– Может попробуешь меня с той лестницы толкнуть?
– Давай посидим еще минут пять. Мне надо собраться с мыслями.
– Да ладно, че ты. Упаду так упаду. Ну покачусь, может, кубарем. Ничего такого.
Мы засмеялись. Она поперхнулась и я засмеялась громче.
– Второй перелом ключицы схлопотать не боишься?
– А вдруг это та лестница? Вдруг это того стоит?
Я пожала плечами.
– С чего ты решила?
– Мы с дедом часто приезжали сюда.
Ее голос настойчиво перебивал шум волн, набегающих на песок. Я взглянула на берег – все-таки, доля соперничества между ними была.
– На этом месте он учил меня фотографировать. Прям как я тебя.
– А ты не подумала, что если ты свою лестницу найдешь, меня с моей уже некому будет толкать?
– Заплатишь кому-нибудь. А может, кто-то захочет стать добровольцем.
– А если серьезно?
– Можем вместе с нее покатиться. Кувырком, а?
– Держась за руки?
Вместо ответа она поднялась на ноги и протянула мне руку. Я сомневалась недолго и схватилась за ее ладонь, будто я – чайка, а она – мое небо, за которое мне предстоит бороться. Солнце было еще тут, с нами, когда небо скаталось. Вот-вот прыснет дождик. Я чувствовала его приближение всем своим нутром. Река, кажется тоже – боялась, что смоет песок? Если так, возможна ли между ними тайная любовь? Это все объясняет. А я шла за ней по песку, оставив ему свои сандалии. Лестница была длинная, пространная; где-то на середине держала поворот, огибая береговой выступ. Смотря на нее издалека, я невольно оценивала ее масштабы, прикидывая, где нам повернуть и как извернуться, чтобы не пролететь через перила и не нырнуть головой в песок.
– На раз, два, три?
Я дважды сжала ее ладонь и это было да. Пора бы нам изобрести собственную азбуку морзе. Она побежала прежде, чем я тронулась с места, и мы обе упали в песок, так и не отпустив руки друг друга. Смаргивая запутавшиеся в ресницах дождинки, я лежала на песке и думала, будет ли в наших жизнях момент, когда мы их отпустим, и наконец, что же должно произойти, чтобы мы это сделали? Она, должно быть, тоже смотрела в небо, и дождинки, должно быть, тоже капали ей в глаза.
– Еще раз?
Ия подняла меня на ноги. И я, шатаясь и немного дрожа, подумала, что это, наверное, то и было. Это и был мой лучший ретрофутуризм. Не хватало Бима и его мошек, и еще чуть-чуть – бабушки с ее кашей. Не все так просто – на этом пришлось бы закончить рассказ.
– Раз, два, три!
И мы понеслись, опережая друг друга, как мир опережало солнце и наоборот, солнце опережало мир – с таким же успехом. Но в единой точке им никогда не сойтись. Ноги мерзли, соскальзывали, и пару раз разъезжались на повороте, а она поддерживала меня за руки, не давая упасть и повалить ее за собой – так солнце и мир поддерживают друг другу жизнь. Мир не давал солнцу навечно закатиться за горизонт; солнце не позволяло миру закатиться за горизонт вместе с ним – на двоих там места не хватит. Отбежав, мы повалились на песок. Выигравших нет.
– Как думаешь, получилось?
Я подумала, что получилось с первого раза. Но ничего не сказала.
– Давай представим, что получилось. Закрой глаза и скажи что видишь.
Я отвернулась к реке. Дождь танцевал на воде, как на плотно натянутом барабане. Я смотрела на капли как завороженная, пока те текли по моим волосам и затекали в уши, склеивая волосинки между собой. Солнце, наверное, тоже смотрело – оно было здесь, с нами. Я вытянула к нему руку, но вместо него коснулась дождя.
– Ты первая.
– Ты не закрыла глаза.
Я сжалилась.
– Закрыла.
– Точно?
– Да.
Она помолчала. Мелкая дробь дождя заполнила собой паузу.
– Я вижу огромное решетчатое окно. Круглое, окрашенное белой краской. За ним зеленый-зеленый газон, как на картинках или календарях, ты по-любому видела, а на горизонте – серо-белые горы, похожие на вывернутый наизнанку кариес.
Я не сдержала смешка. Она не больно дернула меня за палец.
– На газоне пасутся овцы, чистые-чистые, белые-белые, а главное кудрявые. Из их шерсти бабушка свяжет носки. Среди овец я вижу дедушку. Он курит сигарету и машет мне рукой, закрываясь второй от солнца. На нем кепка «Янкиз», куртка из овчины и митенки. Я пью горячий чай и смотрю на него в окно. Не знаю почему, но вкуснее чем в детстве чай никогда не будет – почему? – проблема в нем или все-таки в нас? А может, ни в том и не в другом? Иногда мне кажется, что мир, в котором мы спим и едим, уже не тот, в котором мы спали и ели когда-то давно. И ощущается это так, словно в какой-то момент его для нас подменили. А этот мир ничто иное как громадный коридор, из которого нам всем нужно искать выходы. И у каждого этот выход свой. Представляешь? Коридор вместо настоящего мира – звучит как антиутопия или кем-то выдуманный ретрофутуризм, который так же случайно сбылся, как маленький паучок навечно застыл на страницах книги.
А дождь все капал и капал. Наверное, он в этом коридоре главный.
– А шанс один из миллиарда возможных. Вот и посчитай вероятность. Был у нас в универе препод по математике. Он был настоящим фанатом теории вероятности, и любой наш спор или диалог сводился к тому, что ну вот и посчитайте, какова была вероятность победы сборной Германии, или вот и пораскиньте мозгами, какова была вероятность того, что мои сигареты кончатся уже в воскресенье, а не утром сегодняшнего дня. Примерно такие задачки и были, клянусь тебе. Не все их, конечно, решали правильно – да и кто знает, как было правильно, а как нет? – но он то знал. Потом он выиграл дом в лотерее. Забавно? Еще бы! Этот случай до сих пор удивляет меня. Так в чем суть? Суть в том, что угадать ее, эту вероятность – как два пальца обоссать, легче только попасть впросак, а не под нужный процент. Но он в него попал. Хороший был дядька.
Ее рука шелохнулась, потом зашуршала одежда. Я догадалась, что она приподнялась, и тогда открыла глаза.
– Давай так, какова вероятность того, что мы найдем нужную лестницу?
Я подумала, неужели она хочет обсудить это под дождем?
– Сперва нам нужно посчитать общее число лестниц.
– Это же невозможно.
– Под ним будут пониматься все известные нам лестницы. Вот какие ты знаешь?
– У нашего дома.
– Ну.
– У дома администрации.
– Ну.
– На двух мы сегодня уже были.
– Ну.
Я замолчала.
– А на одной еще не были.
– Правильно.
Она выжидающе на меня смотрела, кажется, ведя свой подсчет про себя. Мне было нечего сказать. Она заговорила сама:
– Подземный переход – две, торговый центр – шесть, дом моего дедушки – две спереди и две сзади, продуктовый – одна, парк аттракционов – черт его знает, примерно семь. Еще примерно десять – соседские.
Она взяла палку и начертила на песке чертеж.
– А двадцать откуда взялось?
– Это те лестницы, на которых мы были с дедом.
– Ясно. И как это нам поможет?
– Не знаю. Потом решим.
Задачку смыло дождем. Она помогла ему палкой. Фотоаппарату был конец. Какова была вероятность? Что возьмем за m, а что за n? И какой будет x?
5
Вот кому всегда смотрят в один глаз
– А ты о чем подумала?
– Когда это?
Ее взгляд, проходя через меня насквозь, вытягивался и упирался куда-то в стену или в окно, точно не знаю – так смотрят тогда, когда некуда девать взгляд – не засунешь же его в карман или еще куда? – а смотреть куда-то нужно. В такие моменты кажется, что вместе с их взглядом выпадают и сами носители, устремившись в никуда или во что-то другое, на это в никуда похожее – в саму суть предмета или в его отсутствующую суть. Если хотите, называйте как угодно. Ия отжимала волосы полотенцем, а потом бездумно потрошила челку, наводя на лбу новую геометрию.
– Когда я спросила тебя о том, что ты видишь.
Что, про мошек тоже рассказывать? Нет, спасибо.
– Да не знаю. Ничего, наверное.
– Наверное, ты в чем-то права.
Она говорила медленно, кажется, вкладывая в слова самый минимум смысла.
– Никогда не знаешь, что будет на самом деле. Там. И кто там будет. А может, этих выходов море? Может, – ее рот замер на целую секунду, а потом опять заговорил, будто на целую секунду забыл, что что-то до этого говорил, – мы можем спутать свою лестницу с чьей-то другой?
Она дала мне полотенце. Я смяла его в руках и приложила к груди. На футболке вырос едва заметный мокрый полукруг.
– И смысл тогда всех этих лестниц?
– Найти свою.
– А дальше что?
– Фиг знает. Жить.
– Какая разница: жить тут или там, за лестницей?
Я посмотрела на нее.
– Ты что, мне в один глаз смотришь?
– Ну да, наверное. А что?
– Ненавижу когда ты смотришь мне в один глаз. Я чувствую себя глупо.
– Я ненавижу, когда ты куришь – неважно что.
Ия передернула плечами. Я думала, что она полезет за сигаретой, но нет.
– Так о чем ты тогда подумала?
– О мошках, о Биме, о бабушке и манной каше. И о тебе.
– Расскажи. И вытрись полотенцем. Замерзнешь.
Я помолчала, обдумывая, что конкретно она хочет услышать, и то, что я могла бы ей доверить – скажем так. Я взяла фотоаппарат, завернула его в полотенце и положила на подлокотник, будто это могло что-то исправить. Когда хоронят, тоже, наверное, думают, мол, авось проснется сейчас и скажет, что все это было ошибкой.
– Бим – моя собака. Раньше, когда я была маленькой и когда он был еще жив, он жевал мошек, а я говорила ему, чтобы глотал их прям так, целиком.
– Здорово.
– В моем ретрофутуризме он все еще жует их несмотря ни на что.
– А с манной кашей что?
