– Язык тебе надо отдавить, говорун. Не от хорошей жизни бродим.
– А где она хорошая жизнь?
– В станице осталась.
– Да там такая жизнь, не приведи Господи. Лучше в этом железном коробке, чем в деревянном.
– Как же? Новые власти на деревянную домовину на тебя тратиться не будут. Им дров и без того не хватает.
Когда снимали с уставших и растертых ног сапоги и скидывали взопревшие шинели, то дорожная влажная духота и сапожная вонь снова и снова начинали вытеснять многих нетерпеливых на человеческие запахи наверх, на палубы. Движение и перепалки, проклятия измученных казаков начинались вновь с удвоенной силой…
Ближе ко времени обеда, когда по долгожданной команде наконец-то начинали раздавать по стакану пресной воды на человека, сразу же у всех усиливался злой, мучительно долго не отпускающий голод. Из муки, которая была на всякий случай припасена почти в каждом казачьем чувале, хозяйновитые казаки стали делать себе лепешки без всякой опары и во всех видах посуды, что находилась под рукой – от котелков – и до цибарок. Место у пароходных труб сразу назвали кондитерской. Заранее замешанными и наспех приготовленными лепешками плотно облепляли пароходные сигнальные трубы и, тщательно оберегая каждую лепешку от чужих посягательств, дожидались гудков. Морякам кричали с «кондитерской»:
– Эй, там, на мостике! Дай свисток, да так, чтоб в родной станице услыхали!
Высушенные сначала паром, а затем на воздухе лепешки казаки называли «чухпышками». Серые от пароходной пыли «чухпышки» пропекались только сверху, оставаясь внутри безнадежно сырыми, и от этого, те кто их ел, маялись и корчились от нутряной боли животами.
Но как только караван судов входил в полосу тумана, пароход начинал отчаянно сигналить, и дела в кондитерской шли на поправку.
* * *
Полковник Шевырев со своей тринадцатилетней дочерью Варей первую ночь пути провел на палубе. Варечка спала на кипах стриженной овечьей шерсти, за которыми Шевыреву и его спутникам было поручено присматривать. Александр Николаевич укрыл дочь своей шинелью. Варя во сне все время вытягивала ноги, и сновавшие по проходу пассажиры натыкались на них и постоянно будили девочку.
Шевырев за всю ночь ни разу не сомкнул глаз. Утром он выпил полстакана воды, а остальное – отдал дочери и мгновенно заснул. Водяные валы раскачивали судно, и во сне полковнику почудилось, что он в своем родном хуторе с названием, созвучным его фамилии, и едет на возу с сеном. Воз то опустится в степную балочку, то взметнется на бугор. Когда Александр проснулся, то еще почти в полном забытьи спросил:
– Куда ж так гнать, сено растрясете!
– Папочка, какое сено?
– Да мне, доченька, приснилось, что я в нашем хуторе и на возу с сеном. Понимаешь, с нашим, пахучим степным сеном с улешей по над Каменкой и еду, и еду по буграм. А тут, вон, видишь какое сено и какие бугры.
Качка усиливалась. Многих стало мутить. До сделанных наспех из деревянных плах обтянутых брезентом временных нужников, часто не добирались. И это добавляло страданий остальным. Шевырев сказал дочери:
– С палубы на ночь надо уходить. Здесь уже никак не возможно… И холодно и сыро. Брызги, и не только с моря, вон уже куда летят, – и он показал в сторону временных нужников.
Ночью шторм усилился. Волна была такая, что, казалось, могла перехлестнуть через весь корабль и смыть всех находившихся на палубе. Кочегары выбились из сил, и к топкам по очереди стали спускаться казаки:
– Так моряками станем, с конями простились, за лопаты взялись.
– Ничего братцы, для себя стараемся. Механик что сказал? Не дай Боже, машина остановится и под волну развернет, и тогда все… Хана нам с таким перегрузом!
За полсуток «Екатеринодар» почти не продвинулся вперед. По курсу движения и сзади опадали водяные горы. Выбиравшиеся из трюмов казаки, увидев их, неистово крестились и старались быстрее вернуться к себе в трюм. Всё же нескольких казаков, самых нетерпеливых, не дождавшихся очереди во временные нужники, смыло за борт. Поступила команда из трюма выходить по одному, и пока человек не вернется – люк не открывать.
Снизу из трюма послышались крики:
– Ой, моченьки моей нету! Если так по одному, то до меня очередь к концу недели дойдет.
Варечка, обессиленная лежала на своем прежнем месте. Другого в этой давке отец пока не нашел. Под глазами у Вари круги. Сами глаза поблекли и из синих-синих стали серыми. Губы потрескались от жажды. В этом страдальческом виде она стала так похожей на свою мать Зою Петровну, которая, заразившись тифом от своего мужа Александра умерла на Кубани, во время новороссийской эвакуации. Шевырев же вопреки всем предсказаниям врачей остался в живых и уже полгода возил повсюду с собой дочь Варю. За неё теперь он и боялся больше всего на свете. Варя обратилась к отцу:
– Папа, мне надо тебе что-то в сторонке сказать.
– Да где ж найти такую сторонку?
– Ну ладно, я так скажу, – и она прижалась к уху отца.
– Папочка, мне мама говорила, что когда-то у меня начнется то, что бывает у взрослой женщины постоянно… Ты, понимаешь меня?
– Да! Да, доченька…
– Так вот папа, это здесь случилось.
– Боже ты мой, – только и успел сказать Шевырев, и корабль тряхнуло волнами так, что все подумали, что возглас полковника относился именно к этому удару.
Отец девочки заметался на своем пятачке. Сказать об этом никому не скажешь. В этом кормовом трюме ни одной женщины, они все на носу. Кто и чем может помочь в этом? Для начала надо по любому найти воды. Где ее взять, если для питья дают по два стакана в день? Александр Николаевич пробрался с очередной сменой казаков в машинное отделение.
– Это что такое? Полковники к топке решили стать? – удивился корабельный механик.
– Да нет, уважаемый! Любезно прошу вас, не откажите мне. Мне нужно полведра воды, понимаете срочно и любой воды, о питьевой я уже не говорю.
Механик не понял сразу в чем дело и хотел было поднять крик, что всем остальным по два стакана в день воды дают, а полковнику, видите ли, полведра потребовалось, но потом что-то его остановило и он сказал:
– Найду стало быть, помогу, но подождать надо пока остынет.
Он куда-то залез в закоулок машинного отделения и вынес парящей воды.
Вода плескалась, и скоро из половины ведра осталась едва ли треть.
Шевырев подошел к своему другу, есаулу Юрию Целютину:
– Понимаешь, Юра такое дело. Сейчас мы с тобой пойдем в машинное отделение, там есть одно местечко. Мы с тобой подержим шинели и отвернемся, а Варя… Ты женатый, должен все понимать.
Полковник достал из вещмешка приготовленную для перевязки на случай ранения чистую холстину и отдал ее Варе. Проходившие мимо моряки никак не могли понять, что делают два офицера на угловой площадке, закрыв от всех шинелями кого-то третьего, да такого роста, что за шинелями его почти не было видно.
Когда вернулись все трое к своему месту под трапом, Варя прижалась к уху отца:
– Спасибо, папочка!
Александр Николаевич Шевырев, казачий полковник, боевой офицер, прошедший две войны, поднялся по корабельному трапу, сел на ступеньку и долго-долго беззвучно плакал, стараясь не подать ни одного звука и не разбудить заснувшую наконец-то спокойным сном Варечку.
Глава 9
Уже на второй день пути «Екатеринодар» мало-помалу превратился в большой тесный бивак. Казаки как и на биваке перво-наперво сбились в небольшие группы, причем зачастую без чинов, по земляческому принципу. Так и получилось с группой войскового старшины Исаева. Все гундоровцы. Два офицера, один вахмистр, два урядника и один казак. Чтоб быть полезным друг-другу, все сразу нашли себе в группе дело.
Офицеры Исаев и Недиков на пару проводили время в беседах, и в который раз обсуждали эпизоды боевых действий в Северной Таврии. И за одно, чтоб быть при общем деле, стояли в непрекращающейся очереди за водой. Урядники Плешаков и Рягузов замешивали и лепили серые чухпышки, а старательный казак Зендиков по проторенной им дорожке неутомимо бегал к пароходным трубам и там их пек. Вахмистр Голоднов бдительно стерег земляческое имущество.
В морском переходе немало казаков взяли на себя добровольно роль вестовых.
– Господин войсковой старшина! Ну что ж вы это будете делать? Нам это казакам и привычней и сподручней.
– Господин полковник! Я мигом сделаю все. Мы ж одностаничники с вами.
Сыграло роль незыблемое правило фронтовиков, которому они следовали еще с боевых полей Галиции: первая забота об офицере, а потом – о себе.
Как только кто-либо из соседей по палубе заводил разговор, то тут же к ним присоединялся Никифор Зендиков, высокорослый, красивый казак с маленькими усиками.
– А я скажу так… Хозяйство было мое не малое? Немалое! Труда я в него вложил немало? Немало! А где и что теперь? От всего моего именья, как говорят, одни каменья… Нет молотилки, нет коней, нет быков, от живности в хлеву ничего не осталось. Знаю, что теперь во дворе только сестра да малый брат. Два едока и ни одной пары рабочих рук. Проживут ли они без меня, или как там будет одному Богу известно. Вот вернусь, тогда и отомщу за то, что семейство до разорения довели.
Игнат Плешаков спрашивает, сворачивая самокрутку:
– И когда ты думаешь вернуться?
– Вернусь, как только большевики сгинут…
– Да они что тебе – нечистая сила, что ли? Сами навряд ли они сгинут, – гнул свое Плешаков.
Зная о набожности Зендикова, его подначивает другой урядник из их группы, Борис Рягузов:
– Зендиков, а ты их молитвой, молитвой…
– Нет такой молитвы. Нет. Три года война гражданская шла, а на такой случай не придумали молитву. Да и не кадилом сейчас надо махать, а шашкой.
Его подзывает ближе к группе солидный и степенный вахмистр Яков Захарович Голоднов:
– Отмахались мы пока. Иди ложкой маши. Кашу вот принесли. Морской, называется, кулеш. Хочешь – выплюнь, хочешь – ешь.
– Это почему же?
– А он на морской воде!
– Да не может быть? – и разозлившийся Зендиков, опустил ложку в котел. Попробовал – и тут же сплюнул.
– Что действительно на морской воде?
– Да нет, это крупа порченая морской водой оказалась. А промыть крупу не в чем. Пить и то дают, сам знаешь, сколько.
От этого морского кулеша пить захотелось вдвойне.
Оказалось, что разговорами можно было заглушить голод, а жажду приглушить нельзя. Сохли глотки. Пропадала слюна, и вместо возгласов стало слышаться только сипение. Оттого и примолкли раздававшиеся время от времени команды взводных и сотенных командиров. Но оба офицера этой земляческой группы продолжали, несмотря ни на что, тихо беседовать. Исаев задает вопрос Недикову:
– А эта замечательная дама, с которой вы на пристани так прощались, кем вам приходится?
– Не женой, но очень близким человеком.
– И кто же степень близости, так сказать, определял?
– Да мы сами, в пакгаузе. Вы мне что, беседу религиозно-нравственного содержания решили преподать?
– Что вы голубчик, нет, конечно. Нет! В это время не до нравственности. Но все же, что считаете возможным – расскажите.
Степан Недиков, поморщившись от резкого порыва ветра, пристально взглянул на войскового старшину, как бы оценивая в своем слушателе способность к состраданию и сохранению сердечных тайн, и начал свой рассказ:
– Мы с ней познакомились в Мариуполе. Зовут ее Ирина. Она из хорошей семьи. Отец промышленник, мать, насколько я знаю, врач, а эта самая знакомая, она гимназистка, только, разумеется, без аттестата. Кто б его в восемнадцатом году выдавал? Отца её забрали в заложники перед нашим приходом в Мариуполь. Мать отправилась его искать и тоже сгинула. Старший брат Ирины воевал у дроздовцев, и, он, скорее всего, на одном из этих кораблей.
Затем, долго помолчав, горестно закончил:
– Не уговорил я её уехать, не уговорил. Она ни в какую. Говорит и так семья разбилась как ваза из буфета, так если еще и я уеду, то никто и никого не найдет.
Исаев перечислил возможную череду несчастий для Ирины:
– Вернется в Мариуполь, а там – не слаще. Дом наверняка по реквизиции отобрали. Специальности у нее никакой. Что делать то будет?
– Вот это самое, я ей и говорил. Хотя и здесь не лучше, – и он показал на изможденные, заплаканные лица женщин, протискивающихся по палубе в сторону лазарета.
И есаул Недиков тоскливо устремил взор вдаль, где все выше поднимались водяные валы, и еще раз стал вспоминать последние минуты, которые он провел со своей возлюбленной, в том самом пакгаузе, о котором он только что упомянул.
* * *
Под предлогом того, что его нужно обязательно проводить, есаулу в тот тревожный и памятный день посадки на корабли всё же удалось довести Ирину до самой пристани. Там он с новой силой начал её убеждать:
– Ты видишь, все едут. И стар и млад, и генералы, и юнкеры, и даже женщины всех возрастов и всех положений. И ты должна ехать!
– Не могу. Останусь, милый! У тетки в Керчи останусь. Когда всё успокоится, начну искать отца, мать, брата. Нельзя мне уезжать…
– Хорошо ты сказала… Когда всё успокоится… А когда это будет это спокойствие? Поедем, я тебе говорю. Здесь опять в какие-нибудь заложники попадешь, как отец. И где тогда я тебя буду искать? Где, скажи? В Керчи, в Мариуполе, или может в Киеве, где тоже по твоим рассуждениям могут оказаться твои родные?
Никакие доводы не помогали. Ирина плакала, умоляла в свою очередь остаться Степана:
– Я слышала многие остаются. На амнистию надеются. Останься и ты милый. У тёти места пока хватит, а потом начнем искать моих родных. А найдем, или, не дай Бог не найдем, я обещаю тебе – что на Дон с тобой уедем.
– На таких как я, амнистии не распространяются. К тому же нечего в них верить, в эти великодушные прощения победителей. Неделю, вторую не тронут, а потом выдумают всякие там регистрации, возьмут на карандаш и …, – Недиков расстроено махнул рукой, – получается так, мне нельзя остаться, тебе нельзя уехать. Пойдем хоть попрощаемся, – и с этими словами он увлек Ирину в полутемный пакгауз.
В нем в полном беспорядке лежало имущество, которое никому в этот момент было не нужно: ни тем, кто должен был о нем заботиться и его охранять, ни тем, кто хотел бы чем-либо значимым поживиться. Полуразбитые учебные стенды, гора стрелковых мишеней, несколько макетов артиллерийских орудий, открытые ящики с противогазами и кипы врангелевских листовок-обращений.
Степан закрыл и составил вместе ящики с противогазами, бросил на них стенд и сверху аккуратно в один ряд кипы листовок. Потом подумал и раскрылил на все это большую английскую шинель. Подложил мешок себе под голову и притянул Ирину.
– Подожди, здесь же не закрыто. Могут войти. Неудобно. Хоть бы какой-нибудь засов.
– Сейчас тебе будет засов. Самый крепкий, не сбиваемый.
Недиков выглянул из пакгауза, увидел казака своей сотни Константина Недомеркова и подозвал его к себе:
– Значит так казак, – понизил он голос до приказного шепота, – станешь здесь на посту на изготовку, всё по караульному уставу. Будешь караулить самое главное, что в жизни у нас есть. Понятно?
– Понятно, Ваше благородие!
– Никого не впускать. Даже если придет генерал Гусельщиков. Короче, все по уставу! Но, – есаул немного подумал, – если действительно объявится большой начальник, в дверь прикладом стукнешь три раза.
Недиков вернулся к Ирине. Та, увидев, его возбужденное состояние стала обеспокоено говорить ему:
– Ты что надумал? Ни за что на свете! Я порядочная девушка!
– Ты еще добавь, что гимназистка и награждена медалью за благонравие и успехи в науках.
Степан поднял её на руки и аккуратно положил на шинель. Зашуршала рассыпающаяся из связок бумага. За маленькими оконцами пакгауза шумела беспорядочная погрузка, прерываемая громкими командами с добавлением не уставных, но таких понятных в этой обстановке выражений. Резко пахло типографской краской от листовок и резиной от брошенных противогазов, а Степан радостно ощущал, казалось, только один запах, запах его любимой Ирины. Он стал ее целовать и медленно расстегивать пуговицы на приталенном пальто. Эта приталенность возбуждала его всё больше и больше, а Ирина становилась всё мягче и мягче. Потом прошептала:
– Ты хоть сними, милый, шашку.
– Это не шашка, я уже её снял.
– О-о-о, когда ты только успел! Ну что ж ты делаешь? Всё последнее на мне рвешь. Как к тетке приду?
– Забудь про тетку, любимая…
– Забываю, забываю, – нежно целуя красивого и молодого есаула, проговорила Ирина.
Очнулись они только от трех ударов прикладом в дверь пакгауза. Отчетливо и намеренно громко проговорил казак Недомерков:
– Велено никого не впускать. Я на посту, господин полковник.
– Кем это велено? Там мое имущество! Кто такие команды дает?
– Есаул сказал никому про то не говорить…
– Вот это мы в донской армии дожились! Есаул полковнику команды дает!
Недомерков по всей видимости краем уха слышал, что происходило в пакгаузе, и понизив голос внятно доложил полковнику:
– Там наш сотенный не один… Ваше Благородие, погодьте минутку, он сейчас выйдет.
Недиков действительно через минуту оказался перед глазами своего знакомого полковника Данилова, начальника противогазовой службы дивизии.
– Господин полковник! Имущество в полной сохранности. Казаков сотни для погрузки я вам дам. Разрешите только, распоряжусь сам, – и есаул всей своей фигурой тщательно стал прикрывать полуоткрытую дверь.
– Ладно, есаул. Спасибо, что всё сохранили, – проговорил полковник, поняв, что только и могло произойти в этот момент между видневшейся в глубине пакгауза девушкой в синем пальто и есаулом без шинели и амуниции, – командуйте сами, я приду через полчаса.
От пристани Ирина поднималась медленно. Идти против течения толпы было трудно. Она останавливалась, поворачивалась назад и долго-долго махала платком, пока не замечала, как ей ответно махал папахой есаул. Строй казаков заслонил от неё Степана, а выплеснувшая из пролеток последняя порция беженцев с баулами окончательно растворила Ирину.
* * *
К двум беседующим офицерам присоединился сотник Донсков Василий Лукьянович.
– Горюем?
– А что делать, не радоваться же.
– Да, радоваться нечему… Я вот уехал и до конца не отомстил за братьев. Когда узнал, что нет их в живых, то поклялся, что по сотне врагов за каждого убью. Не удалось. Временно остановил я, сей счет…
– Братьев-то, за что?
– Посчитали по разнарядке богатеями, хотя у них курени под камышовыми крышами были. Но расстреляли, как и многих других за участие в станичном восстании. Не захотели они зимой девятнадцатого из станицы уходить. Нам, говорили, имущество горбом нажитое надо сохранить. Вот и не сохранили – ни имущество, ни жизнь.
* * *
Разговоры простых казаков носили более приземленный и хозяйственный характер. Все больше гутарили о земле, о различных способах её обработки, о ловле рыбы, каждый в своем юрту То есть о том, о чем в первую очередь беспрестанно болит казачья душа.
Опасливо поглядывая на гремящее и несущее холодные серые валы море, азовский казак Кайкин перекрестясь в который раз, и отправив взглядом вверх молитву в начинающее наливаться чернотой небо, говорит:
– Ну и положеньице… Никогда не ведал, не гадал, что мы воистину в положении сельдей в бочке окажемся. Как в старые времена мы селедку приготавливали… На берегу рассол заведем в бочке то дубовой, и – в баркас. Сеть с азовской селедкой протрусим. Тут же в воде промоем и в бочку. Селедка рассолу нахлебается, просолится и в нутрянке, и снаружи. Вкус особый, азовский, приобретет и мы её – на базар десятками да сотнями продавать, и грошики немалые за неё выручать.
– Того и гляди, мы на этом корабле просолимся и снаружи, и, не дай Бог, внутри, – донеслось сбоку от земляка азовца Кайкина рогожинского казака Федора Аханова.
– Да не боись, – отвечает Кайкин, – это я так, к слову. Корабль вроде справный, капитан дело знает, команда тоже. Лишь бы погода не подвела. Хмарь то, вон, нагоняет и нагоняет.
Все окружающие со страхом посмотрели в небо в рваных тучах, в которых давно невидимое солнце попробивало посветлевшие проломы.
– Приметы хоть на Черном, хоть на Азовском море одинаковые. Давай казачки вяжись все на палубе, друг к дружке вяжись. К лестницам вяжись, ко всему к чему только можно зацепиться.
На вереницу кораблей, наполняя ужасом и отчаянием души и без того измученных людей, надвигался новый шторм и первые его волны стали с шумом ударять по бортам, на которых с самого начала пути не были видны ватерлинии.
* * *
На пароходе «Херсон» везде чувствовалась царившая когда то здесь атмосфера морского путешествия. Даже прежняя роскошь убранства кают-кампании бросалась в глаза. Повсюду резьба по дереву, дорогие дубовые панели, картины с морскими пейзажами, и, наконец, то что больше всего раздражало набившихся в кают-кампанию генералов и старших штабных офицеров – это портьеры, сделанные из ярко красного плюша. Один из генералов, вальяжно расположившийся у иллюминатора, ткнул пальцем в портьеру и обратился к пассажирскому помощнику капитана:
– Это что, любезный? Вы уже что, подстроились под новые российские власти?
– Нет, это от старых времен осталось, а к новым властям мы отношения не имели. Мы зафрахтованы были на черноморский каботаж, но довольно часто ходили в Константинополь, разумеется, до войны. А во времена не спокойствия вообще без перевозок оставались. Да и сейчас, разве это коммерческий рейс?
Да, действительно, злосчастный рейс «Херсона» совсем не напоминал довоенные путешествия, когда на верхней палубе в шезлонгах дремали укрытые теплыми пледами шотландских расцветок буржуа. Когда прогуливались дамы с собачками. Из ресторана доносились легкие, воздушные фортепьянные звуки. Капитан учтиво приветствовал всех на вечернем променаде и желал пассажирам приятного путешествия.
Только природа осталась такой же. В этот предвечерний час ярко красная, с сизым отливом половинка закатного солнца быстренько погружалась в море. А напротив торопливо уходящего на покой солнца, как бы принимая надзор над тяжело бредущим караваном кораблей, уже поднималась желтоватая в верхней половине и белесая снизу, ближе к морской воде, полная луна.
Но в этот раз никто из пассажиров не любовался этими морскими красотами. Плывших в страшившую их неизвестность пассажиров «Херсона» волновал только один вопрос: когда они придут в порт и когда солнце и луна будут вставать над долгожданной сушей.
С наступлением темноты в кают-кампании будто перестали стесняться окружающих и устроили грандиозную пьянку. Пили всё, что смогли раздобыть и поставить на стол. Одни – пронесенные на борт крымские вина и коньяки, другие – купленные у пароходного буфетчика виски, бренди и ром. И даже большая бутыль мутного первача пошла по кругу под конец застолья. После изрядно выпитого, в кают-кампании получался не разговор, а сплошное обвинение всех и вся. Два вышедших из кают-кампании генерала стояли, покачиваясь у леерного ограждения.
– Я вас арестовываю на пять суток за неисполнение боевого распоряжения, – пьяно брызгая слюной, с оттяжкой в голосе говорит генерал от инфантерии.
– А я вас – на десять суток, – медленно переварив услышанное, отвечает равный ему по званию, и не менее пьяный кавалерийский генерал.
И проходящему мимо матросу командным тоном:
– Э-э-э! Любезный! Господин матрос, вы тут знаете, что где находится. Сопроводите генерала в трюм для отбывания наказания.
– В трюме негде ногой ступить, там полно людей. А вы бы, господа генералы, лучше бы проспались и вокруг внимательней осмотрелись.
– Мерзавец! Как с генералами разговор ведешь?
И оба генерала в едином возмущении почти хором:
– Под арест, на пятнадцать суток!
Матрос, видя бесполезность дальнейших попыток убеждать генералов, поправил моток каната, который он нес, для того чтобы получше обмотать все переходы между палубами и трюмами, ухмыльнулся и бросил им на ходу:
– Ну, я пошел, господа генералы, отбывать наказание за вас обоих.
Успокоенные генералы, словно примирившись от такого разумного поступка матроса, отправились в наполненную сигарным дымом и винными парами кают-кампанию:
– Пойдемте, выпьем, господин генерал за то, что нам хоть кто-то подчиняется.
Устроившиеся на нижней палубе и в трюме офицеры, услышав шум на верху решили подняться и получше рассмотреть, что там происходит. Они отстранили возмущающегося вестового и, заглянув в кают-кампанию ахнули:
– Господа! Посмотрите на чудо – котлеты и картофель жареные!
– Вот до чего мы дожили. Уже даже обыкновенные котлеты с жареной картошкой мы стали считать чудом.
– Господа, – раздалось сразу несколько голосов, – так то, оно так, но только права у нас одинаковые и вроде даже погоны одного шитья, только одним котлеты и бифштексы, а другим черный хлеб с вековыми консервами. И вонючий трюм, от которого есть не захочется еще неделю.
Вышедший из кают кампании, разгоряченный выпивкой генерал, строго обрывает молодого офицера:
– Это что за разговорчики? На пароходе своя морская революция? Что, большевистские лозунги о равенстве и братстве в массы швырять будете? Так митинг здесь не получится! По закону военного времени к стенке трюма – и рыб кормить!
Офицер с побледневшим перекошенным лицом угрожающе надвигается на генерала и кричит:
– Я сейчас соберу свою сотню с оружием – и всех вас за борт. Вот тогда посмотрим, кто рыб будет кормить. Не мы, бойцы с передовой, а вы этого заслуживаете… И вам давно пора понять, что это не нас из страны вышвырнули, а вас – в первую очередь! И все это, – он обвел рукой кают кампанию и верхнюю палубу, – не сливки вовсе, а самые настоящие отбросы общества!
Словесная перепалка едва не перешла в стрельбу. Только вмешательство пассажирского помощника капитана помогло. Его спокойный голос словно отрезвил и тех, кто был пьян, и урезонил тех, кто почти перешел в состояние бешеной ярости.
На ночь на всех входах на верхнюю палубу поставили посты с приказанием никого не впускать и не выпускать. А утром разыгравшийся небывалый шторм всех, казалось, примирил в одном страдании. И неизвестно кому было хуже: сытому и похмельному бомонду из кают-компании, или голодному и злому трюму.
А к исходу пути, когда измученные жаждой люди молились, глядя в черные тучи, вдруг над «Херсоном» разразился неимоверно плотный, холодный ливень. И все пассажиры безо всякой команды стали растягивать заплеванные брезентовые полотнища и собирать с них драгоценную влагу. И пили ее сначала дурно пахнущую, но казавшуюся все равно живительной, а потом уже и отстоявшуюся во всех видах посуды без всякой нормы. Это и показалось им всеобщим и примиряющим счастьем.
* * *
Джанкойский полк офицерского резерва, получив распоряжение отходить в Керчь одним из первых, добрался он до нее в числе последних. Резерв он и есть резерв. Почти все на бумаге, а не в жизни. Повозок вполовину меньше положенного, строевых коней и на четверть личного состава не наберется. Для погрузки полку определили недостроенный миноносец «Живой».
Казачьи офицеры, не разобравшись насколько ненадежно это судно и что может произойти из-за его недостроенности, восхищенно приговаривали.
– Название-то какое – «Живой»! С таким названием доплывем куда угодно, хоть до Европы, хоть до Америки.
Миноносец не доплыл даже до Константинополя. Сначала все складывалось как и у всех, в растянувшейся кильватерной колонне русских кораблей. На буксире на рейд его вывел пароход «Поти» и медленно, с большим трудом потащил его в открытое море. Море тихо и мирно переливалось яркими блестящими красками. Именно при этом морском торжестве и игре красок все вдруг осознали, что остались живы в закончившейся для них на время кутерьме Гражданской войны. Два совсем молоденьких хорунжих стали озорничать и с кормы стрелять по сопровождающим корабли дельфинам.
За это занятие их не только отругали. Командир полка с комендантом корабля пообещали сразу же по прибытию в ближайший порт отправить их под военный суд.
– Какой суд, – недоуменно пожимал плечами стрелявший, – не по людям же.
– Эх ты, станичник! Ничего в своей жизни, кроме плуга и винтовки не знаешь. Про дельфинов есть красивая легенда, что они сродни людям, а вернее это люди и есть, только после какой-то катастрофы в море ушли.
– А катастрофа эта случаем не революцией называется? Может и нам к ним придется так же в море уходить. Великодушно станичники извините! Больше – ни-ни. Осознал, извините, – стал говорить стрелявший.
То ли это была очень плохая примета, а скорее по другим причинам, к концу третьего дня пути разыгрался небольшой шторм. Но и его было достаточно, чтобы у недостроенного миноносца отказало рулевое управление. За рулевого стал заместитель командира полка могучий полковник Ганьшин. Когда шторм усилился, буксирные канаты лопнули. Миноносец развернуло на волну, опрокинуло килем вверх и прибило через несколько дней к болгарскому берегу. Патрульный французский корабль подобрал на шлюпке семерых живых, в том числе одного десятилетнего мальчика и ещё двух мертвых казачьих офицеров.
По прибытию на рейд Константинополя Врангель прочитал об этом телеграмму французского командования и обратился к священникам:
– Отслужите молебен о погибших на миноносце «Живой», как только войска станут на место временной дислокации.
В молебне услышалось, казалось несовместимое: «Погибшим на миноносце «Живой» вечная память. Аминь!»
Часть вторая
Глава 1
К проливу Босфор «Екатеринодар» подошел утром 8 ноября 1920 года. То, что впереди находился пролив, определили даже далекие от морских дел казаки. Слева и справа по курсу корабля виднелись горы, а между ними – узкий, словно вырубленный проем, хорошо освещенный встающим солнцем.
По кораблю, от самой дымовой трубы, где примостился Дык-Дык со своей компанией и до самого дальнего и нижнего угла вонючего трюма понеслось:
– Земля! Земля! Берег! Берег!
Всем радостно представилось: наконец заканчиваются морские мучения и впереди нужно ждать только хорошее и радостное. Прекрасная, тихая и солнечная погода; спокойные, без волн воды пролива.
Пассажиры, не взирая на чины и ранги выплеснулись на палубы и, протискиваясь поближе к бортам, стали шумно переговариваться, окликая друг друга.
Капитан дал команду вахтенному рулевому максимально прижаться к правому, более освещенному утренним солнцем берегу пролива. Несмотря на ноябрьские дни, эта европейская часть казалась совсем теплой и приветливой и была похожа на расцветку яркого заморского попугайчика.
Красные линии увядающих кленов, оранжевых и желтых ясеней и дубков, вечно зеленых хвойных деревьев, спускались прямо к береговой кромке и отражались в удивительно чистой синеве морской воды. Между деревьями виднелись квадраты и прямоугольники светло-коричневых, почти красных черепичных крыш, добавляя в эту цветовую гамму строгости и порядка. Вздымались остроконечные башенки минаретов.
А вот открылась глазу зубчатая стена старой полуразрушенной турецкой батареи, защищавшей когда-то вход в пролив Босфор.
– Так вот они какие, ворота Царь-града, – удивленно протянул войсковой старшина Исаев.
– Волей судьбы и мы варягами стали, – поддержал его есаул Степан Недиков.
– Не варяги мы, Степан Григорьевич – ответил войсковой старшина, – скорее бродяги, которых сюда домашние беды занесли. И не щит на ворота Царь-града несем мы… Только вот что? – задумался Филипп Семенович.
Пароход приблизился к берегу.
– Здравствуйте, – весело кричали турки, приветствуя входивший в пролив «Екатеринодар».
Приободрившиеся казаки, как будто и не было этой тяжелейшей недели, чувствуя себя словно спасенными из ада и находящимися в преддверии рая, тоже приветственно махали руками, стоявшим на берегу мужчинам и женщинам, также махавшим им платками.
– Кто там? Русские или турчанки? – спрашивали казаки.
– Должно быть, русские беженки или европейки, но только не турчанки, – разглядывая в бинокль встречающих, пояснил офицер.
– Турецкие женщины все в черном… И чтоб снять платок да махать им! Это, господа, просто немыслимо. Вера им не позволяет этого делать, понимаете, вера!
– Да на что она нужна, такая вера, если в таком укутанном виде своих баб заставляют ходить?
– Это что! У них есть и другие правила… Турки за измену своих жен камнями побивают.
