– Понял, Джаффар Рассулович. Всё сделаю нынче же, – грустным голосом откликнулся генерал-лейтенант.
– Да, шпиона-то уже допросил?
После долгой паузы Хольев нехотя признался:
– Пока нет.
– А почему?!
Удивление так и хлынуло из телефонной трубки!
– Да, это… сбежал он. Предатель там один ему помог. Китаец. На майора нашего прыгнул из засады, вырубил и скрутил, а сам со шпионом стрекача задал…
– Немедленно поймать взад! – вскричал товарищ Рассулов.
– Ловим, Джаффар Рассулович. Тепляев с бойцами уже по следу идёт. И вертолёт есть для укрепы. Никуда гады не денутся! – заверил руководство глава КГБ, впрочем, не очень уверенно, – Завтра по утрянке и оприходуем.
– Я сказал: «немедленно»! – настаивал глава республики.
– Так, ночь же вот-вот наступит! Бойцы в темноте даже ногу могут сломать, а то и в пропасть сверзиться. Да и вертолёт в горах ночью летать не может.
– Тогда, как только, так сразу!
И генсек Таджикистана бросил трубку, не дожидаясь ответной реплики. Генерал-лейтенант только вздохнул: вот так, из-за промахов подчинённых, и впадаешь в немилость начальства! А там, глядишь, и до опалы недалеко…
«Самсонова этого не награждать бы надо за упущение цереушника, а наоборот, с дерьмом смешать и по стене тонким слоем размазать… Но – нельзя! Сам Леонид Ильич приказал наградить!»
Вздохнув ещё раз, нажал кнопку вызова секретарши. Вошла не Леночка, а какая-то пожилая, лет сорока с хвостиком, тётка! Некрасивая. Да, что там, вообще с лицом палача!
– Ой! – вздрогнул от неожиданности генерал.
– Здравствуйте, Владимир Арчибальдович! – поздоровалась тётка, – Я Дуся. Теперь буду у вас служить. Я, кстати, незамужняя.
И улыбнулась, сверкнув железными зубами.
– А… как же Лена… э-э… Антиповна? Только что здесь была?
– Её в Воронеж срочно перевели, в тамошнее управление.
– Кто!!!??? Кто перевёл!!!??? – взревел всесильный глава КГБ республики.
Дуся шагнула ближе и шепнула:
– Семичассный!
Хольев увял: сам председатель КГБ СССР! Но, с какой стати?
А всё было очень просто: жена генерала, Нина Андреевна, в девичестве Сусслова, с недавних пор подозревала мужа в супружеской неверности. То пришёл поздно и чужими духами припахивал, то помада номер три на нательной рубахе, то вместо носового платка несвежие женские трусики в кармане! Да и супружеские обязанности норовил уклоняться исполнять под предлогом усталости на службе. А Нина Андреевна, несмотря на возраст и климакс, была женщина темпераментная, а потому терпеть эти глупости не пожелала. Угнездившись с биноклем за кустами напротив окна кабинета мужа, она довольно быстро установила, что он пошло изменяет ей с собственной секретаршей! Позвонила в Москву старшему брату, Михаилу Андреевичу, и, рыдая, потребовала убрать секретутку Ленку куда попало. Посочувствовав сестрёнке, Сусслов позвонил Семичассному. Тот вник в ситуацию и перевёл старшину Сапегину Е. А. на новое место службы в Воронеж, хотя она и не хотела. А генерал-лейтенанту Хольеву определил в секретарши Евдокию Лопухову, тоже старшину, прослужившую восемь лет в расстрельной команде. Для контроля, ну, и чтоб не шалил.
– Дуся, значит… – вздохнул в третий раз генерал, и загорюнился: с такой не…
Даже по пьяни – не!
– Ну, пиши приказ, Дуся:
«За проявленное мужество, самоотверженность и находчивость во время проведения специальной операции по задержанию и обезвреживанию иностранного шпиона-диверсанта, предотвратившее многочисленные человеческие жертвы и угрозу разрядке международной напряжённости, присвоить майору Самсонову Михаилу Игнатьевичу внеочередное звание: „ПОЛКОВНИК“ с правом круглогодичного ношения каракулевой папахи. Число, подпись»
– Есть, написала, Владимир Арчибальдович!
– Теперь пиши другой приказ:
«За проявленное мужество, героизм и находчивость во время проведения специальной операции по задержанию и обезвреживанию иностранного шпиона-диверсанта, предотвратившее многочисленные человеческие жертвы и угрозу миру во всём мире, наградить полковника Самсонова Михаила Игнатьевича орденом Боевого Красного Знамени. Число, подпись»
– Написала!
– Вот и молодец. Отпечатай, как положено, я подпишу. И пошарь там, в сейфе, найди путёвку куда-нибудь в Крым. В дом отдыха или в санаторий – всё равно. Тоже для Самсонова.
– На одно лицо? Или он с женой поедет?
Вздохнув в четвертый раз, Хольев раздражённо буркнул:
– Один пущай отправляется. Про жену ничего не велено.
Красный и потный Хилмс без стука ввалился в Овальный кабинет.
– О, Ричард Макгарра! Что-то правое ухо у тебя обвисло! – встревоженно воскликнул Джонстон, – Ты не заболел?
– Нет… – сорванным голосом прохрипел глава ЦРУ, – Это гораздо хуже…
Он плюхнулся в кресло и присосался к сифону с газировкой. Рыгнув, принялся рассказывать:
– Мои слухачи перехватили шифровку майора Самсонова, ну, того, который сейчас в Лхаги.
– А что он там делает?
– Он комитетчик!
– А, да-да… Теперь вспомнил! Просто у этих русских такие трудные имена, что в памяти не удержишь, – смущённо потупился президент.
– Так вот, мы радиограмму расшифровывали всю ночь. Даже компьютер арендовали в нашем университете. И расшифровали! Вот перевод.
На стол лёг лист с несколькими печатными строчками.
«михась таджику шпион сбежал помощью китайца дефис предателя чжана ли тчк тепляевым приняты меры их поимке тчк сложная горная обстановка затрудняет погоню тчк вертолёт ночью летать отказался тчк я приказал брать преступников только живьём тчк проводница местная бородатая девушка хе дефис донь тчк подпись михась»
Прочитав и перечитав радиограмму, Джонстон задумчиво потянул себя за верхнюю губу:
– Рассуждая логически, можно заключить, что Подкидыш был пойман до того, как старейшины наелись смертельного яда… иначе факт отравления был бы отражён в тексте. Значит, задание он не выполнил!
– Вот именно, мистер президент, сэр!
Хилмс налил себе ещё газировки, на сей раз в стакан, и покосился на бутылку виски. Вздохнув, ибо шёл всего десятый час утра, слишком рано для спиртного, Джонстон плеснул Ричарду немного: так, пальца на три. Подумав, плеснул и себе, хотя и не хотелось. Но Ричард Макгарра испытал бы неловкость, употребляя алкоголь в одиночку, а ему надо снять стресс.
Отхлебнув глоток, в то время как цереушник выпил свою дозу залпом, главный американец оттопырил указательный палец:
– Получается, что между арестом и побегом прошло совсем немного времени. Это – раз!
Оба задумчиво посмотрели на палец.
«Маникюр бы ему сделать… Вон, ноготь неровный какой… Ба! Вообще, обкусанный! Фи!» – возмутился Ричард, а вслух спросил:
– А что «Два»?
Джонстон налил ему ещё, но второй палец не оттопырил.
– Возникает вопрос, вернее, целая кучка вопросов: сумел ли майор Самсонов расколоть Подкидыша? Ну, что он работает на ЦРУ?
Хилмс надолго задумался. Даже сигару закурил, чтобы легче соображалось.
– С большой вероятностью вынужден предположить, что да. Служащие в КГБ не колеблются применять при допросе самые изощрённые средства, даже детектор лжи.
– Откуда у него там, в горах, детектор лжи? – возразил президент.
– Ну, детектора, может, и нету, зато, наверняка, есть ножик… тиски, большая коптящая зажигалка, мясорубка…
– Да ты што-о! Неужели Самсонов решится применить всё это?
Хилмс одним глотком допил виски и налил себе без спросу ещё:
– Применять не обязательно. Иногда достаточно просто показать, чтобы не очень стойкий пациент сломался, раскололся и начал петь.
– А этот, Подкидыш, он стойкий?
– А хрен его знает! – развёл руками Хилмс, расплескивая виски на колени главы государства, – Ой, пардон!
Тот с трудом сдержался, чтобы не обругать директора ЦРУ нехорошими словами. Помогли остатки хороших манер привитых бабушкой, не до конца испотребившиеся за время службы американскому народу.
– Итак, – продолжил Джонстон, промокнув брюки салфеткой, – Майор его расколол… отнял смертельный яд и, наверное, рацию тоже. Это плохо, Ричард Макгарра! Теперь у КГБ есть доказательства, что наш агент вредил Стране Советов! Они не преминут раструбить об этом на весь мир, Америка потеряет лицо, а у меня упадёт рейтинг.
– Нифига! – возразил опытный цереушник, – Рация сделана в ЮАР, там и клеймо есть «gemaakt in Suid-Afrika», а отрава – в Мексике: «feito no Brasil».
– Ты хочешь сказать, в Бразилии?
– Бразилия, Мексика… Какая тебе разница, Линден? Латиносы – они и есть латиносы! – окрысился Хилмс, – Так что, у комитетских есть только признание Подкидыша, да и то не сработает – он же убежал! Никаких следов к нам не ведёт!
– Но, если они его поймают взад?
– Будем надеяться, что не смогут… Там же горы!
– Ага, горы… А дорог в горах не так уж много! И совки, вообще, вертолёт пригнали!
Изрядно нетрезвый Хилмс потерял терпение.
– Слушай, Линден, давай забьёмся, а? Ставлю три сотни против твоей одной, что их не поймают!
Президент, подумав, согласился. Пожали руки, позвали охранника, могучего чернокожего мужика, чтоб разбил.
– С разбивщика не брать! – произнёс тот ритуальную фразу и ударил ребром ладони по сцепленным рукам, больно ушибив большой палец Хилмса.
Тот огорчился и заорал. Пришлось налить ему анестетика, в смысле, виски.
Глава шестая
Чжан Ли спустил курок. С расстояния в пятьдесят метров попасть в цель было легко. Пуля инородным телом застряла в двигателе, и он, не в силах провернуть эту глупость, остановился. Вертолёт повело вбок, и он замер, готовясь рухнуть.
– Полундра! – завопил Колумб, лихорадочно отстёгивая ремни, – Прыгаем, да?
«Да, как прыгать-то? И куда? Парашютов-то нет…» – обречённо раскинул мозгами Шпыря.
Кипятков же перекрестился, хотя и был коммунистом, и воззвал помертвевшими губами:
– Спаси, Господи, люди твоя!
И вертолёт брякнулся… на торчащий из пропасти пик с плоской верхушкой! Всего метров пятнадцать. Треснулись, конечно, сильно, но не смертельно. Колумб прикусил язык, Кипятков расквасил нос в лепёшку, а Шпыре рукоятка управления вывихнула большой палец.
– Щедр и милостив Господь! – радостно прогундосил Кипятков, пытаясь встать.
Вертолёт опасно качнуло.
– Замрите все!!! – страшным голосом рявкнул Шпыря.
Шевелиться было смерти подобно – вертолёт замер в неустойчивом равновесии. Осторожно осмотревшись, Шпыря принял решение: прыгать всем сразу, тогда будет шанс уцелеть. Но сначала он вызвал по рации помощь:
– Седьмой, седьмой, я тридцать первый! Срочно ответь! Приём!
База отозвалась только после пятой попытки.
– Седьмой на связи! Приём.
– Тридцать первый – седьмому. У меня авария в секторе три шестнадцать! Вынужденная посадка! На скалу! Самим не выбраться! Приём.
– Понял тебя, тридцать первый. Подожди маленько, буду согласовывать! Приём.
Потянулись минуты ожидания. Вертолёт покачивался и поскрипывал, что оптимизма не прибавляло. Поэтому экипаж замер, дыша носом и через раз. Через нервно проведённые сорок минут рация ожила:
– Тридцать первый, тридцать первый! Я седьмой! Приём!
– Я тридцать первый! Приём! – радостно откликнулся командир экипажа.
– Высылаем на помощь двадцать восьмого. Приём!
Колумб дёрнулся, услышав это. Под двадцать восьмым был зашифрован старший лейтенант Ногарук, с которым Христофор всего неделю назад подрался на танцах из-за доярки Маруси, кокетничавшей напропалую с обоими лётчиками. Тёзка великого мореплавателя тогда победил по очкам.
«М-да-а… лучше бы кого-нибудь более другого прислали…» – кисло подумал он, представив лицемерное сочувствие на роже Ногарука при виде его беспомощного состояния.
– Принято, седьмой! Конец связи.
Не дожидаясь команды, Колумб выбросил контейнер с НЗ и флягу с водой. Кипятков выбросил пулемёт: авария аварией, а оружие – оружием! За его утрату строго спросят!
– Все отстегнулись? – заботливо спросил Шпыря, – Тогда прыгаем! На счёт три! Раз… два… два с половиной… приготовились! Три!!!
Все дружно прыгнули, повалившись друг на друга. Кипятков больно ушиб коленку и заругался, но офицеры не стали делать ему замечание за не предусмотренные уставом слова. Вертолёт же, подумав секунд десять, медленно, со скрипом, накренился и рухнул в пропасть.
– Фу-у! – облегчённо-горестно выдохнул экипаж.
«Однако, вот я и безлошадный!» – закручинился Колумб, ибо павший в бою вертолёт был закреплён за ним, – «Жди теперь неизвестно сколько, пока новую машину пришлют…»
Осмотрелись: овальная площадка была размером десять на восемь метров. Поверхность её была неровная, сплошные острые, как ножи, бугры, кочки и уступы. Ни сесть, ни лечь… Помощь должна была прилететь часов через десять.
– Пошли! – дернул за рукав американца Чжан Ли, – Да быстрее!
– Погоди… – упёрся тот, сильно взволнованный аварией, – Я в туалет сильно хочу!
– Ну, так давай!
– Что, прямо здесь?! Я же в пропасть упаду!
– Слушай, некогда другое место искать! Кидай свой камень – и ходу! Погоня на хвосте! Я их уже слышу!
Маккартни замялся:
– Ты, это… отвернись, хотя бы, а?
Выругавшись, Чжан Ли отвернулся. Через две минуты специфические звуки за его спиной закончились.
– У тебя туалетной бумаги нет ли? А то я свою второпях забыл…
– Нету!
– А как же… подтереться?
– Камушком!!! Камушком, Дуглас!!!
Чжан Ли нервничал. Погоня уже была за поворотом, до слуха даже доносились междометия бойцов!
Американец, наконец, привёл свой зад в порядок и подтянул штаны. Беглецы двинулись по карнизу со всей доступной скоростью, обрушивая позади себя всё, что только можно обрушить. Ну, чтобы погоню задержать. Через час карниз перешёл в узкое ущелье, и двигаться стало легче. А ещё через полчаса…
Тепляев, сильно уставший за три с лишним часа и натёрший левую ногу, тем не менее, упорно хромал вперёд, решив не объявлять привала до поимки негодяев. Зрелище уныло стоящих на скале вертолётчиков и вид валяющегося на дне пропасти искорёженного вертолёта плеснуло бензином на тлеющие угли ярости и разожгло в груди пламя гнева. Хе-Донь попыталась бросить Шпыре верёвку, но так и не добросила. Тепляев ободряюще крикнул:
– Помочь не можем, но вы держитесь!
Бойцы прошли мимо строевым шагом, отдавая честь поворотом головы.
Ещё час… С трудом волоча отяжелевшие ноги, Тепляев вступил с опостылевшего страшного карниза на тропу, ведущую в узкое ущелье. Время близилось к полудню, люто мучила жажда, голод и желание покакать. Одновременно. Внезапно Хе-Донь, шедшая впереди, остановилась и подняла руку. Тепляев и бойцы тоже остановились, тяжело дыша и неразборчиво бормоча незлые тихие слова.
«Засада, что ли?» – подобрался милиционер.
Но Хе-Донь вела себя спокойно. Жестом показала: сам, мол, посмотри!
Тепляев осторожно, одним глазком, заглянул за угол: всего метрах в пятидесяти преследуемые, как ни в чём ни бывало, сидели и лопали консервы прямо из банки. Ножами.
Мелькнула мысль: «Фи, как некультурно!», а вслух Тепляев крикнул:
– Эй! Живо сдавайтесь! Вы окружены!
– А вот это ты видел?
И Чжан Ли показал на… советский пограничный столб, милиционером не замеченный.
Маккартни радостно заржал и тоже показал. Оттопыренный средний палец. Этот иностранный жест был Тепляеву незнаком, но он всё равно обиделся.
«Не, что делать-то? Продолжать преследование за границей СССР?»
Можно, конечно, рискнуть… Но! Если это станет известно начальству, то его не то, что по головке не погладят, а ещё и… Додумывать не стал. К тому же, на суд обязательно припрутся корреспонденты ихних американских и не только американских газет… и дипломаты всякие. Факт задержания американского гражданина на территории иностранного государства мигом объявят произволом и беспределом, и арест придётся признать незаконным. Короче, куда ни кинь – всюду клин! Вздохнув, приказал активизировать рацию.
– Михась, Михась, я Зяма! Ответь! Приём!
Самсонов отозвался моментально, ибо изгрыз все ногти до самых локтей от жуткой нетерпячки:
– Здесь Михась! Слушаю тебя, Зяма! Что, взяли гадов? Приём!
– Я Зяма. Нет, не взяли, но я их вижу. Они за пределами границы СССР сидят, – сообщил Тепляев тусклым голосом, – А вертолёт разбился. Но экипаж уцелел. Снять их со скалы даже Хе-Донь не смогла. Приём.
– Зяма, я Михась! Хватай их! В смысле, шпионов! Под мою ответственность! Потом отпишемся! Приём!
– Я Зяма. Не могу, мне же по шапке дадут, и арест признают незаконным. Скандал большой будет. Приём.
– Зяма! Тогда, застрели этих «пи-ип»! *
*вонючих, испачканных калом лиц нетрадиционной ориентации – перевод Автора
От возбуждения Самсонов даже нарушил процедуру радиоконтакта – не сказал «приём».
– Я Зяма. Да, кто ж стрелять-то будет? Через границу-то? Бойцы все грамотные, под трибунал идти не захотят… Придётся возвращаться. Приём.
Вопль скорби, вырвавшийся из глотки Самсонова, едва не оглушил начальника РОВД Хорога.
– Я Зяма. Понял тебя, Михась. Конец связи.
На всякий случай сфотографировав символ государственной границы и беглецов, сидящих за пределами СССР, Тепляев угрюмо дал команду возвращаться. Отдыхать на виду у шпиона и предателя Родины не хотелось.
Самсонов, вне себя от горя, принялся составлять рапорт полковнику Бабкину. Вот, что у него получилось:
«михась таджику тчк шпионам удалось перейти границу СССР тчк несмотря мой приказ тепляев отказался произвести арест или застрелить негодяев мотивируя незаконностью тчк шпионы застрелили винтовки вертолёт зпт он потерпел аварию зпт экипаж уцелел зпт но снять их со скалы не смогла даже бородатая девушка хе дефис донь тчк подпись михась»
Прочитав сей текст, Бабкин ударил кулаком по столу.
«Блин! Улизнули, сыновья самки собаки! Да ещё и вертолёт застрелили! Что делать-то теперя?»
С поникшей головой пошёл к шефу, в приёмной вздрогнув при виде Дусиной железнозубой улыбки.
– Вот, товарищ генерал-лейтенант, удрал за границу и шпион, и его пособник.
Хольев думал недолго, потому, что обладал недюжинным умом и сообразительностью, а также способностью мыслить нестандартно.
– Куда, говоришь, они ушли? В Китай или в Афганистан?
– В Афганистан…
Генерал закурил, чтобы сосредоточиться, и через несколько секунд озвучил решение:
– Срочно судить обоих заочно за шпионаж! Это – раз. Потребовать у Тарраки их экстади… экструдикции… ну, выдачи, в общем. Это – два!
Бабкин восхитился простотой и мудростью решения. Хольев, довольный собой, откинулся на спинку кресла.
– Иди, организуй всё. Вопросы есть?
– Так точно, есть! Что за Тарраки такие?
Генерал захохотал. Полковник обидчиво поджал губы: по делу же спросил! Отсмеявшись, Хольев объяснил:
– Тарраки – это президент ихний, афганистанский.
– Понял, товарищ генерал-лейтенант! Разрешите идти? – посветлел лицом Бабкин.
– Свободен!
Когда Хилмс вошёл тем утром в Овальный Кабинет, там уже сидел Саймон Раскинзон, госсекретарь.
– Что, Ричард Макгарра, есть новости? – всколыхнулся президент.
– Есть! Вот, читайте!
Цереушник шлёпнул на стол перевод перехваченной радиограммы. Джонстон и Раскинзон устремились к ней так резво, что столкнулись головами, издав бильярдный стук.
– Родными будем… – пробормотал президент, потирая шишку.
– Я тебя умоляю! Зачем мне родственник-гой? – огрызнулся госсекретарь.
Хилмс хихикнул.
Прочитав и перечитав радиограмму, Джонстон погрустнел и вздохнул.
– Плакали мои денежки…
– Ага, с вас сотняга, мистер президент, сэр! – широко улыбнулся Хилмс.
Сэр президент снова вздохнул, на этот раз ещё горше, и открыл ящик стола:
– Ничего, если никелями?
Хилмс слегка опешил:
– Что, сотню баксов – никелями*?
*никель – пятицентовая монета – американский уличный жаргон
– Ага. Я их с самого начала своего президентства собираю. Когда пиццу приносят, она три девяносто пять сто́ит, я сдачу с четырёх долларов в копилку и кладу.
– Ладно, давай, хоть, никелями… Погоди, Линден! Что за пиццу ты такую дешёвую заказываешь? Я дешевле, чем по четыре девяносто пять не встречал!
– Пицца пепперонья. Она, вообще-то, тоже четыре девяносто пять стоит, но мне, как президенту страны, хозяин пиццерии скидку делает. Целый доллар!
– Хорошо устроился! – с завистью воскликнул Хилмс.
– А то!
Отсчитать две тысячи монеток заняло изрядное количество времени.
– К делу, джентльмены! – нетерпеливо постучал обручальным кольцом по стакану госсекретарь, – Что за бородатая девушка упоминается в радиограмме?
– О, ты же ничего ещё не знаешь, Саймон! – хором воскликнули цереушник и президент, и наперебой принялись рассказывать о городе, населённом причудливым народом с бородатыми женщинами и девушками.
Раскинзон впечатлился до крайности!
Не успел Самсонов отправить радиограмму, как издалека послышался стрекот моторов. Взглянув на небо, увидел транспортные самолёты Ан12. Целых шесть! Выхватив ракетницу, майор, ещё не знавший, что он уже полковник, выждал ещё минуту и выстрелил в небо.
