– В какой провинции Вы обучались? – по-свойски поинтересовался он.
– В Ти, – равнодушно ответил Амгул.
– В самой столице, – понимающе отметил Фаццо. – Стало быть, в самом храме Ссо́та. Последнее десятилетие только Ссота выпускал преподавателей.
– Да, – подтвердил молодой человек.
– Кто Вас наставлял? – не унимался Фаццо.
Амгул судорожно вспоминал имя недавно казненного в Чоккон старика, который перед смертью без остановки твердил, что он ничего плохого не сделал ни одному человеку в этом мире. Что он всю жизнь делился знаниями и преумножал их в области философии и искусствоведения.
– Мой наставник не совсем обучал танцевальному искусству. Он преподавал искусствоведение и философию.
– Наставник Хато́шо? – выпалил Фаццо.
– Да, – уверенно подтвердил Амгул, тут же вспомнив имя того болтуна на площади.
Наставника Хатошо схватили лазутчики гунънов, когда тот направлялся в соседнюю провинцию на благотворительные сборы, посвященные детям-сиротам. Амгул лично пребывал на площади во время его казни.
– На его счету несколько десяток достойных преподавателей. Вам очень повезло. Значит, Вы – самоучка.
– Да.
– Ваша травма связана с ремеслом? – указал он на руки.
– Все норовят выяснить, – вдруг нелюбезно буркнул Амгул, которого раздражали свифы независимо от того, крестьянин это был, или, тем более, военный. Хатисай тем временем переодевалась в доме и не услышала проявленной грубости к ее отцу.
Представитель клана врага все же постарался и заметно унял свой внезапный пыл:
– Я – бывший военный. Меня комиссовали. Неудачно оказался рядом с приземлившимся ядром и получил после подрыва сильные ожоги. Мне повезло, конечности удалось спасти. Война отравляет изнутри, поэтому призываю не обращать острого внимания на мою некоторую грубость.
– Мне жаль, Учитель Ам, – понимающе кивнул Фаццо. – Невзирая на то, под каким лозунгом воюют обе стороны, прежде всего, страдает простой люд. Теперь никому не нужна эта война. Все хотят мира.
Амгул пристально всмотрелся в лицо немолодого Учителя и задумался. В какой-то момент, он даже пожелал извиниться за свою грубость, но не дал воли чувствам и промолчал.
– Я готова! – зазвенел голос Хаты. – Я познакомлю Вас с Управляющей нашей школы, Учитель Ам. Она будет рада! – уведомила она, улыбаясь, и не теряя времени, повела его за собой…
Управляющая школой Нигаха́на крайне удивилась появлению молодого учителя, неохотно выдававший манеры вежливости даже при ней – пожилой женщине. Он поклонился с приветствием с явной тяготой и не дожидаясь разрешения, прошел в зал, где обычно проходили занятия.
Это было единственное просторное помещение во всей одноэтажной школе. В остальных комнатах детей учили письменности, чтению, счетам, философии и основам безопасности, где военные теоретические знания закрепляли практическими навыками на специально отведенном на улице месте.
Походка Амгула демонстрировала дерзость, полную уверенность своего хозяина. Но порядочность управляющей и нетерпеливое рвение Хатисай немедленно приступить к уроку, сыграли свою роль, и никто не стал глубоко задумываться, почему он себя так ведет.
– С остальными учениками занятия начнутся с завтрашнего дня, учитель Ам, – уведомила Управляющая. – Ваше появление – неожиданность. Просим не принимать это, как дисциплинарное упущение. Дети намеренно разошлись по домам после уроков не от безответственности, а от простого незнания.
– Не страшно. К Вашей работе жалоб не имею…, – спокойно выдал он и нагло расселся на единственном учительском стуле, предназначенный для отдыха учителя.
Управляющая смутилась от прямой грубости молодого человека – садиться в присутствии пожилого человека, что говорило о неуважении к старшим. Но Нигахана на протяжении своей долгой жизни успела повидать многое: потерять мужа и двоих сыновей в этой нескончаемой войне. И то, что происходило, в силу своей мудрости, решила пропустить мимо и удалиться, пожелав учителю и ученице благоприятной работы.
– Учитель Ам, это было не совсем вежливо, – неуверенно отметила Хата, приметившая особенности поведения нового учителя.
– Правда? – как ни в чем не бывало, отозвался Амгул. – Тебя это задело?
– Управляющая Нигахана – уважаемая женщина в Миццу. Война забрала ее мужа и двоих сыновей, но она не сломалась. Продолжает трудиться во благо клана, – просто и незаурядно объяснила Хата и начала разминать шею и плечи.
Амгул же ничего не ответил, а сложив одну ногу на другую, наклонил голову и стал наблюдать за ненавистной ученицей.
На Хате была короткая облегающая блуза светлого молочного цвета и черные колготы, которые подарил ей сам учитель Гон, решив, что это самая удобная одежда, что могли придумать для девочек и девушек, чтобы с удовольствием заниматься танцами. Колготы не стесняли движения, не мешали при растягиваниях ног.
Хатисай наивно полагая, что Учитель Ам действительно является учителем, простосердечно продолжала растягиваться. Делала наклоны вперед и в стороны.
Амгул смотрел, как девушка нагибается, как приподнимается ее блуза, как напрягаются мускулы на округлых сильных бедрах. Оценивающе оглядывет стройное тело и нагло всматривается, сожалея, что не держит сейчас в руках солодовый макаджин.
– Что мы будем сегодня разучивать? – бодрый тон Хаты вырвал из темных и порочных мыслей. На что тот с совершенной невозмутимостью выбрался из ситуации:
– Покажи, что умеешь.
– Музыканты уехали вместе с Учителем Гоном. Вы не могли бы набить мне ритм, Учитель Ам?
– Без ча́нгу? – не растерялся тот.
– Хлопками, – пожала плечами Хатисай и доверчиво уставилась на него в ожидании.
Если Амгул и занервничал от непонимания, что нужно делать и как это нужно делать, сомнение никак не отразилось внешне. Он просто стал равномерно хлопать, а Хатисай, уловив ритм, стала танцевать. Хлопки из-за перевязанных запястий получались глухими, но довольно слышимыми. Это никак не помешало Хатисай безупречно исполнять танец.
Она напоминала птицу, чьи изящные крылья плавали в воздухе, рассекая пространство на множество невидимых частей. Прыжки были столь рассчитанные и уверенные, что Амгул и не заметил, как стал внимательней наблюдать за ее движениями. В какой-то момент что-то вызвало у него раздражение, и он решил намеренно ускорить ритм, и Хата стала двигаться еще быстрее, затем еще и еще. Амгула это даже позабавило. Но подлинный воин быстро устал и остановился.
Он уловил ее громкое дыхание, вызывающе бросил взгляд на ее вздымающую грудь. Тут же посетила мысль овладеть этим свежим телом прямо вот на этом учительском стуле, расположив девчонку сверху. Но воин помнил о деле, и благополучно запер похотливые замыслы в недоступных и надежных закромах своего разума.
– Я хочу есть, – грубо и повелительно произнес он, от чего Хатисай малость опешила, ожидая немного других слов. Но сваливая не совсем положительные манеры учителя на трудности, с которыми, наверняка, ему пришлось столкнуться на непростом пути из Ти в Миццу, предложила зайти к Кири на обед, мгновенно отбросив идею сделать это в родительском доме.
* * *
– Тебя что-то беспокоит?
– Да.
– Поделись со мной. Это из-за сына?
Учитель Гон и учитель по военной практике Тако́ ехали верхом, сопровождая груз с декорациями в Ти. Они дружили довольно долго и всегда были друг к другу внимательны. Тако работал в другой провинции, но часто виделся с Гоном.
– Мия не может оправиться после родов. Моя пожилая мать осталась присматривать за ней и новорожденным.
– Почему ты не рассказал все сразу? Я ведь не знал, что Мия перестала ходить.
– Роды прошли тяжело. Повитуха пророчила смерть либо Мии, либо сыну. Выжили оба, но… Жена не хотела рожать. Я настоял…
– Мне очень жаль, Тако, – Гон был искренне встревожен за судьбу семьи своего друга. – Так как все обязательства за дело лежат на мне, – задумываясь о чем-то, начал он. – Я приказываю тебе немедленно вернуться домой. Я направлю официальное письмо с ближайшей деревни в Миццу, о том, что в школу на временный срок на мое место прибудет новый учитель после выздоровления. Не стану указывать имен. Лишь укажу, что ты – выпускник Ссота. Лист с особым начертанием не даст усомниться о твоем назначении…
– Нет, Гон. Дело серьезное…, – попытался возразить Тако.
– Возвращайся домой, – перебил его друг. – Все остальное я беру на себя.
* * *
На скромной соломенной кушетке с чистой накрахмаленной простыней и пуховой подушкой расслабленно лежал воин, которому удалось прожить целый день в провинции вражеского клана и пока остаться нераскрытым.
В сухом и чистом амбаре не пахло ничем, что свидетельствовало бы о том, что здесь нет-нет да пробегают по заполненным ме́шанкой, деревянным бочонкам крысы и мыши.
Амбар скорее походил на просторную кладовую. Семья Хатисай из скотины содержала только кроликов и кур. И основные мешки с кормом держали прямо во дворе. Заносили их только во время дождя. А вот с кроликами дело обстояло совсем иначе. Свежую траву приносили прямо по требованию, так как хозяйство располагалось вблизи водоема, на берегу которого простирался широкий луг со свежей и сочной травой.
Фаццо уступил гостю свое место, так как попросту некуда было его разместить. Хотя обязательно нашлись бы гостеприимные местные, которых не смутило бы отсутствие официального письма в школу о временном назначении нового учителя. Все же Фаццо сам настоял, чтобы Амгул остался на сегодняшнюю ночь в их доме, точнее в амбаре. Хатисай же сейчас очень переживала за реакцию матери, которая до сих пор не знала о новом обитателе…
– Надолго ж тебя хватило, Фаццо, – съязвила Айри, царапая слух звоном острого металла в своем тоне, когда тот переступил через порог.
Отец и дочь переглянулись. Хатисай было очень жаль Фаццо, и она очень благодарила его за понимание и вежливость по отношению к новому учителю.
– А ты – бесстыдница – привела к соседям чужака. Совсем стыд потеряла! Мало того, что, не обедая дома, выставляешь меня змееисчадием, так еще и позоришь мое честное имя, таскаясь с человеком, чьи настоящие намерения никому неизвестны! Ты думала, я ничего не узнаю?!
– Он – учитель, мама! – возразила Хата, ругая про себя мать Кири, от кого, естественно, обо всем и узнала Айри. Это было очевидно. Хата толком и не успела продумать, что скажет, когда матушка «припрет к стенке» с допросом.
– С чего быть такой уверенной?! Не меньше меня поразила Нигахана, которая не проверила у проходимца соответствующего документа! Вы что забыли, что происходит в мире? Где он теперь – этот самозванец?!
– Он спит в нашем амбаре, – уверенно уведомила Хата.
– Что?! Это просто не слыхано! Фаццо! Ладно, она, но ты! – Айри ошарашенно огляделась вокруг себя. Немного подумала и хромая, с допустимой в ее положении максимальной быстротой, направилась в сторону выхода.
– Мама, куда ты?!
– Айри, успокойся! – вмешался Фаццо.
– Кучка глазастых пней! – резко развернулась Айри и выставила перед собой трость, останавливая мужа и дочь, которые одновременно сорвались за ней. – Он перережет нам глотки и сожжет Миццу вместе с вашей школой, управляющая которой совсем потеряла чутьё после того, что война сделала с ее жизнью! Необходимо связать его и запереть до прихода официального письма из Ти!
– Он – выпускник самого Хатошо, – попытался объяснить Фаццо.
– Какая разница, Фаццо! Как же ты наивен! Он может быть перебейщиком! – не успокаивалась Айри. – Знание имени какого-то там наставника ни о чем не говорит! Я сейчас же вызову помощь! – Женщина кричала, но вдруг резко остановилась и принюхалась. Под алеющим послезакатным небом на крыше соседнего дома, в котором жила со своей матерью Кири, медленно, но верно дребезжали язычки пламени.
– Пожар! – вскрикнула Айри.
– Кири! – подхватила Хатисай и тут же сорвалась на улицу.
В воздухе уже во всю пахло гарью, а крыша дома полыхала огнем.
Хата добежала до соседского дома. Дверь оказалась запертой. Девушка с ходу несколько раз попыталась снести ее, но безуспешно. Вспомнила про топор, что всегда лежал у дома, и рванула к нему. Когда Хата бежала обратно уже с рубящим инструментом, выбежавший следом Фаццо пытался пробраться через окно.
Только Хатисай замахнулась в сторону дверного проёма, позади вдруг прозвучал невозмутимый голос учителя.
– Лучше я.
Хатисай на мгновение застыла. А Амгул, не дожидаясь потери драгоценного времени, выхватил топор и выбил пару входных досок.
– Отойди в сторону! – приказал он.
Перевязал нижнюю часть лица своим широким поясом и сорвался внутрь, где огонь разыгрался уже вовсю.
Хатисай не стала стоять и бездействовать и побежала в сарай, где в поилках должен был оставаться хоть какой-то запас воды. Девушка решила полить хотя бы порог, чтобы учитель на выходе не попал в огненную ловушку. С поселения тем временем с ведрами к водоему уже сбегали люди.
В буфетной Фаццо обнаружил тело матери Кири. Та лежала без сознания, но была еще жива. Мужчина протащил ее тело к выходу и столкнулся с Амгулом. Воин быстро принял тело женщины и вытащил на улицу, где уже Хатисай и Айри стали приводить соседку в чувства. А Фаццо уже скрывшись в задымленной тени горевшей старой этажерки, не теряя времени, побежал в комнату, где надеялся найти еще живую Кири.
Амгул вернулся в дом. Дым затруднял видимость, и дышать становилось труднее.
Новоявленный учитель в силу своего истинного ремесла, по настоятельному приглашению Хаты еще днем побывавший в этом небольшом доме во время обеденной трапезы, запомнил нехитрое расположение комнат, и поэтому уверенно сейчас рванул в самый отдаленный.
На кровати лежала девушка с веснушками, а на полу откашливался Фаццо. Всё же у мужчины не хватило здоровья противостоять беспощадной и всепроникающей силе дыма.
– Вставай! – приказал ему Амгул, поднял на руки Кири и двинулся к выходу.
Передав девушку многочисленной толпе, продолжавшая тушить огонь снаружи, Амгул снова вернулся уже за отцом Хатисай.
«Может достаточно спасенных?» – попутно думал он.
Неожиданно сверху на воина свалилась деревянная доска и ударила по шее и затылку. Это сбило его с толку и сорвало повязку с лица. Амгул неудачно вдохнул дым и закашлял. Потом упал на колени, продолжая неконтролимо поглощать серую мглу. Немного погодя, все же встал и, задыхаясь и тяжело откашливаясь, еле добрался до обездвиженного Фаццо.
Амгул из всех не оставшихся сил пытался тащить мужчину, но густой дым не давал этого делать в полную силу, продолжая заполнять дыхательные пути. Воин понимал, что, несмотря на свою, итак уже затянувшуюся выдержку, ему не вытащить Фаццо, но продолжал бороться с необуздаемой силой пожара и нарастающим собственным бессилием. В конце концов, он упал рядом с Фаццо.
Позади кто-то бодро забежал в комнату и бросился помогать. Своевременной «подмогой» оказалась Хатисай, перевязавшая нос и рот повязкой. Обхватила отца и стала оттаскивать к выходу сначала его. Спустя время им удалось выбраться наружу. Амгул же, так и не сумев встать на ноги, прополз буквально немного, и от удушья потерял сознание…
Глава 3
– Хатисай. То, что он спас их, никак его не оправдывает.
Молодой человек очнулся от разговора двух женщин. Точнее ругалась одна, а другая, что помоложе, терпеливо выслушивала. При этом Амгул ощущал на лбу и на висках влажные касания, но не спешил открывать глаза.
– Мама, при всем моем уважении, не могли бы мы отложить этот разговор до лучших времен, – вежливо и спокойно попросила Хатисай.
Амгул чувствовал, как та осторожно проводит мокрой тканью по его лицу, затем по подбородку, шее.
– Ты еще смеешь говорить об уважении?! Я не удивлюсь, если пожар был спровоцирован этим человеком!
– Мама! Перестань! – громко шепнула Хата, боясь, что учитель узнает о маминых подозрениях. – Прошу, вернись в дом и побудь с отцом! Учитель Ам всех спас и сам чуть не погиб. Мы должны быть благодарными…
– А если он враг? – не унималась Айри, но уже шепотом. Хата выдержала паузу, прежде чем дать ответ.
Амгул, как ни странно, заинтересовался тем, что же скажет его спасительница. Он не был настолько самоуверенным и понимал, что шансы выжить были малы.
– Кем бы он ни был, если не ты, то я обязана ему своей жизнью за спасение отца.
– Ты такая же, как Фаццо. Вы не видели смерть… Наивные овцы, – гневно, но все же тихо выговорила Айри напоследок. И по тому, как из амбара с увесистой хромотой удалились тяжелые шаги, Амгул понял, что остался с Хатой наедине.
Девушка не заметила, как тот открыл глаза, так как сосредоточенно смотрела на свои скрещенные руки, сжимавшие влажную тряпицу, в глубоких размышлениях о том, что сказала мама.
– Учитель Ам? – отозвалась она, когда глухой хрип из пересохшего горла Амгула вывел ее из этого состояния. – Вы меня слышите?
– Пить…
– Сейчас! – сорвалась к ближайшему бочонку с питьевой водой. – Вот!
Подвела толстостенную кружку к губам учителя, придерживая за затылок, и Амгул жадно опрокинул в себя все содержимое. Потом всем весом рухнул на подушку.
– Как Вы, учитель Ам?
– Не гунди, – «попросил» он, с закрытыми глазами.
– Все выжили благодаря Вам, – тихо промолвила она. – Спасибо Вам за отвагу и бесстрашие.
Амгул все же взглянул на нее и без никакой причины протянул руку к ее лицу. Его взгляд был отрешенным, глубоким, изучающим. Но все это безмолвие длилось недолго, потому что воин резко отдернул руку обратно и так же резко принял сидячее положение и уставился непонятным выражением лица снова на Хатисай.
– Что? Что случилось?
– Мои руки…, – Амгул заметил, что повязки на запястьях другие – чистые. В этот самый момент он уже бесповоротно принял решение придушить девчонку и утопить в водоеме, а потом исчезнуть, как вдруг Хатисай улыбнулась ему.
Амгул заметил еще в школе, как улыбка очаровательно преображала лицо Хаты. Это ему не понравилось и тогда, и не понравилось сейчас.
– Когда я увидела наколотый рисунок, решила, что перевязывать не буду. Но потом подумала, наверно для Вас важно, чтобы это оставалось тайной, и поэтому перевязала их снова. Не волнуйтесь, я никому не скажу, – снова улыбнулась она. – Я умею хранить секреты, – уверенно заявила девушка.
– И это говорит та, что легко назвала свое имя незнакомому человеку? – с тем же безразличием и хладнокровием отметил Амгул.
– Говорить о себе – мое дело. А что касается других – никогда в жизни не позволю лишний раз открыть рот.
– Неужели? – изобразил наигранное удивление воин и медленно вернул тело в лежачее положение. Он решил, что Хатисай понятия не имеет о существовании традиций нанесения гунънами когтя ирбиса на тело, и не догадалась, кто перед ней лежит.
Когда свифы нарываются на неизвестных, первым делом проверяют наличие наколотого когтя. Наиболее «яркие» личности позволяли себе накалывать отдельные части тела хищника в дополнение к когтю. А находились и те – что встречались крайне редко – изображали ирбиса целиком. Чаще это обозначало высокое военное звание обладателя и весомость статуса.
– Честно, – убедительным взглядом уперлась Хата в лицо учителя, пытаясь доказать важность ее слов. А Амгул задумался, продолжая смотреть на нее. Что-то в этой девушке привлекало его внимание. Но он точно не мог объяснить, что именно, поэтому, все же поверив «честному слову», тяжело вздохнул.
– Хорошо. Но если ты кому-нибудь вякнешь о том, что видела, я напишу такое письмо в Ссоту, что о творческом будущем придется благополучно забыть.
– Никому, – бодро отчеканила она и снова улыбнулась.
Странно, но грубость и неучтивость Амгула ее совсем не смущали и не наталкивали на недобрые заключения. И это выводило воина из себя. Столкнувшись с ее улыбкой, он просто отвел глаза и прикрыл веки, демонстрируя свое нежелание продолжать беседу.
Хатисай быстро сбегала в дом за порцией рисовой каши. Но пришлось оставить тарелку на бочонке, так как за это время учитель успел заснуть. На самом деле он просто сделал вид, что уснул, чтобы поскорее спровадить назойливую «няню». Нужно было обо многом подумать и принять решение, что делать дальше.
Амгул прекрасно слышал, о чем вчера говорила мать Хатисай, так как, естественно, последовал к дому за Фаццо и Хатой, и стоял под окном, чтобы не «упустить» возможного высказывания домочадцами особого мнения о нем.
Если официальное письмо не придет в ближайшее время, то его могут спокойно заключить под арест сами местные и без вмешательства военных. Амгулу будет несложно в одиночку перебить местных мужчин, но тогда на него объявят охоту. А шумиха в Миццу совершенно не выгодна для командования гунънов.
Придумать и расписать документ самому – тоже неудачная идея, так как каждым кланом предусмотрена во избежание подделок наличие на определенном бланке листа специального письменного начертания, которое просто так нигде нелегально не достанешь. Лишь особый знак на листе – гарант подлинности личности человека, что у свифов, что у гунънов.
Отлеживаться в амбаре местного учителя и бывшей военной-калеки – то еще удовольствие. Просто так уйти Амгулу также не удастся, потому что его попросту не отпустят. Начнутся выяснения, и все равно придется сбежать. Именно эти заключения привели Амгула к тому, чтобы спровоцировать пожар в доме соседей Хаты.
Он еще во время обеда заметил, в какой упадок пришла печь в доме, где жили только женщины. Отсутствие мужской руки чувствовалось уже на подступе к дому с искосившейся изгородью и ненаколотыми в куче бревнами во дворе, предназначенных стать когда-нибудь дровами.
Амгул предположил, что на внутренних стенках дымохода в печи, вследствие сажевых отложений и смолянистого налета, легко может возникнуть пожар. Или можно легко его устроить, создав очаг в другом месте, а сбросить причину на старую обветшалую печь. Так он и поступил. Сделал так, что возгорание началось таким образом, чтобы огонь не проявился заранее, пока не распространится на большую площадь изнутри. Правда, воин рассчитывал, что домочадцы, заметив пожар, успеют выбраться самостоятельно. А тут самого поджигателя спасла совсем молодая девчонка.
Ситуация оборачивалась пока в пользу Амгула. Но надолго ли? Мать Хаты оказалась чересчур настойчивой. Долго ли Хатисай сможет противостоять ее нравоучениям и быть пока на стороне своего учителя? Этого Амгул не знал.
* * *
Мать Кири, очнувшись, впала в некоторое отстранение и ни с кем не разговаривала. Кири в силу своего возраста и крепкого здоровья уже вовсю помогала разбирать местным выгоревшие доски своего дома. Фаццо тоже оклемался к вечеру и пытался успокоить пожилую соседку разговорами и утешениями о том, что в их доме хватит места и для них с Кири. Что они обязательно успеют выстроить новый дом до наступления Акрида.
Полностью сгорела комната буфетной и развалилась добрая половина крыши. Соседи приносили матери Кири какие-то вещи, необходимые для жизни и существования, за что сама Кири искренне благодарила и кланялась каждому из них.
Хатисай тоже всячески поощряла ее словами поддержки. Напоминала, что главное – все выжили. И часто направляла свой взор на неброское строение амбара, угол которого можно было увидеть с того места, где располагался пострадавший от пожара дом, и думала об учителе Аме. Она верила, что он появился в Миццу неслучайно. Видела в этом некий добрый знак…
Хата и Кири убрали со стола и перемыли посуду. В дверь постучались. В доме в это время находились только женщины, так как Фаццо любезно уступил соседкам место и отправился спать в амбар, устроив себе постель из широких бочонков.
Это была управляющая Нигахана.
– Учитель Гон прислал письмо из пригорода. Он пишет, что направил в Миццу вместо себя учителя. Почему-то имя не указано. Но учитель Гон указывает на выпуск из Ссота в Ти.
– Учитель Ам – выпускник храма Ссота, – выпалила Хатисай и осеклась под строгим взором матери.
– И он указывает, что этот человек заболел на пути сюда.
– Учитель жаловался на головную боль, – соврала Хата.
– Причин для беспокойств и сомнений я не вижу, Айри, – спокойно выдала Нигахана. – Я решила, что для всеобщего покоя будет лучше не оставлять эту новость до завтра и прибыла к вам с визитом сегодня.
– Выпейте мятного чая, управляющая Нигахана, – вежливо предложила Хата.
– Спасибо, девочка. Мне пора, – женщина кивнула всем присутствующим и удалилась.
Айри с безразличием на лице, молча прошагала к своей кровати и легла спать. А девушки, переглянувшись, довольно улыбнулись, наконец, выяснив, что учитель Ам – не враг.
* * *
Амгулу предстояло начать официальные занятия танцами уже со всеми учениками школы, что не особо его радовало.
День уже с раннего утра угрожал быть тяжелым из-за нарастающей жары. А уроженец северной части Адияко не выносил жару.
Хатисай, еще не успев полностью переместить свое тело в помещение амбара, но бодро и торжественно объявила о том, что Нигахана получила официальное письмо о назначении нового учителя. Судьба оказалась благосклонной и на этот раз. Теперь с официальным документом гунън мог спокойно передвигаться по земле врага.
Про себя он буквально высмеивал порядки свифов. На территории гунънов, будучи вражеским лазутчиком без документов и перевязанными запястьями, его бы разоблачили, сделай он первые десять шагов. Да что скромничать – Амгул был уверен, что будет уничтожен стрелками сразу без разбирательств, переступи он только границу.
Молодой воин еле заставил себя без раздражений и грубости молча добраться до школы в обществе добродушной Хатисай. Каково же было его удивление, когда в зале обнаружил десяток ребятишек, пришедших на урок с новым учителем, да еще и героем, спасшего троих во время пожара.
– Что за…, – только хотел выругаться Амгул, как мягкосердечная Хатисай, успевшая изучить особенности его резкого характера, вышла вперед и вежливо поприветствовала детей.
– Сегодня урок будет проводить наш новый учитель Ам. Он прибыл в Миццу всего на несколько дней, поэтому не станем огорчать его недостойной дисциплиной и со всем старанием покажем, чему научил нас уважаемый учитель Гон, – улыбалась она.
Дети с пониманием отнеслись к словам Хатисай и поклонились, приветствуя нового учителя.
Амгул же молча кивнул им в ответ и лениво расселся на том самом единственном стуле посреди зала.
– А теперь начнем подготовку. Начинаем с шеи! – бодро отчеканила девушка и встала перед учениками.
Амгул наблюдал за «свифскими потомками» и рассуждал: какова вероятность выжить у воина, который чуть ли не с рождения обучался военному ремеслу в клане гунънов, и у воина, чье детство прошло в бесполезных занятиях – к примеру, на этих, да и еще под наставлением слабой неопытной женщины. Подумал и произвольно в очередной раз возгордился своим происхождением.
Гордый Гунън – так величали основателя клана жителей севера Адияко. После страшного катаклизма, унесшего жизни огромной части населения Земли, оставшиеся в живых народы севера избрали его своим лидером за решительность, железное самообладание и организованность. Именно эти качества были необходимы в то время для того, чтобы восстать из пепла разрушения и утрат.
Выжили немногочисленные народы и на юге. Так уж вышло, что лидером со временем стал находчивый, грамотный и человеколюбивый Свиф. Благодаря знаниям ему удалось быстро восстановить подобие той жизни, которая существовала до всемирного раскола.
Климат в Адияко был одним и тем же что на севере, что на юге. Условия жизни были для всех одинаковыми. Это лишь спустя века мир стал обращаться к прежним условиям природной среды, и на севере степень теплоты воздуха стала понемногу понижаться.
Как-то слухи о нарастающем благополучии южан дошли и до самого Гунъна, которого немного не устраивало чье-то превосходство. Гунън был, бесспорно, уверен в том, что сила в силе буквально. Он считал, что после любого разрушения восстановить результаты хаоса могут только сильные и выдержанные люди, не выделяя важность науки и просвещения. Он предложил особый режим по подготовке населения к возможным еще катаклизмам. Уделял большое значение питанию, ежедневным тренировкам и физическому развитию. Образованность населения пришла в заметный упадок, что не давало развиваться дальше, в то время как свифы не отставали ни в чем: ни в физическом, ни ученом развитии.
Когда Гунъну донесли о том, что на приграничных поселениях начались оттоки гунънов к свифам за «благополучной» жизнью, это сильно ударило по его гордости. И Гунън выдвинул закон о разделении территории и провозгласил свою отдельным кланом.
Гунън призывал к принятию в клане главенства армии, военного ремесла и некоторой изоляции, желая оставаться единственным лидером для своего народа. Со временем стал прибегать к крайним мерам: к похищению свифских просветителей, которых угрозами и пытками заставляли забыть о прежней жизни и проводить годы во благо и процветание клана гунънов. Инсценировал напады со стороны свифов с настоящими смертями своих же жителей, о которых свифы даже и подумать никогда не могли. А потом призывал родных погибших к отмщению. Отсюда и пошли враждебные отношения между кланами, и продолжаются на протяжении нескольких веков. И всё это лишь из-за стремления Гунъна к единоличной власти в Адияко.
Просвещение просочилось, разумеется, и к гунънам, но оно некрепко заняло приоритетное место в жизни клана.
Гунъна почитали. В одно время потомки даже обожествляли его. И нередкие подвижники продолжали укреплять его убеждения и навязывать их населению и после его смерти…
Амгул бесстрастно наблюдал, как Хатисай старательно работала с каждым учеником, позволяя новому и абсолютно незаинтересованному учителю отдыхать. Объясняла ребятам, что учителю необходимо полноценно восстановиться после «подвига», поэтому взяла на себя все обязательства по освоению новых танцевальных элементов.
Воин сидел, сложив руки на деревянные подлокотники и уперев голову на обвязанные запястья. Лишь глазами следя за движениями Хатисай, слышал, как она каждому терпеливо рассказывала, что нужно делать, не проявив ни разу ни капли раздражения.
Чуть широковатые плечи, узкие сильные бедра, стройные ноги, плавные и в то же время уверенные движения создавали образ не простой крестьянки, а изысканной особы. Но Амгул никак не воспринимал девушку. Она не мешала, и это было важно. Хоть и навязывалась, как колючки репейника с одной стороны, но здорово помогала – с другой. Амгул не собирался задерживаться здесь, поэтому просто с нетерпением ждал окончания занятий.
Однако, после одного урока начался второй. А после него собирался начаться третий, на который у гунъна уже не хватило терпения.
– Я устал, – грубо выдал он девушке.
Хатисай немного растерялась, но быстро приняла к сведению услышанное:
– Дети, благодарим вас за старания! Прошу всех разойтись по домам и закрепить полученные знания перед следующим занятием уже дома!
Амгул успел испариться, пока Хатисай говорила с детьми. Ловко перепрыгнул через покосившуюся ограду. За пару мгновений пересек улицу и исчез в переулке за углом. Ему нужно было срочно оторваться от неотвязной девчонки и побывать в одном важном месте на окраине Миццу: в ткацкой мастерской…
* * *
Шесть цехов по обработке шерсти, четыре красильных мастерских и три прядильных и ткацких – было слишком много для такой маленькой провинции. Но основная часть готовых изделий уходила в столицу для дальнейшего обеспечения военных. Качество изделий ценилось на высоком уровне и производство поддерживалось самим Управлением.
Наконец, добравшись до последней прядильной, и расспросив на входе обо всем необходимом плохослышащего старика, Амгул прошел на задний двор.
На широком камне размещались широкие металлические тазы с замоченной шерстью. На небольшой веранде в больших чанах шерсть валяли и отмывали, а здесь в тазах – полоскали. Всем этим процессом, судя по важному и озабоченному виду молодого мужчины, что носился то к чанам, то к тазам, управлял именно он.
Мужчина обернулся и уткнулся взглядом на нежданного посетителя.
– Заблудились? – Вежливым тоном спросил воина работник.
Амгул по своему обыкновению осмотрел мужчину с ног до головы. С каждым часом становилось жарче и душнее, от чего его спина стала абсолютно мокрой от пота. Без позволения прошел к широким камням, и, усевшись вальяжным видом, скрестил руки на груди.
– Чем могу быть полезным? – тон мужчина немного поубавил и подозрительно оглядел незнакомца.
– Надо ж, как пригрели собаку: и одели, и накормили, и работу дали. И даже ради приличия кожу не содрали, – сплюнул он под ноги мужчине. – Обидно.
Мужчина произвольно коснулся до наколотого рисунка когтя на своем открытом плече и осекся, поняв, что перед ним сидит младший генерал.
– Страшно?
– Страшно было там. Здесь я хотя бы верю в наступление завтра, – уверенно выдал мужчина.
– Та земля мила, где мать родила. Еще помнишь пословицу, Коо?
– Помню. Только исковеркали мудрость пословицы громкие лозунги Штаба. Зачем явились?
– Забавно, – задумался Амгул. – По твою душу.
– Я готов ответить, младший генерал. Только вот обижать местных не надо.
– О, как же заразительна свифская самоотверженность и чрезмерная учтивость к чужой жизни. Хочется вытошнить в лицо самого Орато… Что касается тебя, то ты обязательно ответишь за измену, сучий выродок. Казнь твоего дядюшки-предателя была оправданной. Ты станешь первой жертвой всенародной казни на выжженной земле Миццу, не сомневайся.
Коо, улыбнувшись, стер выступившую от жары испарину со лба. На угрозу отвечать не стал. В конце концов, ему давным-давно надоело жить в постоянном ожидании расправы с чувством отравляющей вины за жизни близких, ответивших после его побега.
– У тебя есть шанс умереть не мучительной и быстрой смертью. Даю слово воина. Выкладывай все, что знаешь об изготовительном полигоне свифов. Мы обладаем точными данными: полигон в Миццу. Штаб командования проявил милосердие и не взял штурмом провинцию. Тогда не пришлось бы тратить время на разговоры с собаками вроде тебя. Но судьба решила одарить тебя особой возможностью очистить совесть.
– Я ничего не знаю ни о каком полигоне, младший генерал. Готов поклясться…
– Отец! – неожиданно со стороны каменной постройки, наполняя звонким смехом это место, выбежала маленькая девочка лет четырех. Ловко запрыгнула на руки Коо и восхищенно заявила:
– Наша Хора́на родила троих котят! Я буду сама за ними смотреть! Честно-честно, отец! Позволь взять их в дом! Пожалуйста! Во дворе их будут обижать! А дома я их защищу!
Коо растерялся и уставился на Амгула, самодовольно улыбавшегося, глядя на них со стороны.
– Надо же, Коо… Свифская алида родила от тебя будущую алиду для гунънов?
– Папочка, а кто такой Коо? – поинтересовалась наивно девочка.
– Никто, милая. Вернись в дом и присмотри за котятами. Им сейчас необходимы забота и внимание. Я скоро вернусь. Хорошо? – спокойным тоном уговорил Коо дочь, и та благополучно убежала.
– Моя жизнь изменилась. Теперь у меня другое имя. Свифы и их законы – лояльны… А гунъны, уверен, всё еще подавляют возмущения «своих же». Сколько бедняг погибло за требование переустройства в гунъновых законах? Я уж молчу о детях разнокланцев. Гунъны – безнравственные детоубийцы. – Высказывался Коо.
– Стало быть свифы этого не делают, – поясничал Амгул.
– Свифы не убивают детей, и в отличие от гунънов, несчастных отца и мать не казнят.
