сойдешь.
– Где его сейчас достанешь на русском? И потом, Мальтус крайне поверхностный и интеллектуально никакой. Ты оскорбляешь мой интеллект, если думаешь, что я приобрету его для своей коллекции. И это не «коллекция», это моя библиотека. И Ницше не циник. Это самый страстный и бескомпромиссный человек – из тех, что стоят на этой полке.
Но то, что он человеконенавистник, ты не споришь, ухмыльнулся я про себя.
– И это не книги твоих родителей?
– Папа иногда брал почитать что-нибудь, но вообще у них свои книги есть.
Я снова сел рядом.
– Хочешь сказать, что все это читала?
– Смеешься? Для половины этих книг я не обладаю нужным культурным и интеллектуальным багажом. Но со временем я, конечно, прочитаю их все.
– Уважаю.
– Спасибо.
– Жаль, что мы вряд ли сможем обсудить что-нибудь философское. Я не читаю в таком объеме и уж точно не столь тяжеловесное. Для философских диспутов одной пролетарской чуйки не хватит.
– А ты попробуй. Знаешь, порой вид из окна может тебе больше сказать, чем самая мудрая книга. Я же не дура и понимаю, что у нас с тобой разные виды из окон, и ты видишь окружающую действительность лучше.
– За окном мало хорошего.
– Беру свои слова назад. Ты видишь хуже. Или у тебя окна очень грязные.
– Ты оптимистка? Мы живем посреди тяжелой катастрофы, разве не очевидно?
– Как говорят китайцы, любой кризис – это возможность. Вот скажи, что ты сделал со своим пионерским галстуком?
– Сохранил на память об ушедшей эпохе.
Она ухмыльнулась.
– А я свой сожгла. Не потому, что так ненавидела, было что-то хорошее. А потому что надо двигаться дальше. И оставить все это позади.
– Ты говоришь пылко и страстно. Как настоящий пионер.
Она не обратила внимание на мою иронию.
– Я понимаю, что люди сейчас живут очень трудно и бедно. Но в этой новой жизни смелые и активные обязательно найдут дорогу. Очнись, Максим, мы жили в разваливающейся стране с обанкротившимися идеями, нас приучали быть послушными овцами. Теперь мы начинаем с нуля. И сейчас нужны не овцы, а волки…
– Волки едят овец, – ухмыльнулся я.
Никогда бы не подумал, что буду слышать подобную речь от сверстника. Тем более, от девушки. Тем более, от этой. Я подумал, ей просто не с кем было говорить. Не думаю, что ее друзей интересуют такие вещи. Если у нее вообще есть настоящие друзья. Я решил дать ей выговориться и стараться не перебивать. Она коротко и вполне конкретно излагала свои жизненные взгляды, близкие, конечно, к ницшеанским.
– …несправедливость, к сожалению, присутствует в природе как основа жизни. Не я придумала, что сильные пожирают слабых. Можно отрицать этот закон и проиграть, или принять, и победить, – этим тезисом она закончила свою продолжительную тираду.
Я смотрел на нее и улыбался.
– Ну что ты улыбаешься? И молчишь! Скажешь, я в чем-то не права?
– Во всем, – усмехнулся я. – Так говорит моя пролетарская чуйка. Не хочу говорить банальности, но против фактов не попрешь. В сорок пятом овцы, воспитанные «обанкротившимися идеями», раздавили таких вот волков.
– Ой, не надо вот этого. Были бы они овцы – проиграли бы.
– Ладно, не овцы. Но и не волки. Убивать наши предки умели превосходно, но не было в них ни зла, ни жестокости. Они были настоящими людьми.
– Пожалуй, – подтвердила она.
Диспут был завершен. Наверно, в это мгновение я влюбился.
– В школе ты производила другое впечатление.
– Какое? Говори честно.
Честно, так честно.
– Ну… ты была высокомерной стервой.
– Так и есть. Девушка и должна быть стервой. Практически сукой.
– Я считаю, что ты никому не должна кем-то быть. Другое дело, если ты сама этого хочешь.
– Хочу.
– Почему?
Она даже смутилась, как будто я спросил ее о чем-то само собой разумеющемся.
– Потому что так я могу добиваться желаемого. Потому что это делает меня сильнее, я чувствую себя независимой.
– Парням такие нравятся…
– Не без этого.
– … до определенного момента.
– До какого? – игриво улыбнулась она.
– Когда захочется взять в жены и завести детей, – просто ответил я.
Она звонко рассмеялась.
– О, Максим, ты такой наивный. Мне пока еще не встречались парни, которые хотели бы женится и заводить детей.
«И могут больше не встретиться» – хотел сказать я, но, к счастью, не сказал, ибо это было слишком жестоко.
Я ответил:
– Один мой друг говорил, что желание иметь детей – отличный признак настоящей любви. Если любишь девушку, не обязательно хочешь от нее детей. Но если хочешь детей от нее – значит, точно любишь.
– А я считаю, что любовью называют просто привычку друг к другу. Когда страсть утихает, но хочется остаться вместе по другим причинам – потому что комфортно, общие интересы или те же дети, например. А так – это химия головного мозга.
– Чудесная волшебная химия, перед которой невозможно устоять. Мы все дофаминовые наркоманы. Если хорошенько подумать, все наше мышление – это химия, давай сожжем твой философский шкаф – хранитель плодов бессмысленных химических реакций.
– Подожди.
Она почесала нос об культю. Сделала это машинально, уже по привычке. И продолжила говорить.
– Я не говорила, что любовь – это плохо и неправильно. Она нужна нам – для продолжения рода и чтобы не было одиноко. Просто ее чрезмерно романтизируют и переоценивают, а потом страдают из-за обманутых ожиданий.
– Ксюша, а твои родители любят друг друга?
– Конечно. Но по-взрослому, серьезно.
