Танцующие комары, майонез в космосе, принципы и бесчисленные почему
– Как ты считаешь?
– Да фиг знает, может головой ударился или еще чего. Всякое бывает.
– Да ну?
– Ну да.
– Ты правда так думаешь?
– Может, и вправду бог. Кто его знает.
– Прочитала его слова?
Ия откусила от бутерброда и молча посмотрела в окно. Потом принялась смахивать со стола хлебные крошки. Они летели на пол к тусклому световому кружку от торшера. Где-то здесь должно было быть пятно от малинового варенья. Я покачала головой, мол, ну и ну. Она отряхнула руки и подкатила к себе кресло, чтобы положить на него ноги, и только потом решила заговорить.
– Нет у него слов.
– Совсем?
Она еще раз отряхнула руки и легла на пол, оставив ноги невесомости. Почти – не было бы кресла, было бы почти так. Я подумала – она время выигрывает или это у нее ритуал такой?
– Совсем.
Она уставилась в потолок. Где-то над ее глазами – или разве что немного левее – был прочерк в форме волоска. Нарисовать бы на нем человечка.
– Из нас с тобой много торчит. А в нем как будто бы ничего нет. Либо не осталось, либо не было изначально. Либо не нашлось места, куда все это можно было бы складывать. Хотя, карманы для кузнечиков у него все-же нашлись… Понимаешь о чем я?
– Не совсем.
– Ну. Не знаю, как-то пусто в нем что ли. Как в пластиковой кукле. Или младенце, который не видел и доли того, что ему приурочено. Я веду к тому, что он мог все забыть, ударившись головой или типа того. Может, контузия какая. Не зря у него шрам на животе.
– А если и вправду бог?
Я начала осторожно, не позволяя себе вступить наземь полной стопой. Может быть, и меня за контуженную примет – всякое же бывает, да?
– Всякое может быть.
– Вот и я так же думаю.
– Хочешь пить?
Я покачала головой.
– А я хочу.
Она вскочила и закатила кресло под стол. На нем лежали скомканные салфетки и недоеденный бутерброд, прям так, плашмя. Соус растекся, а луковые кольца вылезли за пределы территории хлеба, активно вторгаясь в территорию крышки стола. Я покачала головой, мол, ну и дела – и не то чтобы я не уважала лук (хотя, наверное, больше не уважала, чем уважала), но то, что я не уважала на все сто, так это сэндвичи без тарелок, всяких оберток и пленок – хуже только на столах, где лук и огурец выходят за рамки своих территорий.
С кухни послышался шум воды – наверное, она ополаскивала руки. Потом щелчок – обычная реакция старого холодильника – бум-бум и опять щелчок. Тишина.
– И все-таки, какая нам разница?
– Как какая разница?
– В мои планы не входило встречаться с богом нос к носу.
Она вошла в комнату и поставила на стол жестяную баночку «Dr. Pepper».
– А в мои, может быть, и входило.
– Рада за тебя.
Мы помолчали. Она опять выкатила кресло – черт бы ее побрал, думало кресло – поддела ногтем жестяную открывашку и потянула от себя. К бутерброду с луком и огурцом так и не притронулась.
– Как тебе сочетание?
– Не так чтобы вкусно. С ветчиной было бы самое то. Если бы я ела мясо, – успела добавить она, – или с говядиной. Было бы идеально.
– А почему ты не ешь мясо?
– Принципы.
Я подумала, что когда говорят слово «принципы», вопросы отпадают сами собой. И ты такой, ааааа, это те самые что ли? – ну раз принципы то ладно. И почти никто не уточняет, что же это были за принципы такие. Как будто одного слова было достаточно. Кто бы мог подумать – оказывается, отличное оправдание всему на свете. Что, даже в участке про них не спросят? А у них наверное свои тоже были. Так что нет, не спросят. Я подумала, спросить у нее про ее принципы или все-же не надо, и решила спросить.
– Их же все-равно убивают. Из-за твоих принципов трупов не становится меньше.
– И то правда. Но у человека всегда есть выбор, даже самый простой и банальный. Первое: продолжать есть мясо, потому что его едят все и так надо, поддерживая идею убийства. И второе: не есть мясо и не участвовать в цепочке «убил – проглотил – испражнил». Выбор за тобой. Мой принцип понятен?
– Вроде как.
Она взяла в руки бутерброд, решая закрепить собственные слова. Уж лучше лук с огурцом, чем цепочка «убил – съел – испражнил». Я подумала – в списке ее слов ее не было. А в моем, получается, было. Вся цепочка, слово в слово. Я посмотрела в окно. За ним сонно мычала темнота. Этот звук показался мне механическим – чем-то вроде того, что приходит к нам вместо солнца. Не знаю почему, но при свете дня можно было уловить звук колес, чей-то приглушенный голос и щебет птиц. А поздним вечером или ночью – ничего. Только чистый природный звук, обделенный всякими примесями факта существования жизни. Было в этом что-то противоестественное, или в какой-то степени естественное, и потом – вместе с тем и такое, за чем хоть убей всем хотелось наблюдать. Может, потому что людей вечно тянет куда не попадя? В старую и забытую библиотеку? К богу в лодке? К лестницам? Я подумала – тем, что мы не спали, мы заполняли противоестественный порядок вещей чем-то естественным. Взять хоть даже кружок от торшера. Мне бы хотелось как в книгах про зомби-апокалипсис. Проснуться и понять что никого и ничего вокруг больше нет. Хотя бы на день. И никакого кружка от торшера, никакого майонеза и лука. Только чистый и долгий гул пустоты, в которой я одна была бы затычка. И правильно – кто знает, что будет, когда мир останется без последнего человека? Может статься, наша планета лопнет, как воздушный шарик, и ее внутренности вытекут в огромное безликое пространство. Представляете себе? Тут и там плывут чьи-то ботинки, обломки домов и штукатурки, мои сигареты, в которых я боялась признаться на школьном концерте, антенны, камни, головки цветов и чьи-то фарфоровые рюмки, которые берегли до последнего вздоха. И где-нибудь рядом – лук и огурец, вышедшие за пределы территории бутерброда. Майонез отделится от кетчупа и разлетится по космосу каплями. Ему не суждено испачкать чей-то ковер. Разве только космический.
В комнату налетали комары и принимались плясать в желтом кружке от торшера. Изредка нападала дрожь – видимо, преследовавшая меня лихорадка уже хотела спать, и пасти меня тут у нее уже не было сил. Я представила как она говорит мне, эй, может спать пойдем? А я такая, нет уж, моя дорогая.
– Ничего, что я без принципов?
– Ничего.
Она зачем-то подвинула торшер, уронив на ковер пару капель майонеза. Они были похожи на крошечные озера, в которых запросто могли купаться маленькие человечки. Какое-то время световой кружок пустел, после чего за ним вновь последовали комары, потерявшие и тут же нашедшие ориентир. Я подумала, и к чему все это? Что за вечная потребность в перестановке?
– Ты думаешь, что то воспоминание он тоже выдумал?
Я ожидала, что она переспросит, но она, наверное, тоже об этом подумала.
– Наверное.
– Все до единой детали?
– Почему бы и нет.
Я посмотрела на нее. По ней и не скажешь, что она так думает. Ее можно понять, она не планировала встречаться богом нос к носу. И еще, в качестве скидки – принципы. И как я только могла забыть?
– А мои воспоминания?
– Там и твои были?
– Большая часть. Это не кажется тебе жутким?
– Отнюдь.
Слово «отнюдь» было чем-то вроде «принципов». Не понятно что значит, но затыкало оно на все сто. Вроде «нет», вроде «да», а вроде и «совсем немного». В общем, вопросы отпадали сами собой. «Отнюдь» – и они с вещичками бросались на выход. Так и было, честно. «Отнюдь» было чем-то вроде английского слова periodt[13 -
], возражать с которым тоже представлялось делом не из легких.
Она доела бутерброд и растерла майонез между рук, полирнув их одной из салфеток.
– Как думаешь, где хранится наше прошлое, будущее и настоящее?
– У нас в головах.
– А где хранится все прошлое, все будущее и все настоящее?
Ия посмотрела на меня как-то долго и невразумительно, после чего сказала:
– Нигде.
– А вот и нет. Все это в голове у бога.
Она молча смотрела на танцующих комаров. Стоило только выключить свет – куда они тогда побегут? Целенаправленно – никуда. Разбегутся кто куда в темноте. Вот и мы так же, всегда к свету, а если нет света – разбегаемся друг от друга кто куда. Вот только что из себя этот свет представляет? Для каждого свое, я так думаю. Люди и не подозревают о том, что свет можно найти где угодно. Возможно, даже в друг друге.
– Все это значит, что бог находится где-то между. Что-то вроде этого кружка света на твоем ковре, сечешь? Может, он и есть ретрофутуризм? Кто бы мог подумать, что он окажется китайцем. Да еще и с раной на животе. Босиком. С кузнечиками в кармане.
– Ты бы хотела их попробовать?
– Нет.
– А за сто долларов?
– Возможно.
Теперь моя очередь смотреть на нее потерянно и более невразумительно, чем когда бы то ни было.
– Может ты и права. В чем-то. Мы все в чем-то правы и неправы.
– А если все то в наших головах, то что будет, если мы все уснем? До единого. И надолго. А?
– Ничего?
Я подумала, что и она была в чем-то права. С чего вдруг мир должен рухнуть? Или проколоться, как воздушный шарик? Мир как-то существовал до нас, так? Существовал и будет существовать. А может, ему и без нас было бы лучше? Может, мы для него груз, который он каждой беззвучной и темной ночью мечтает с себя сбросить? Или же вдруг отменить гравитацию, нажав на какую-нибудь кнопочку, чтобы мы повываливались из своих постелей прямо в космос? Мы тащим на себе все это – и настоящее, и будущее, и прошлое, а ему приходится тащить на себе нас всех. Теперь все встало на свои места. Мы все заснем или упадем в космос, а бог как был так и будет здесь, с нашим прошлым и настоящим у ног. Будущего тогда просто не будет. Ретрофутуризм останется. Только кому он теперь будет нужен? Богу? Вряд ли. А он так и будет сидеть, собирая комаров в охапку как кружок света, и станет просматривать оставшиеся воспоминания – после пропажи людей список его полномочий сократится до домашнего кинотеатра. Разве что солнце время от времени можно наколдовать, но только для себя одного.
– Может ты и права.
– А может, он перестанет существовать тоже. Только мы этого уже не узнаем.
– Давай купим ему мобильник?
– Кому?
– Богу.
– Зачем это?
– Чтобы быть в курсе всего. Он же будет знать. Вот и расскажет.
Я со смехом на нее посмотрела. Развлекать друг друга у нас получалось лучше всего.
– По воскресеньям будем созваниваться.
– Главное никому не проговориться, а то номер будут просить.
Она засмеялась в локоть, немного двинув им торшер. Комары слетелись под другим углом. Я убила одного и растерла его по своей футболке.
– Майонез у рта вытри. И стол тоже.
– Да конечно! Разбежалась! На своей территории я и тебя имею право испачкать.
– Только попробуй.
Она улеглась на пол и опять подкатила кресло. Потом закинула на него ноги, а руки сунула под голову. Я подумала, что между нами рухнули все барьеры, сквозь которые мы часто не могли докричаться и постоянно не понимали друг друга. Она-то может и понимала. Она-то, наверное, понимала все на свете. Но я не она, не так ли?
Ия зевнула в потолок и коснулась комара самым кончиком ногтя. Он встрепенулся и куда-то от нее пожужжал.
– Не хочешь фотки проявить? Пока темно. Все-равно ведь не спим.
– Там же не отснятых полно.
– Ну и что. Делать нечего. А тебе показать обещала. Отрежем остаток и все.
– А так можно?
