Городин встал, отошел в сторону, всё ещё переживая нелепость случившегося, нервно вздохнул. Вахмистр штабной команды сразу к полковнику:
– Как хоронить – то будем? Господи, Боже мой! И земля рядом, но ни ему, ни нам, туда уже нельзя.
Городин молчал… Ответил, немного подумав:
– Книги про море читал? – спросил он вахмистра.
– Так точно, читал.
– Ну, тогда возьмите у матросов брезент, зашейте в него ротмистра, и сам знаешь, как это делается, – нахмурясь, распорядился полковник.
Пароход «Моряк» от беды подальше стал отходить в открытое море.
Казаки с трудом нашли старый брезент. Зашили в него тело, и, приладив доску с противоположной стороны от берега, позвали Городина.
Городин подошел, внимательно посмотрел на длинный куль, дал команду, чтобы три казака взяли карабины на изготовку. Край широкой доски стали поднимать и брезентовый куль, цепляясь за плохо оструганные доски, тяжело заскользил вниз.
Прозвучали три залпа. С берега, словно отозвавшись, зататакал пулемет красных. Но расстояние от берега было уже настолько велико, что только одна случайная залетная пуля дзвинькнула о мачту и улетела дальше в море, никому не причинив вреда.
* * *
Первые дни ноября 1920 года стали последними днями пребывания казаков Донского гундоровского георгиевского полка на российской земле. Казачий полк гундоровцев трижды за гражданскую войну откатывался в глубь страны от линии фронта. Первый раз, в рождественские дни восемнадцатого года, почти от Воронежа и до речки Глубокой в юрте соседней станицы Каменской, где и стали на Северском Донце в оборону до лета девятнадцатого. Второй раз – от донской переправы возле селения Коротояк, той же Воронежской губернии, и – через решительное сражение под станицей Ольгинской до самого Новороссийска. Затем, по морю – в Крым. И вот теперь, в третий раз, от Мариуполя и полей Северной Таврии, до Керчи.
За один тяжелый и мучительный переход до керченского порта гундоровцы остановились на привал в небольшом крымском селении. Сразу к колодцу: напоить коней и самим напиться. У колодца на длинном бревне торжественно, будто выполняя роль стража, сидел старый дед. И вид был у него такой, словно сошло на землю изображение со штандарта гундоровского полка. Ни дать, ни взять, лик Спасителя. Удлиненное благообразное лицо. С редкими прядями борода, доходящая почти до прозрачно-голубых полукружий под глазами, и удивительно глубокие, по-молодому синие глаза, устремленные вдаль, туда, где уже заканчивались степные крымские просторы, и начиналось море.
Он сидел на старом, с годами растрескавшемся широком бревне с прямой спиной и ровно поставленными худыми босыми ногами. На коленях старик держал молитвенник с темно-коричневой обложкой, сделанной из толстой кожи от затерханных боковин старого седла. На казаков сотни Антона Швечикова он смотрел долго и пристально, словно хотел запомнить каждого из них.
– Эх, казачки, соколики, уходите, стало быть?
– Уходим дед, уходим. Тебе то, что с этого! Бояться вроде тебе нечего, – кивнул сотенный командир на его покосившийся домик.
Дед приподнялся с бревна, рукой, в которой он зажал молитвенник, обвел казаков сотни, словно снимая какое-то наваждение:
– Хотите, я скажу вам, что с вами будет дальше?
Гундоровцы обступили его.
– Хотим дед, хотим. И к тому же, чтоб ты сейчас не сказал, спросу с тебя все равно не будет. Давай говори, не томи душу…
Дед сделал паузу, дал всем замолчать и стал в растяжку, медленно, как на молитве говорить:
– Не останетесь сейчас вы здесь. Красные вас превосходят, превосходят во много крат. Но они вам дадут уйти. Вы все спокойно сядете на пароходы. Но путь для вас спокойным не будет. Многие из вас с жизнью станут на кораблях прощаться и жалеть, что на суше не остались. Поедете вы сначала на туретчину, к прежним заклятым врагам вашим. Потом ваш путь проляжет на неведомый вам раньше остров в синем море. Там вы тоже всего натерпитесь. Ни море, ни остров вас радовать не будут. И только потом привезут вас на славянские земли. У славян жить будете.
Оживившиеся было казаки примолкли, притихли, переваривая услышанное. Помявшись, один из них выступил вперед:
– А тут дед, что будет в России, в Крыму, когда мы уйдем?
– Ну, а тут так будет… Много, много крови прольется, и много погибнет народу, и будут вам завидовать и называть вас счастливыми те, кто останется здесь. Но и из вас большое число возвращаться домой от тоски будут, и не будет им здесь счастья. Много из них погибнет, даже до родных домов не добравшись. Вы же немало будете скитаться по чужим землям, и вернетесь с радостью все в Россию при царе Михаиле. Так что ждите восшествия на престол царя с таким именем.
Со стороны казалось, что старик выжил из ума и мелет, что ему в голову взбредёт. Казаки, сгрудившись возле странноватого деда прорицателя, все пытались у него выпытать поподробнее, что их ждет дальше, и каждый пытал о своем.
– Скажи-ка нам дед, а что на Дону без нас будет?
– Без вас говорите? Без вас семьи сильно страдать будут. Некоторые из них отрекаться станут от вас пока вы на чужбине горе мыкать будете… Дети будут такие, которые всенародно проклятия на вас насылать будут, чтоб новым властям понравиться. Принадлежностью к казачьему роду племени многие перестанут гордиться. А кто старое станет вспоминать, да по станицам и хуторам о нем рассказывать того, сильно преследовать станут. А еще новые власти сгонют всех в большие гурты, чтоб работали не на себя, а на них. А кто будет отказываться, того в дальние края отправлять с Дону будут. В те края, где солнце и не садится, и не встает, а вовсе никогда не показывается.
Еще один казак подошел поближе к колоде, на которой сидел дед.
– Раз так все ты складно говоришь, то поведай нам: а что будет с новыми властями, которые нас из страны изгоняют?
– Власти эти укореняться будут. Но большеголовый и картавый умрет быстро и в страшных муках. А сухорукий, кавказских кровей, долго-долго народ тиранить будет. К казачеству с особой ненавистью относиться. Вас в страну заманивать и по одному расправляться. Так что бойтесь людей в белых одеждах а также тех кто в черных одеяниях ходить будет. От них вы можете смерть принять. Но в уныние не впадайте, поскольку это тяжкий грех. Дайте я вас всех обниму. Вас и путь дорогу вашу перекрещу.
С этими словами дед встал с колоды и по одному стал обнимать и крестить обступивших его казаков.
Однако, тут же прозвучала команда на поход, и конная колонна снова устало вытянулась в сторону Керчи.
Как и пообещал этот какой-то полусвятой, полусумасшедший по виду дед, красные из Крыма казачьи и другие части всё-таки выпускали.
Их войска, невидимые за холмами, напоминали жирного кота, который загнал мышь в угол станичного амбара и зная, что ей некуда деваться, а сытость от ранее съеденных мышей даёт о себе знать, начинает играть с мышью и даже отпускать её достаточно далеко. Но потом, в два прыжка настигает бедняжку, загоняет снова в угол для верности и продолжает вести с ней смертельные игры.
Для казаков Донского гундоровского георгиевского полка игры в кошки мышки с красными закончились. Тремя колоннами гундоровцы входили в Керчь. Одна часть полка перед этим принимала участие в рассеивании окончательно обнаглевших зеленых, вторая – стояла в аръергарде последним заслоном на равнинной части Крымского полуострова, а третья, самая многочисленная – подошла к окраине Керчи с обозом и даже с небольшим гуртом истомленного переходами скота.
* * *
С восходом солнца 2 ноября 1920 года многие улицы Керчи заполнились вооруженными всадниками. Оружие и снаряжение было у них казачьим, а обмундирование английским: длиннополые серые шинели и френчи зеленоватого сукна с большими нагрудными карманами. Красные полоски лампас, наскоро пришитые и растрепанные в дороге, говорили о принадлежности всадников к казачьим частям.
Почти у всех казаков сзади седел виднелись черные кожаные и бывшие когда-то белыми, полотняные переметные сумы. Наполненные разным добром, они словно притягивали чужие взгляды и заставляли почти всех казаков, охраняя свое походное добро, постоянно оглядываться по сторонам. Всадники колоннами входили в город, останавливались по команде сотенных и взводных командиров и спешивались с лошадей. Не было среди них ни шумных разговоров, ни смеха, ни бесшабашной разудалой матерной ругани, что всегда сопровождает прибытие войсковой колонны и остановку после марша.
Казаки с тревогой посматривали в сторону моря, сосредоточенно о чем-то своем раздумывали и ждали приказа.
– Снова море, – с тревогой бросил есаул Антон Швечиков своему неразлучному другу сотнику Сергею Новоайдарскову, спрыгивая с коня и радуясь выдавшемуся хотя бы небольшому отдыху от седла и дороги.
Тот, также умаявшийся от похода, охотно отозвался:
– В Новороссийске в марте этого года мы его уже видели. Тогда оно нас не обрадовало, да и сейчас тоже. Но тогда, Антоха, мы с Кубани в Крым эвакуировались, правда, без тебя, ты тогда по кубанским плавням шарахался. Куда, интересно, сейчас отправят? Говорят, на Туретчину, черт ее побери…
* * *
Командование выставило на припортовых улицах пикеты и потребовало, чтобы войска двигались налегке, взяв с собою только самое необходимое и, разумеется, в первую очередь – оружие. А что для казака необходимое, если впереди неведомая дорога, да еще не по суше, а по морю?
Два казака гундоровского полка Зендиков Никифор и Плешаков Игнат навесили на себя столько переметных сум, чувалов и оклунков, что не каждая лошадь на себе такую ношу вынесет. Вахмистр их сотни насмешливо спросил:
– А вы, казачки, случаем не из цыганских родственничков будете?
– А то, как же! Цыгане мы и есть, – многозначительно, с напускной веселостью отозвался стоявший рядом немолодой и хозяйственный казак Зендиков. – За два года полстраны объездили, а если что и нажили, так это по два ранения, а к ним то, что сейчас на себя навесили.
– Ну, несите, несите, – махнул рукой не менее хозяйственный вахмистр, – а если что-то и бросите, так свое же, ругать сейчас некому. Но оружие, слышите, – не бросайте.
Керчь, окруженная невысокими горами, скорее холмами, не радовала привычных к степным просторам казачьих глаз. Грязные, давно не убиравшиеся улицы, кривые переулки с облупившимися и не беленными домишками были забитые разномастным людом. Были здесь чиновники, в пальто полувоенного покроя, с женами, стерегущими и пересчитывающими запыленные чемоданы, которые так и норовила украсть керченская беспризорная шантрапа. Крутились какие-то темные личности в котелках и с тросточками, которыми они как бы невзначай прощупывали, будто споткнувшись, узлы и баулы. Жители небольших двориков оценивающими взглядами всматривались в чемоданы и кофры беженцев и про себя постоянно прикидывали, удастся ли чем-либо поживиться в этой всеобщей суматохе.
Два брата Уляшкиных отказались отдавать своих строевых коней незнакомому коноводу. Да и не отдавать вовсе в надежные руки, а просто привязать за повод к любой придорожной акации.
– Давай к порту поближе проберемся, может там какой-нибудь конский транспорт и найдем. Не может быть, чтобы всех коней побросали. Ладно, простым казакам дана команда налегке в порт идти, а как начальники без своих коней?
– Ты что начальник, что ли? Дальше подхорунжего не выбился.
Старший брат Федор получил свое первое офицерское звание подхорунжего за боевые отличия и очень им дорожил, также как и всем, что было связано с воинской службой.
– Начальник, не начальник, а строевой конь мне родней родного, можно сказать, как и ты, – осадил он своего младшего брата Андрея.
И Уляшкины проходными дворами и кривыми переулками стали пробираться в порт. Чем ближе к нему, тем больше и плотнее, многолюднее толпы разгоряченных людей. По пристани, распугивая и сбивая в воду вовремя не увернувшихся казаков, метались испуганные брошенные кони с развевающимися поводьями.
– Ну, и где твой конский транспорт?
Лучшим ответом на этот вопрос была открывшаяся картина порта, в котором вовсю шла эвакуация войск.
Грузились они сначала беспорядочно, кто как мог и у кого как получалось. Швырялись чувалы и оклунки через борта, перебрасываемыми веревками втаскивались скудные казачьи пожитки. Со стороны могло показаться, что идет не посадка воинских частей на корабли, а штурм осажденной и отчаянно сопротивляющейся врагу крепости. Командиры метались по пристани, кричали и призывали всех к порядку, но их никто не слушал. На всех накатывало отчаяние, злоба, страх.
Морского транспорта, как и в других портах, также на всех желающих явно не хватало. Настоящая паника еще не началась, но в воздухе носился её запашок, заставляя совершать людей ранее не совершаемое. И чем дольше грузились корабли, тем больше собиралось на причалах эвакуируемых, желающих на них попасть.
Словно решившись на что-то ужасное, тяжело вздохнув, Федор растерянно поозирался по сторонам, явно сгоняя не вдруг застлавшие глаза скупые слезы:
– Тогда будем прощаться, – бросил он младшему брату тоном, не допускающим возражений.
Он сказал это с таким тяжелым чувством, как будто стоял у гроба на хуторском кладбище и звал собравшихся на последнее прощание с усопшим. Кони инстинктивно почувствовали предстоящую разлуку и всхрапывая, стали бить копытами о каменную мостовую, кивать гривами, словно не желали верить в немыслимое для них расставание. Заглядывали умоляюще в глаза своим хозяевам, как бы спрашивая:
«Мы-то в чем провинились? Мы верно служили!». Зафыркали: «Да как же мы без хозяев?»
А тем было тоже не легче.
– Нельзя, дружок мой верный. Нельзя. Не в чистом поле, а у самого синего моря вас оставляем. Командиры сказали – для людей мест не хватает, а для коней и подавно.
Федор Уляшкин, прощался со своим вороным со слезами на глазах. Он даже поцеловал его морду, и, сняв седло с коня, пошел не оборачиваясь к пристани. Конь, было, привычно потянулся за ним, но его удержал повод, и он растерянно долго смотрел Федору вслед, как бы все еще не веря в происходящее.
* * *
На пристани и припортовых улицах стоял сильный, одуряющий прохожих винный запах. Он как бы сопровождал и поощрял начавшуюся в городе панику и принимавший угрожающие размеры грабёж. Патрули сначала старательно разгоняли свистками желающих поживиться чужим добром, затем стали стрелять в воздух, но и на эти выстрелы уже никто не обращал внимание. Грабёж не прекратился даже тогда, когда патруль стал стрелять в обнаглевшую толпу, бесстрашно растаскивающую городские мануфактурные склады. Из склада мануфактуры угрожающе торчали ноги в пыльных сапогах. Туловище было забросано старой рогожей от упаковки той самой мануфактуры, которая не досталась обладателю пыльных сапог.
Есаул Антон Швечиков получил от командира гундоровского полка полковника Усачева Александра Николаевича совсем не боевую задачу: отконвоировать красных пленных на бахчевую пристань и покормить их, а затем ждать распоряжения на погрузку. Чем их кормить, где что взять при этом, ему никто, ничего не сказал.
– Пошли искать, может в комендатуре чего выпишут, – размышляя на тему где и когда они будут грузиться на пароход, потащил он за собой верного Новоайдарскова.
Комендатура была занята, говоря военным языком, пресечением грабежа и обеспечением посадки собравшихся на пристани с чудовищной быстротой казачьих полков и частей иных родов войск.
Раздосадованный неудачей Антон вышел из комендатуры, в которой никому совсем не было дела до красных пленных.
– Ну что? – спросил догнавший приятеля по дороге Сергей Новойдарсков.
– Комендант ответил уклончиво…
– Это как же? – не понял Сергей.
– Да послал меня за три моря.
– А-а-а, – понятливо протянул Новойдарсков, – так мы ж всего за одно море собрались?
– Вот он и сказал, что у него сейчас совсем другие, морские, заботы, и чтобы мы всё искали сами. Может, говорит, кто-то поделится.
– А если нет? Нашел, дураков, делиться-то!
– Тогда сами возьмем, что, впервой что ли?
Антон зло сплюнул себе под ноги, и они пошли искать себе и пленным пропитание хотя бы до начала погрузки. Сперва они забрели в винный подвал, тут же, рядом с комендатурой.
– Что там?
– Мускат, по духу крымский.
– А то, какой еще? Приедем в станицу, расскажем всем как по колено в мускате крымском стояли.
– Ну-ка, хлебни, духмяный-то какой!
– Да уж, хлебнул.
Причмокивая губами, покрякивая от удовольствия, выпили из цибарки, на всякий случай прихваченной из обоза.
– Вина, хоть коней пои…
– Да-а-а, только кони не с нами.
– Давай подконвойным дадим, всё ж люди, хоть и красные.
Швечиков с Новоайдарсковым совсем случайно и неожиданно быстро для себя раздобыли хлеба у какого-то растерянного интенданта, и потащились груженные добытым продовольствием к дальнему углу бахчевой пристани, где их дожидались казаки сотни и кучка оборванных и полураздетых подконвойных красных пленных.
Старшим у пленных был седой, с вислыми усами, похожий на сельского кузнеца, бывший красноармеец. Он как мог успокаивал бедолаг, которые переживали о своей дальнейшей участи. Он и сам понимал, что при таком столпотворении в порту с ними могут возиться до первой стенки, благо их здесь не перечесть. Поэтому, пленные обнадеживающе обрадовались, когда увидели, что им несут на старом одеяле хлеб, да еще стали разливать кому в кружки, а кому и просто в ладони красное вино.
И казаки, и пленные насытились, разомлели. Шашки конвоиров были вложены в ножны, а винтовки составлены в козлы, правда, на почтительном удалении от группы пленных. Когда согрелись вином, потянуло на откровенные и рассудительные разговоры. Особой злобы ни с той, ни с другой стороны уже не чувствовалось. От вынужденного скучного ожидания и безделья сначала перебрехивались ничего не значащими фразами. Затем, как и водится, разговор пошел посерьезнее и покрупнее…
Один из пленных красноармейцев примиряюще рассуждает:
– Вот если б вы казаки свои, казачьи, порядки стали уставлять по российским волостям и уездам, то мы б за вами пошли… Ей Богу, пошли бы. У вас ведь много хорошего! И земля, чтоб по справедливости была поделена, и начальство промеж себя выбирать, да чтоб воли, как говорится, поболе. А так как, эти… – поморщившись, он осуждающим кивком показал в сторону пристроившихся невдалеке добровольцев – марковцев и дроздовцев.
Затем продолжил:
– Они ж за собой помещиков и колонистов приволокли, а те за шомпола и по дворам все стаскивать обратно в свои усадьбы. А тех, кто не отдавал растащенное добровольно, того, сами знаете, как оно было по законам военного времени…
Новоайдарсков, пристукивая себя по колену нагайкой, обдумав услышанное, беззлобно пробасил:
– У вас у всех еще будет возможность узнать до конца все нутро этих социалистов. Жену-то свою на всю жизнь после первой брачной ночи не узнаешь, так и с ними. Обещают много, но обещаниями мы все дюже перекормленные.
В спор вступил упрямо молчавший до сих пор седой красноармеец:
– А как же пословица: «Стерпится – слюбится?»
– Не то, что любить, терпеть невозможно! Даст Бог, продержимся… Появятся у нас силы и не бросят нас французы. Тогда может не только к вам в Таврию, но и на свой Дон вернемся. Мы тогда пра-а-а-вильно все дело поведем, и так поведем, чтоб было без повторов ошибок. Нам бы только продержаться…
– И что, сразу же за шомпола, за винтовки и… пли?!
– Но-но, ты, давай, не агитируй. За агитацию в боевых порядках знаешь, что бывает. Особливо с пленными.
– Какие у вас боевые порядки? Эти, что ли? – седой красноармеец кивнул головой на забитую толпой соседнюю пристань, где шла погрузка на баржу.
Обвешанная гроздьями людей, она никак не могла отчалить. Каждый норовил хоть как-то вползти ужом, протиснуться на палубу, в трюм, сидя, стоя. Как угодно и куда угодно, лишь бы уплыть…
Крики, яростная ругань, вопли и стоны придавленных разъяренной толпой слились и перемешались в один сплошной ураган из человеческих страстей: от безысходного горя и страха, и до бурной радости от того, что удалось попасть на корабль. Когда же сдерживавший безжалостный напор толпы взвод дроздовцев был вплотную приперт к краю пристани, у молодого командовавшего этим взводом поручика, не выдержали нервы.
– Штыки к бою!
И дроздовцы, примкнув штыки к винтовкам, наставили их на напирающую толпу. Казаки сотни Швечикова, тоже на всякий случай взяли шашки наголо, а винтовки наизготовку. Баржа медленно переваливаясь то на левый, то на правый бок, отошла от причала.
* * *
Серые шинельные ленты из людей ползли и ползли к кораблям мимо бивака гундоровцев на бахчевой пристани. Сотню Антона Швечикова никак не отправляли для погрузки на старую, растрепанную и мигом распухавшую от пассажиров баржу, которая сновала между портом и пароходом «Екатеринодар» И казаки, и пленные красноармейцы стали волноваться.
Молодой казачок Миша Дергачев залез на крышу соседнего здания и стал оттуда докладывать Антону Швечикову обстановку:
– Грузятся все. Кораблей десятка два. Одни далече стоят, а другие у причала.
В это время действительно шла погрузка Донского корпуса на пароходы «Екатеринодар», «Россия», «Поти», «Самара», «Мечта» и «Феникс».
Толпой беженцев штурмовались и небольшие корабли, стоявшие у причальных стенок. Проклиналась судьба… Проклинались красные… Страх остаться в Крыму и попасть в немилость победителям, пересиливал страх погибнуть в открытом море на суденышках, на которых если и можно было куда то дойти, так это до ближайшего Таманского берега. Некоторые из этих корабликов даже не имели названий, а только номера. Одна из таких посудин, переполненная людьми, накренилась в сторону берега, и чтобы спасти ее от перегруза капитан дал команду:
– Руби концы!
Толпа охнула. Старый священник Отец Евлампий, притиснутый толпой к борту проговорил:
– Словно пуповину отсекают. Слава Богу! Отчалили. Слава Богу! Не остались…
* * *
Не остались на берегу и казаки швечиковской сотни. Изрядно переволновавшись, они наконец снялись с пристани и оказались на пароходе «Екатеринодар». Вконец измученные погрузкой, стали устраиваться и обживаться в дальний путь.
Прилаживая под голову переметную суму, Антон заметил тощего воробья, пытавшегося забиться под железный карниз над иллюминаторами парохода. Воробей также как и люди отчаянно штурмовал занятую другим воробьиным семейством застреху. Бился с хозяином застрехи, воробьем, своими легкими крылышками, выставляя вперед лапки с коготками.
– Ну ладно, нас прогнали и мы куда-то на этом корабле поплывем, а ты воробышек, чем перед новыми властями провинился? Вроде бы даже твои дальние родственники, жиды, власть теперь в стране держат, а ты все туда же, на чужбинку.
Антон удобно пристроился на бок, и толкнув Новоайдарскова добавил:
– Может там овёс для него будет получше, и клевать там чего больше? Но сдается мне, что вряд ли. Оставайся пока не поздно…
И они с Сергеем стали прогонять воробья, но тот упорно возвращался и возвращался.
– Пущай плывёть, божья тварь, – увидев настойчивость строптивой птицы, сказал давний друг Антона, – всё ж веселей будет на этой железной байде.
* * *
Погрузка войск заканчивалась. Суда вышли на рейд и стали на якоря. Черный дым, пароходы угольного цвета, ставшие носом в открытое море, всё это напоминало траурную похоронную процессию с огромным количеством участников в ней. По кораблям уже мгновенно разнеслось, что караваном они идут Турцию, в Константинополь. В легкой туманной дымке с правого борта судов как на ладони был виден живописный крымский берег. Все смотрели на исчезающий в их жизни, тающий на глазах город и уменьшающиеся вдали изгибы покидаемого родного берега! Крестились, шептали «Отче наш». Вопрошая при этом: «За какие наши грехи тяжкие столь суровая плата?»
А после молитвы добавляли: «Прощай, Родина! Прощай, Россия! Больно, невыносимо больно…!»
Молодой казак Дергачев, любивший всё разведывать, поднялся к самой дымовой трубе парохода «Екатеринодар», и, вернувшись оттуда доложил Антону Швечикову, что рядом стоит целый плавучий городок в двадцать пять кораблей.
Один катерок быстро сновал между ними. Он словно жеребенок в конном табуне бегал между кобылами – матками и искал свою кормилицу. Некоторые корабли напоминали старых и больных людей. Отхаркивали воду из сливных труб чуть выше ватерлинии. Кашляли черным дымом, натужно сдвигались с места как больные со своих кроватей. Заклепки этих кораблей того и гляди могли при качке высыпаться из их изношенных тел и разлететься по палубе, как шрапнель по полю боя. Эти старые и слабые суда старались не перегружать, а нагружали сверх всякой меры и разума пароходы получше. Это привело к тому что на «Екатеринодаре», где находился Донской гундоровский полк скопилось более пяти тысяч человек.
Когда с «Екатеринодара» и с других кораблей, ввиду большого перегруза, стали сбрасывать войсковое имущество и ссаживать пленных, возмущенные командиры полков обратились с жалобой на произвол к своему начальнику дивизии генералу Гусельщикову.
Гусельщиков, хладнокровно выслушал в другое бы время крайне разумные и обоснованные претензии. Пожал плечами и уклонился от прямого ответа:
– Сотней командовал, полком командовал, дивизией командовал, корпусом и то командовал, а вот кораблем – никогда. В морском деле – не знаток, и я не знаю, как поведет себя перегруженный корабль, не знаю, что с ним будет в открытом море. А пока – часть казачьих полков на берегу и нам нужно погрузить казаков. Если мы сейчас не послушаем капитанов – наши люди останутся на незавидную участь.
К ненужному имуществу сразу же отнесли ящики, вокруг которых все время бегал и суетился начальник противогазовой службы дивизии полковник Данилов.
– А если газовая атака, что тогда? – кричал, становясь бурым от гнева Данилов.
Комендант парохода хрипел ему уже давно сорванным при посадке голосом:
– Какая газовая атака? Не будет пока ни газовых, ни простых атак! Надо, чтобы мы как котята в ведре утопли? Всё лишнее сбросить за борт!
За борт полетели почти все ящики начхима, и только три ящика с блестящими запорами он категорически не дал сбросить.
– Не дам… – неестественно спокойным голосом заявил Данилов, усевшись на самый большой из них, – это особо секретное военное имущество. Оно поможет нам снова в Россию вернуться.
– Ну, если особо секретное, да и к тому же предназначено для нашего возвращения, то пусть остается, – тоже почему-то стихнув, согласился комендант и отправился руководить сбрасыванием ящиков со снарядами с кормы парохода.
Начальник, оказавшейся на всем протяжении гражданской войны ненужной службы, успокоившись, постелил на оставленном ящике свой полушубок и сел за писанину – составлять акт об уничтожении вверенного ему военного имущества.
* * *
Капитан парохода «Феникс», стоявшего ближе всех к берегу, неожиданно получил приказ вернуться в порт, где должен был выгрузить разное имущество и высадить на берег пленных красноармейцев. Когда вереница пленных стала сходить на берег, вслед им с корабля понеслись свист, насмешки и улюлюкание. Отец Евлампий, облокотившийся на поручни, сердито пророкотал:
– Что вы им кричите, православные? Это ж, вы, от бессилия. Вы себе свистите! Победители-то они, а не мы. Это они остаются со своими, в России, а мы – уезжаем.
И, вздохнув, добавил:
– Да к тому же неизвестно куда.
– Всё известно! Едем в гости к французскому президенту и на постой к английскому королю. Вот такой расклад…
– Расклад-то расклад, да кто ему рад!
Один из пленных красноармейцев сходить отказался. Его вызвали к коменданту корабля, и он объяснил, что после боя, когда его взяли в плен, он указал на комиссара, и возврата ему теперь нет.
– Хорошо, оставайтесь, – и комендант обратился к пленным:
– Кто еще по каким-либо причинам не может сходить на берег?
Из кучки пленных вышло трое, явно полубандитского вида, расхристанных и одетых кто во что горазд.
– Эти от зеленых перебежали, – подсказывает, стоящий рядом с комендантом офицер. – Думаю, что им вообще теперь некуда деваться. На всех трех сторонах насолили.
Комендант тихо дает своему помощнику команду:
– Всех четверых под особый надзор! А так, была б моя воля, я б по-другому места освободил…
У «Феникса» довольно скоро начались неполадки с машиной, и к тому же показалась течь. Матросы на пароходе, подгоняемые боцманом, забегали, засуетились. Сойдя на берег, механик сразу же побежал к коменданту порта, прихватив с собой двух матросов из машинного отделения, и пять казаков для охраны. Те сходить не хотели, а вдруг не возьмут на пароход снова. Матросы из пароходной команды их успокаивали:
– Да возьмем, возьмем, а вас – в первую очередь! Без механика куда же? Он знает, что и где взять для ремонта. Куда же без него? Да без него никто с места не сдвинется!
– Правильно, без механика вы никуда, а без нас и обойтись сможете, – и казак показал на серое шинельное море на пристанях.
Только на следующее утро, «Феникс» после небольшого ремонта, тяжело загребая винтами совсем не прозрачную черную воду, дав пронзительный прощальный гудок, вновь отвалил от гудевшей на все лады пристани.
В покинутом порту горели костры из казачьих седел. Увидев это безобразие, помощник гундоровского станичного атамана Лунченков Фотий Петрович возмутился, расстроился:
– Ох, как же преобразилось казачество! Побросали лошадей, повозки, свое имущество в бою добытое, а теперь еще и седла жгут в кострах. Седла, понимаешь! Седла! Они ж за кровные копейки покупались!
Ему поддакивал, кивая седой, давно нечесаной головой, неопрятного вида дедок Григорий Иванович, тоже гундоровец, всегда старавшийся находиться рядом с помощником атамана:
– Что седла, что имущество? Страна горит, все начинает прахом проходить!
Глава 8
Начальника Третьей Донской казачьей дивизии армии Врангеля Гусельщикова Андриана Константиновича донская пресса времен гражданской войны окрестила «стопобедным генералом».
Для того, чтобы прибавить ему авторитета и казачьей любви, использовали и другой эпитет: «истинно народный генерал».
Сам он из скромности не соглашался с подобным возвеличиванием. На заседании Донского войскового Круга в Новочеркасске так и заявил, что, дескать, часто о нём говорят и пишут гораздо лучше, чем он сам о себе думает.
Родился Андриан Константинович на исходе лета 1872 года в небольшом казачьем курене в хуторе Станичном Гундоровской станицы. Прямо у ограды его подворья протекала быстрая степная речушка Большая Каменка. На самом деле, она только по названию на карте была большой, а так, в каждодневной жизни – неутомимая кормилица, чуть больше ручья, несла хуторянам влагу, давала рыбу и раков, и даже вращала мельничные жернова.
В детстве маленького Андриана чуть не поглотили весенние воды коварной и петляющей Каменки. От мостков оторвало старую байду, в которой он сидел и наблюдал за разливом реки. Байду ударило об упавший в речку тополь и перевернуло. Целый час маленький казачок просидел на днище байды и кричал слабым мальчишеским голосом, чтобы его спасли. Ему повезло и в предвечерний час, прибежавшие соседи вытащили почти окоченевшего мальчишку из холодной весенней воды. С тех пор, глубоко в душе Андриана был постоянный, непроходящий страх перед водой, а уж перед морской – тем более.
* * *
Довольно поздно, в двадцать один год, он попал на службу по наряду в Десятый Донской казачий полк в польский городок Замостье. Вернувшись через три года после службы в родной хутор, и пробыв в родных краях еще столько же, он снова отправился на военную службу, и уже в двадцать семь лет, когда ровесники погоны сотников примеряли, Андриан только поступил в Новочеркасское казачье юнкерское училище. Так, будучи уже тридцатилетним, он стал хорунжим, юным которого назвать язык никак не поворачивался.
Военная карьера казачьего офицера Гусельщикова была неспешной, как путь тяжело груженого воза, поднимающегося на крутую гору над хутором Станичным. Совсем не так, как у некоторых его сослуживцев, чья военная карьера, напротив, неслась как беговая коляска на Ростовском ипподроме.
В 1914 году Андриан Константинович вступил в войну в чине подъесаула. Воевал в 52 полку, знаменитом и именитом полку резерва гвардейских полков. Но каких-то особых подвигов не совершал, и о нем, как о других гундоровцах в газетах не писали. С войны вернулся войсковым старшиной, и это – в сорок пять полных лет.
И вдруг, закружил вихрь гражданской войны. Прямо в станице в марте 1918 года вспыхнуло восстание гундоровских казаков, и он стал одним из его руководителей. Сформировал гундоровский полк. Больше пяти тысяч казаков поставил в строй. А ведь та стихийная мобилизация проходила после трёх лет тяжелейшей войны!
Затем, в мае 1918 года – бои на Батайском фронте, соединение с добровольцами, война за донские грани в Воронежской губернии осенью и зимой того же восемнадцатого года. Дальше: и тяжелые бои, и совсем нелегкие победы. Были, конечно, и жестокие поражения, но донские газеты того времени предпочитали об этом помалкивать.
В чинах Гусельщиков продвинулся от войскового старшины до генерал-лейтенанта, а в командном положении – от командира отряда повстанцев до командира казачьего корпуса. Корпусом, правда, командовал чуть больше полугода. На полях Северной Таврии снова принял казачью дивизию, в составе которой неизменно был его родной Донской гундоровский георгиевский полк.
И вот он на крымском побережье, в Керченском порту, на борту уходящего из России парохода «Екатеринодар». На немолодом лице накопившаяся, особенно за последнее время, усталость. От повеявшего с берега тепла, он то снимет генеральскую папаху с совершенно лысой головы со светло-бежевой кожей, то оденет. Со стороны может показаться, что снимает он свою папаху как при виде покойника. И вид у него такой же, как при прощании с родным и близким человеком. Затем генерал приободряется, понимая, что его настроение передается и подчиненным казачьим офицерам, разместившимся рядом с его генеральской каютой, и начинает отдавать резкие и решительные команды.
* * *
Пароход, на котором оказались гундоровцы, ранее числился в пароходстве как зерновоз и был предназначен для перевозки зерна и муки. При отправке эвакуированных из Керчи все палубы и трюмы этого добросовестного морского труженика были забиты пассажирами; да и спасательные шлюпки, пароходные трубы, все трапы и площадки, были облеплены людьми сверх всякой меры. А вообще, могла ли быть какая-то мера для спасающихся от неминуемой гибели людей? Некоторые казаки предусмотрительно привязывались, боясь, что их во время качки сбросит в море.
Для прощания с сушей все, кто мог покинуть свое место без опаски, что его не займут другие, сгрудились у правого борта и стояли там вполоборота, буквально прильнув друг к другу, до тех пор, пока плоскость берега не скрылась совсем. Сначала берег с невысокими горами был похож на каравай на обеденном столе, потом уменьшился до размеров горбушки, а затем, под плач женщин и проклятья казаков, вовсе его тонюсенькая пластинка растворилась в морском тумане.
* * *
От волнений и пережитых страданий при посадке на корабли никто поначалу не хотел ни есть, ни пить. Но уже на второй день пути выяснился большой недостаток воды, хлеба и вообще – любого продовольствия. Не было возможности на всех готовить горячую пищу. Команда парохода была рассчитана на обслуживание всего полутора сотен пассажиров, а их на борту оказалось в тридцать с лишним раз больше. Началась массовая жажда. Со всех сторон слышалось:
– Воды! Воды!
Пробовали пить морскую воду, подслащивая ее сахаром, но это только усугубляло страдания.
– Воды! Воды! – доносилось с палуб и трюмов.
На носу парохода был организован небольшой лазарет, но обращавшихся по поводу жажды было так много, что военный врач Александр Иванович Безрукавый, только и успевал повторять:
– Вода только для тяжелых больных. Остальным советую терпеть.
– Да сколько ж терпеть! Разве ж это можно вынести?
Наиболее бойкие казаки пробились к генералу Гусельщикову:
– Мы погибаем от жажды, господин генерал, сделайте что-нибудь!
Он ответил как всегда кратко:
– Пить нет ни у кого. И у нас в генеральской каюте тоже. Мы также живем по общей выдаче – два стакана в день.
Отсутствие хлеба не так беспокоило казаков как отсутствие воды. За годы гражданской войны им не раз приходилось голодать, но вот чтобы пить было нечего, так это действительно было в первый раз. Те казаки, которые смогли в порту набрать в баклажки воду, отчаянно её экономили. Разбившись по двое-трое, они караулили, прятали свои баклажки под грудой имущества и пили драгоценную воду мелкими глоточками в сторонке, подальше от завистливых глаз. Внезапно на корме завязалась очередная словесная перепалка:
– По три бульки пить.
– А в морду, тебе, в придачу не дать? Тебе ж сказали – по три бульки на глотку. А ты? Буль, буль, буль и еще три буля. Так и все без воды через тебя останемся.
Тем не менее, несмотря на постоянные стычки между пассажирами этого горемычного транспорта, мало-помалу все как-то приспособились к этой немыслимо тяжелой пароходной жизни. Кто-то спустился в душный, но теплый трюм; большинство же пыталось устроиться на палубе, на воздухе, который сначала был свежим, а потом, когда заштормило, стал резким и нестерпимо холодным.
В тесном, набитом людьми трюме полутьма. Рядышком расположились, сбившись в плотную кучку есаул Антон Швечиков, его друг сотник Сергей Новоайдарсков, вечный вахмистр, как он себя всегда называл, Николай Власов, писарь Михаил Фетисов и Устим Брыков с неизменным прозвищем Дык-Дык. Попозже к ним присоединился подхорунжий Гаврила Бахчевников. В трюме постоянно ходят люди… Одни кого-то ищут, другие выискивают местечко для себя. Все время слышится досадное шипение потревоженных.
– Да осторожней вы там, шатаетесь и шатаетесь… И всё по ногам, и по ногам. Отдавили уже всё.
