– Наверное.
Она поднялась и закатила кресло под крышку стола, в аккурат под растекшийся соус. Я привычно покачала головой – ну и ну! Она отпила из баночки «Dr. Pepper», перевела дух и приняла форму пятиконечной звезды, вытянув ноги-руки в разные стороны.
– Тащи уксус и ложку.
«И тазик», – чуть погодя добавила она, протягивая руки к фотоаппарату.
Когда я пришла с ложкой, уксусом и тазиком, наполненным водой, на ковре лежала приготовленная пленка и красный маркер.
– О, ты воды налила.
– А не надо было?
– Надо. Совсем забыла тебе сказать.
Она выключила торшер и нас мгновенно погрузило во тьму. Я представила ситуацию со стороны – за окном темно, все в округе спят и какие-то двое пытаются скрыть факт своего существования, схоронившись на полу маленькой темной комнатки. Но мир их по-прежнему видел, делая вид, что крепко спит, как и все, и что ему уж точно нет дела до кого-то там. Так родители делают вид, что не знают пристрастий своих детей к ночным посиделкам за книгами, а батарейки в их карманных фонариках все же кто-то меняет.
В темноте мы долго не просидели. Вскоре она включила верховой свет и вывернула из торшера лампочку. После взяла в руки маркер и стала раскрашивать стекло красным цветом. Смотря ей под руки я вспомнила, как будучи детьми мы с подружкой рисовали и вырезали бумажных кукол. Создавалось подобие интимной атмосферы, но уж точно не той, к которой привыкли все. Так в две руки читают книгу или вырезают снежинки, на ходу придумывая узоры. Единственное условие – тишина и неяркий свет. Я всегда любила наблюдать за чужими руками, в разы больше – когда те движутся неспешно и невнимательно, будто это руки, а не сам человек ушел в свои мысли. А может, и иначе – может, от человека оставались только руки, а сам он уходил далеко-далеко, что даже и разговор с ним начинать не хотелось.
Она докрасила лампочку и показала мне ее со всех сторон – пальцев маркер тоже коснулся. Мазки выглядели неравномерными, однако достаточно плотными, чтобы при вкручивании лампочки в гнездо вместо рассеянного желтого мы получали рассеянный красный. Он по контуру обводил ее черты черными и бордовыми полосами, отчего она еще больше становилась похожа на японскую актрису из 90-х. Строгая геометрическая челка и пряди у лица чуть короче основной длины, тоже геометрически строгие. В тени ее глаза больше не казались серыми – радужку заполнил какой-то мрачный оттенок, на дне которого плескались повторяющие друг друга красные силуэты лампочки. И взгляд был какой-то уставший, только по-другому уставший. Я видела много уставших глаз, но в них я не видела красных лампочек. И все они были какие-то плоские, а некоторые – даже впуклые, как будто на их глазных яблоках были ямки. Ее усталость была выпуклая и какая-то говорящая, словно ее усталость не устала и ей было о чем говорить – будто на ее закопанные ямки добавили пару шмотков земли сверху. Да, примерно так и было. Вдруг она на меня посмотрела. Я подумала, что ее усталость хочет поговорить со мной.
– Черт, мы все запороли.
– Как это?
– Пленку нужно было в темноте доставать.
Я затихла и в шумок погасила торшер. Ия засмеялась и толкнула меня локтем. Потом как-то резко зашуршала одеждой и волосами – это от того, что кругом было ни звука? – и облокотилась на мое плечо.
– И что будет?
– Конец света.
– А если серьезно?
– Бог нарисует гигантскую космическую воронку и нас всех в нее засосет.
– А если очень серьезно?
– Потом он продаст нам килограмм сушеных кузнечиков и мы каждый день будем варить из них суп.
– Из воронки?
– Наверное.
– А если очень и очень серьезно?
– Да ничего. Полагаю, засветы будут.
– Большие?
– Размером с воронку.
– А если очень и очень и очень…
– Или с твой большой палец.
Сидеть в темноте было хорошо. И как-то по-другому. Не когда устают глаза, не когда устал сам от себя и хочешь пропасть в темноте между тумбочкой и кроватью, не когда убегаешь от призраков, волоча узкую полоску света из ванной, и ныряешь с головой в одеяло. Не тогда. Мы и не прятались – казалось, в этой темноте мы стали еще более заметны, более уязвимы и более доступны тому, что мне сформулировать не давалось. Это было как сложить оружие, не видя перед собой соперника. Как достать калашников из кармана и выложить перед кем-то на стол. Добровольно сдаться в плен и все-все-все. Темнота удивительная штука. Если долго в ней просидеть, можно за мгновение стать другим человеком, а потом выйти на свет и не узнать себя в зеркале.
– Как думаешь, он сейчас смотрит на нас?
Она опять зашуршала. Я поймала ее за прядь волос – наверное думала, что куда-то от меня денется. Ищи ее потом по всему свету.
– Потом спросим. Но телефон ему все-таки надо купить. Вдруг запланирует конец света? Тогда мы узнаем об этом первыми.
– А надо ли?
– Что?
– Надо ли нам об этом знать?
– Ну как же? Нам надо успеть найти свои лестницы.
– А когда мы их найдем, мы что, больше не увидимся?
– Не знаю. А ты хотела бы?
– А ты?
Вместо ответа она нашла мою руку. Я пожала ее руку в ответ, во второй держа прядь ее волос. Она, наверное, как всегда не заметила. Неужели потому, что это становилось чем-то привычным? Как иметь два глаза, две ноги или две руки? Я это почти понимала. Казалось, что теперь я понимала о ней чуть больше.
– В моем ретрофутуризме точно не будет сэндвичей с луком и огурцом.
Я подумала, что в нем, скорее, не будет меня, а не каких-то там сэндвичей.
– А в моем комаров и твоей рассады.
– Чем тебе рассада-то помешала?
– Захламляет кухню. Тарелку и то негде поставить.
– Тогда ставь их где хочешь у себя в комнате. В чем проблема? Можешь хоть с ног до головы ими обставиться. Я тебе слова поперек не скажу.
– Ладно.
Мы помолчали. Мне показалось, что бог за нами точно смотрел. А потом подумала – а почему именно за нами? Почему Остап, и в конце концов, художница и сапожник, который каждую ночь лез к ней в окно? Почему музыкальный класс, а не какой-нибудь математики или географии? Почему Чайковский, а не Мусоргский? Почему именно эти люди, а не какие-нибудь другие? Я подумала, что слово почему самое распространенное в мире. За исключением я, ты и мы. Эти слова уж точно были у каждого. У меня в том числе. Пока о других я могла только догадываться, об этих я знала на все сто, как люди знают о том, что где-то в облаках сидит бог. Только они, пожалуй, неправы. Все же наш бог сидит в лодке.
– А у птиц, получается, нет принципов.
– С чего ты это взяла?
– Кузнечиков то они едят. И падаль всякую.
– Тебе не все равно?
– Нет, почему-то.
Я подумала, а почему все-таки птицы? И почему не хлеб, а кузнечики? Почему бог их слушается? Почему они заставляют сидеть его в этой лодке и кормить их кузнечиками? Почему они нас туда привели и оставили в покое только на обратном пути? А также – кто придумал почему и зачем? Без него было бы проще, но тогда стоило бы отменить и зачем, а то будет нечестно. Но тогда и для чего тоже, чтоб уж под одну гребенку. Хотя, а что если со словом почему эти почему не исчезнут? Только называть их уже будет нечем и людям, скорее всего, придется придумать новое слово. В общем и целом, проблема не исчезнет. Почему?
– Проявлять будем?
– Давай.
Ия зашевелилась и я почувствовала, как неподвижно смотрящие глаза, чьи где – чьи из щелей, чьи из окна, чьи откуда-то с потолка, а может и из-за угла, где мог прятаться босой китаец с тетрадью – медленно за ней проследили. Почему-то я подумала, что за мной они совсем не следили. А может, мне стоило просто пошевелиться? Она недолго шебаршилась, изредка щелкая и смахивая челку со лба и висков, после чего взяла мою руку и положила ее на какой-то предмет, похожий на замкнутую спираль.
– Это что? – почти очарованно. Глаза смотрели за нами.
– Спираль для бачка. В него кладем пленку.
– А потом что?
– Потом смешиваем уксус и воду.
– В темноте?
– В темноте.
11
Птицы
Не помню, что именно меня тогда разбудило, – то ли сверлежка над головой, то ли пение птиц, а может, и все вместе. Вставать не хотелось, но сон к глазам больше не лип, поэтому разлипать их пришлось вручную. Я села на кровати, выпила половину стакана воды – на десятом глотке почему-то свело желудок – и решила вспомнить все слова, накопившиеся во мне за последние дни.
птичий черепок
лихорадка
центрифуга (откуда – никак не припомнить)
недоумение
медленное погружение
кузнечики (или они были до этого????)
кожаные человечки (??????????)
птицы
лодка
японская актриса
испуг
глаза
ничто
штуки в ушах
двубортный пиджак
язвенная болезнь
пленка
Точно, пленка! Я со всех ног побежала к ней в комнату, и пару раз поскользнувшись на линолеуме, (спать в носках – моя главная слабость, и слово «носки», похоже, тоже следовало добавить в список), влетела в ее владения, не позаботившись о том, что она могла еще спать. Не могла – это уж точно. Можете поверить мне на слово. Иногда мне казалось, что она вообще никогда не ложится. Когда ложилась я, она оставалась сидеть допоздна. Когда просыпалась – она уже ждала меня здесь. Чаще, конечно, на кухне. В кругу своей рассады и с чашкой кофе в руках.
– Тоже этот сверлила разбудил?
Комната была завалена дымом, но от этого тяжелее не становилась. Первым делом я заметила в ее руке сигарету. И уж только потом – палочки благовоний на окне. У нее в арсенале была специальная подставка в виде листочка. Как в натуре – и цвет, и тонкая сеть прожилок. Отверстия для палочек следовали посередине, по основной прожилке, от которой велись ответвления потоньше. Глядя на эту подставку я невольно мысленно возвращалась к шраму на животе бога. Там было почти так же. Основная линия – сама рана. Линии поменьше и покороче – швы. Но ведь кто-то же ему эту рану зашил?
– Или все-таки я? Я стучала по батареям. Извини, совсем забыла что ты спишь.
– Да я не поняла толком.
Ия что-то промычала, отпила из вчерашней банки Dr. Pepper – я вспомнила, как мне свело желудок после утреннего стакана воды и это ощущение мне снова передалось – и плюхнулась на кровать. Кресло было завалено юбками бохо и какими-то шарфиками, которых я никогда на ней не видела – вчера веревку пришлось освободить под снимки. Она сидела и смотрела перед собой. А я осталась стоять в дверях, таращась на снимки утренними глазами – ночью все воспринимается как будто иначе. Издалека картинок было не разобрать.
– Я специально еще не смотрела.
Я повернулась к ней.
– Почему?
