Читать «Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга 2. Испытания на выносливость» — Антонина Ивановна Евстратова онлайн
Страница 2 из 4
– Остальное тебе понятно? – я ответил:
– Так точно!
– Тогда вперед! – сказал он, сел в машину и уехал. Особого труда в ориентировании мне не представлялось, единственным препятствием в моём движении к городку представляло то, что уже темнело, а наружный свет от фонарей и реклам мешал выдерживать направление, пересекая улицы. Я выбрал самый короткий путь, который определил по карте и знал, что, где-то мне придётся пересекать реку через мост, которых в этом направлении, как я заметил было три или четыре. Выйдя к реке, я увидел, что в этом месте моста нет и решил идти вправо до очередного моста. Через полкилометра я вышел на металлический мост, он оказался пешеходным, я прошел по нему и вдоль какой-то улицы по направлению, как мне казалось к военному городку, и минут через двадцать, я вышел прямиком к освещённым воротам и КПБ военного городка. Увидел освещённое белое здание с воротами и надписями КПП, понял, что прибыл к месту назначения. Открыл дверь и вошёл. Там стоял помощник дежурного и протянул мне руку за пропуском. Пропуска у меня не было, и он показал мне рукой в направление окошка, на котором висела табличка с надписью: «Дежурный по КПП». Там сидел старшина сверхсрочной службы, я ему сказал, что у меня нет пропуска и, что только прибыл. Он попросил предъявить удостоверение. Я ему показал. Он сверился с каким-то списком и сказал, что из вас шестерых вы прибыли вторым. Выйдя из КПП, он показал мне, как пройти в двадцать восьмой полк:
– Идите прямо по улице никуда не сворачивай километр выйдете на плац своего полка, в конце плаца увидите здание с освещённым входом, это будет штаб полка, там же находится дежурный по части! – поблагодарив его за подсказку я пошёл, без проблем нашёл штаб полка, представился дежурному. Дежурным по части был старший лейтенант Джура. Я ему представился, он заулыбался и сказал:
– Один из вас уже прибыл! – я поинтересовался:
– А кто прибыл? – Джура посмотрел в лежащий перед ним список и сказал:
– Прибыл с полчаса назад лейтенант Выскварко! – я про себя удивился его прыти, так как его объект, где его высадили на мой взгляд, был самым отдалённым. Старший лейтенант отвел меня в офицерскую столовую, где меня ожидала дежурная официантка, накормившая меня горячим вкусным и сытным ужином. Затем Джура отвел меня в гостиницу и завел в комнату, выделенную для всех нас вновь прибывших. Комната была большая и в ней стояло семь больших кроватей, аккуратно застеленных белоснежным бельём, на одной из коек уже спал капитан медицинской службы. Я понял это, когда увидел его принадлежность по аккуратно сложенному на стуле его обмундированию. Коля Выскварко сидел в одних трусах на разобранной кровати и улыбался мне. Я спросил его:
– Как ты смог так быстро прийти? – Коля приложил палец к губам и головой кивнул в сторону спящего капитана и показал на дверь и дал знак «Пойдем покурим». Мы вышли во двор и сели в курилке. Я повторил свой вопрос:
– Как же ты, Коля, так быстро пришёл?
– А я не пришёл, я приехал!
– Как?
– Я шёл по улице, дошёл до какой-то трамвайной остановки, на ней ожидая трамвая стоял капитан медик, я спросил у него, как мне добраться до военного городка Хайде? Он спросил зачем? Я ему рассказал. Он сказал, что он едет туда же. И без проблем я приехал. Меня накормили и поселили сюда. Капитана зовут Володя, фамилия его Хиладзе, ему тридцать восемь лет, он очень строгий, но очень добрый! – третьим в двенадцать часов ночи появился Коля Хорохорин. Ещё через час Лёша Созанёнок и Вася Скрипис, Яша Семенюк появился в шестом часу утра. Проснулся я рано, где-то полседьмого, умылся, побрился и оделся. В это время проснулся капитан. Лёжа на койке, он пошарил рукой под кроватью и оттуда достал здоровенный немецкий тесак, служивший штыком к немецкой винтовке. По средине выходной двери из комнаты была прибита толстая деревянная дощечка, к которой на кнопках был закреплён бубновый туз. Капитан прищурил свои монголовидные глаза, и лёжа метнул тесак. Тесак с грохотом вонзился в дерево ровно по средине игральной карты, рассеча бубнушку, как раз по средине. Капитан удовлетворённо хмыкнул, встал, из тумбочки достал сверток, в котором каждая в своем кармашке лежало штук двадцать пять или тридцать опасных бритв, производство самых разных известных фирм. Натянув правочный ремень, он медленно, не обращая ни на что внимание с явным наслаждением правил, выбранные им бритвы, проверяя их на волосках, выдранных у себя на висках, так-как на остальной части головы волос не было. Всё это он проделывал молча в полнейшей тишине. Все мы также молча с интересом наблюдали за этим его действием. Окончив правку, капитан развёл из мыльного порошка пену, поставил на стол зеркало, нанёс пену на лицо и, не глядя в зеркало четырьмя взмахами руки сбрил со своего лица всю растительность, после чего придирчиво и внимательно осмотрел лицо и чуть-чуть уголками губ улыбнулся довольный собой и своей бритвой. Любовно и аккуратно, он промыл её в мисочке с горячей водой, специальной салфеткой вытер её и положил обе бритвы в их кармашки, свернул с вёрток и положил его в тумбочку, затем взял полотенце и пошёл в умывальник. Идя оттуда, он выдернул тесак из двери и опять положил его под кровать. Одевшись, он произнёс за всё утро первые два слова:
– Садиться всем за стол! – мы молча сели.
– Будем знакомиться! – сказал он.
– Моя фамилия Хиладзе, а зовут меня Володя! – кто-то из наших произнес:
– Владимир! – но он поправил:
– Не Владимир, а Володя! А теперь представляйтесь вы! – каждый из нас, как и он назвал свою фамилию и имя.
– Всё, идём в столовую! – сказал он, и всех нас шесть человек капитан повел в столовую. Всем нам шестерым стояли два стола, на них таблички с нашими фамилиями. Сразу же подошёл дежурный по столовой и сказал:
– Товарищи офицеры, теперь вы будете здесь питаться на этом месте, пока не женитесь и не привезёте семью! – так оно и получилось. Когда мы находились в части в военном городке мы всегда питались на этих, выделенных нам местах. Плотно позавтракав, мы пошли к штабу. Дежурный по полку, теперь уже нам знакомый старший лейтенант Джура отвел нас к начальнику штаба. До десяти часов оставался целый час. В течении этого часа подполковник Красильников рассказал нам о боевом пути полка, его заслугах, орденах и знамени о составе его подразделений и их командирах. Полк был в составе трёх батальонов, из них два были танковыми и один танкосамоходный. В каждом батальоне было по три танковых роты, в каждой роте было три взвода, в которых было по пять танков, таким образом в роте было по шестнадцать танков, а в батальоне было пятьдесят, так как кроме ротных машин было ещё два танка. Танк командира батальона и танк начальника штаба, а в полку было сто два танка, танкосамоходный батальон был также трехбатарейного состава, в каждой батареи было по десять самоходок СУ-100. Также кратко рассказал биографию командира полка. Мы узнали, что командиром полка у нас является подполковник Лапыгин Николай Иванович, который прошёл всю Великую Отечественную войну на фронтах сражений, в войну был командиром танковой роты, трижды ранен, два года назад окончил бронетанковую академию. Затем начальник штаба ввел нас в курс задач, решаемых полком. В полку объявлена повышенная боевая готовность, по которой надлежит в танки загрузить боеприпасы, которые в настоящее время находятся на арт складе. Загрузить боеприпасы необходимо в течении двух суток, не вызывая никаких подозрений у местного населения, танк на артсклады не выводить, а возить боеприпасы на автомашинах с брезентовыми тентами. Ранее, заявил он:
– Такого не бывало, раньше танки загружались на складах при боевой тревоге. Затем повел нас в кабинет командира полка. Командир полка нам сразу понравился. Это был симпатичный, моложавый, простой и с первых же его слов мы поняли, что он душевный, но очень умный человек. Познакомившись с нами, командир зачитал нам приказ по полку о назначении нас командирами взводов. Я и Коля Хорохорин попали в первый батальон. Коля в первую танковую роту, а я во вторую. К этому времени в кабинет вошли два подполковника, это были командиры первого батальона подполковник Яновский Николай Иванович и подполковник Володин Виктор Сергеевич. Командир полка сказал им:
– С приказом о назначении на должности вновь прибывших офицеров вы ознакомлены. Забирайте их и представляйте личному составу подразделений! – командиры забрали нас, и мы с Колей пошли за подполковником Яновским, а остальные за Володиным. Как раз был перерыв между занятиями и подразделения, находящиеся в расположении части в основном находились в курилках. В одной из курилок сидели офицеры батальона, и комбат сказал:
– Товарищи офицеры, идите курите и знакомьтесь! А после перекура прибыть ко мне в кабинет!
Прибыв к комбату доложили ему о прибытии, он усадил нас к столу и начал подробно расспрашивать нас о наших семьях, учебе, работе и незаметно и ненавязчиво, как бы мимоходом проверял наши военные знания, что говорило о его общей и военной грамотности, как потом мы узнали, что до войны он был учителем физики и математики, а шрамы на его лице и голове говорили о трудном боевом пути во время войны. Он с нами занимался часа два. Ничего не записывал, но после этой беседы, как мы поняли, он знал всю нашу подноготную, память у него была исключительна. Внешне и внутренне, он был спокоен и строг и при первом с ним знакомстве нам казалось, что мы разговариваем не с живым человеком, а с ходячим уставом. Он не улыбался, не возмущался и не выдавал никаких эмоций, воспринимал все спокойно, как должное. После этой беседы, мы так и не поняли, остался ли он доволен нами или нет. Прозвучал сигнал на обед, и мы пошли вслед за ним, выйдя из подъезда мы увидели, что весь батальон стоит в строю, начальник штаба батальона майор Хрыкин подал команду:
– Батальон, смирно! Равнение на средину! – и доложил комбату:
– Товарищ подполковник, батальон по случаю представления вновь прибывших офицеров построен! – комбат поздоровался с личным составом, батальон ответил громогласным:
– Здравия желаем, товарищ подполковник! – в этом громогласном ответе чувствовалось огромное уважение к своему командиру. Комбат подал команду:
– Вольно! – эту команду продублировал начальник штаба. Комбат кратко охарактеризовал нас по нашей учебе в училище и объявил, что лейтенант Хорохорин прибыл на должность командира первого взвода в первую роту, а лейтенант Каганский прибыл на должность командира второго взвода во вторую танковую роту. После чего дал команду батальону следовать на обед. Офицеры холостяки пошли в офицерскую столовую, и мы с ними на ходу, знакомясь и общаясь. Большинство офицеров были намного старше нас, многие из них прошли войну, но какого-либо возрастного отчуждения ни сразу, ни потом мы не ощущали. Вернувшись из столовой, мы сидели в курилке и курили вместе с офицерами батальона. Мимо нас в свой кабинет проходил комбат. Все встали, отдавая ему честь, а когда он прошёл, самый старый командир взвода старший лейтенант Пупышев, сказал нам с Колей:
– Ребята, ловите каждое слово этого дяди, он самый мудрый и самый опытный, и пройдя всю войну остался жив не потому, что ему повезло, а потому, что у него голова работает лучше, чем у нас. Пока он есть, слушайте его и набирайтесь опыта даже в том случае, когда вам кажется, что он не прав! – эти слова старшего товарища, уже отслужившего и повоевавшего ни один год, в одинаковой со мной должности запомнились мне навсегда, такое услышать от такого же, как ты командира взвода стоит очень дорого, и мне захотелось, чтобы и обо мне кто-нибудь и когда-нибудь однажды сказал своему товарищу. В последствии, я убедился, что это так и, что благодаря своему комбату, я до сих пор жив и с благодарностью вспоминаю его строгости и его науку.
Сменившийся с дежурства командир второй роты старший лейтенант Джура представил меня взводу, повел в парк боевых машин, показал мне танки взвода, которые стояли на кратковременном хранении, как раз подвезли к парку боеприпасы, и мы начали загружать боеприпасы в танки. Все танки Т-34 с восьмидесятиметровой пушкой были модернизированы на Вьюнсдорском танкоремонтном заводе, на всех танках были установлены подогреватели с электроприводом, система ТДА и установлены радиостанции 10-НТ, а также электрические топливо и масло, закачивающие насосы. Загружаемые боеприпасы было приказано снять с консервации, то есть удалить с них смазку и герметик.
В этот же день из Бреста вернулись на кануне уволенные в запас старослужащие солдаты и сержанты, как они рассказывали, что, прибыв в Брест их построили на перроне и объявили, что Родина в опасности и кто желает вернуться в часть два шага вперед. Шагнули все и их вернули в свои части. Таким образом у нас появился личный состав сверх комплекта, но толком, что и почему мы пока ничего не знали. На четвертый день моего пребывания в части поступил приказ. Полку сформировать сводный отряд для отправки на Магдебуржский полигон для проведения каких-то опытных тактических учений с боевой стрельбой. Командирам этого отряда был назначен наш комбат подполковник Яновский Николай Иванович. В состав отряда вошли: Полковой разведвзвод, вторая и пятая танковые роты, вторая батарея САУ, мотострелковая рота семьдесят шестого полка, полковой инженерно-саперный взвод и Эвако взвод полка с двумя тяжёлыми тягачами и тремя летучками МТО, а также хозвзвод батальона с кухнями и автомашинами подвоза боеприпасов. Вместо, как мы ожидали команды разгрузить боеприпасы, поступила команда загрузить на танки дополнительно ящики с боеприпасами, как к пушкам, так и к пулемётам. Станцию погрузки на железнодорожный транспорт объявили Амендорф. Погрузка ожидалась после завтра. В течение дня мы подготовили всё и гадали, какие такие учения с нами будут проводить на Магдебуржском полигоне. На наши вопросы командир отвечал:
– Прибудем на полигон там нам объявят, а раз берем дополнительные боеприпасы, то настреляетесь вы, мальчики, вдоволь! – перед утром двадцать восьмого октября, в день погрузки в шесть часов утра прибежал ко мне посыльный и сказал:
– Тов. лейтенант, тебя срочно вызывает комбат! – быстро собравшись, я прибежал к нему и доложил о прибытии. Он мне сказал:
– Тов. лейтенант, старший лейтенант Джура срочно увезен в госпиталь, у него перитонит и ему сейчас делают операцию, а ты пойдешь вместо него командиром роты, о чем будет отдано приказом по полку. Поэтому собирай ротную документацию и забирай её с собой. – в роте большой документации не было, были две книги: Книга учета личного состава, книга учета техники вооружения и боеприпасов, а также амбарная книга учета всего имущества, формуляры боевых машин хранились на танках. Личное оружие было записано в удостоверения личности и военные билеты личного состава.
После обеда командир батальона объявил построение личного состава у парка боевых машин, где были выстроены все машины сводного отряда. Начальник штаба батальона майор Хрыкин построил нас и доложил комбату. Комбат поздоровался с личным составом, посмотрел на часы и сказал:
– Вам десять минут осмотреть машины, проверить экипировку и опять на построение, к вашей отправке придёт командир полка! – мы быстро осмотрели машины и вернулись на свои места, ожидая появления командира полка. Вскоре он показался в сопровождении своего зама и замполита. Командир батальона подал команду: – Смирно! Равнение на средину! – и доложил командиру полка о готовности сводного отряда к погрузке. Командир полка поздоровался с личным составом. На его приветствие отряд гаркнул громко и красиво:
– Здравия желаем, товарищ подполковник! – командир полка попросил ком бата построить перед ним отряд в каре, то есть загнуть фланги к средине. Когда всё это было проделано, командир полка почему-то взволнованным голосом обратился к личному составу отряда и сказал:
– Вы, товарищи, отправляетесь для выполнения особо важного Государственного задания, и я надеюсь, что вы не посрамите чести нашего славного полка! – пожелал нам удачи и скомандовал:
– По местам! – пожал руку командиру батальона и махнул рукой.
– Вперед! – и мы двинулись через тыльные ворота по периметру немецкого спортивного аэродрома на станцию Амендорф. Станция была недалеко в километрах пяти, но на повороте к погрузочной площадке стоял посреди дороги БРДМ и какой-то подполковник с флажком, который остановил машину комбата и вручил ему карты и запечатанный пакет, после чего комбат сел в машину и флажками показал нам следовать за ним. Его машина быстро набрала скорость, и мы также последовали всей колонной за ним, минуя Амендорф вышли в боевой район сосредоточения полка. Здесь командир батальона остановил свою машину и подал сигнал: – Командиры ко мне. При нас, он вскрыл пакет, прочитал его, немного подумал и объявил нам:
– В Венгрии произошёл фашистский путч, наша задача совершить более чем восьмисот километровый марш по маршруту, указанному на карте, который я сейчас вам выдам. Беспрепятственный проход по маршруту через территорию ГДР и Чехословакию нам обеспечит их национальная дорожная полиция. На территории Венгрии кроме маршрута, обозначенного на карте его направление будет указывать вертолет, заправка машин будет осуществляться два раза на территории Чехословакии силами тыловых подразделений Чешской Армии. Скорость колонны сообразно головной машины на весь марш нам отводится всего двое с половиной суток. Государственную границу ГДР и Чехословакии пересечь западней Карл-Маркс штата тридцать километров у населенного пункта Хомутов и далее следовать по маршруту обеспеченному дорожной полицией. Границу Венгрии пересечь у населенного пункта Дьёр. Наш пункт назначения в Венгрии Секешфехервар мы должны поступить на усиление, расположенного там танкового полка. Слева у нас соседей нет, справа по параллельному нам маршруту в том же направлении выдвигается такой же. сводный отряд тридцать девятой Одруфской дивизии с такой же задачей. В головной дозор назначается разведвзвод и танковый взвод четвертой танковой роты. Связь держать только на приеме, на передачу ни в коем случае не выходить. Очередная задача будет поставлена перед пересечением Венгерской границы. А сейчас по местам, кратко озадачить личный состав и по моей команде вперед! – до постановки комбатом задачи мы не знали куда идем и зачем, теперь стало всё ясно. Но каким – то звериным чутьём мы офицеры и солдаты ощущали, что где-то, что-то не так, теперь же понял и каждый ощутил своё назначение. Внезапно всё изменилось, люди почувствовав важность наступивших событий и ответственность за свои действия, как по команде преобразились, они подтянулись, во все глаза смотрели на командиров в готовности выполнить любую команду. Подали команду «Вперед». Взревели машины и понеслись в след за головной на максимальной скорости, выбивая траками гусениц искры из мостовой. На всех поворотах стояли полицейские на мотоциклах, и мы как по зелёной улице до самой границы за два часа прошли более чем пятьдесят километров, не встретив на своём пути ни одной встречной и тем более попутной немецкой машины. Подошли к границе, у которой стоял домик и шлагбаум, пограничников не было. На ГДР стороне стояло несколько полицейских, которые сопровождали нас, а за шлагбаумом стояли три чешских полицейских с мотоциклами, готовые сопровождать нас, они открыли шлагбаум, первыми за шлагбаум ушли машины походного дозора, а когда за шлагбаум зашла машина комбата, он остановил её и вышел. К нему подбежали полицейские, представились ему. Он каждому пожал руку и что-то сказал. Они быстро сели на мотоциклы и помчалось в направлении нашего движения. Комбат сходу набрал скорость, и мы помчались по маршруту по таким же брусчатым дорогам как в Германии. Было далеко уже за полдень и комбат стремился в светлое время покрыть, как можно большее расстояние. До темноты мы прошли более двухсот километров, потом увидели за поворотом, что комбат подает желтым фонарем сигнал уменьшить скорость, и вскоре увидели освещенные прожектором громадные бензовозы, которые стояли на обочине, их было более десяти и на каждом из них было по шесть шлангов. На трех из них было написано по-русски – бензин. Мы быстро дозаправили танки, бронетранспортеры и колесные машины. Кроме того, чехи нам выдали на каждого ихние сухие пайки, несмотря на то, что у нас были свои. Здесь же мы заполнили свои фляги и бачки свежей питьевой водой. Комбат подал команду вперед, и мы понеслись в ночь при свете танковых и автомобильных фар. В связи с тем, что обеспеченный полицейскими маршрут, проходил вне населённых пунктов и отсутствия случайного встречного транспорта, мы скорость держали нисколько ни меньше чем в светлое время, и за четыре часа прошли ещё двести километров. Комбат остановил колонну, приказал осмотреть машины и дать отдохнуть водителям в течение получаса. Несмотря на то, скорость была большая, и мы прошли более чем пятьсот километров, ни одна машина в пути следования не вышла из строя. Командиров опять собрал комбат и предупредил, что водители довольно сильно устали, поэтому командирам быть до предела внимательными и еще через сто километров, то есть через два часа будет очередная заправка. Подойдя к заправке, мы заправили машины, осмотрели их, подкрепились чешским сухим пайком и горячим чаем, который нам приготовил наш хозяйственный взвод, мы определили, что чешский паёк хоть и обширный, но хуже нашего привычного, в котором всегда была вкуснейшая говяжья тушёнка. До границы оставалось около двухсот километров. Рассветало, чувствовалось, что люди устали, но надо было выполнять задачу, впереди было меньше чем пройденного пути. Двинулись вперед. Наступило утро, над нами пролетел вертолет в направлении нашего движения, а затем он приземлился прямо на дорогу. Колонна остановилась. Из вертолёта вышел офицер, представился комбату и объяснил, что до границы осталось немного и теперь он будет на высоте тысячу метров идти по нашему маршруту в течение часа. После этого, он уйдёт на заправку, а через час вернётся и будет висеть над нашим маршрутом потому что, перейдя венгерскую границу нас никто сопровождать не будет, а вот встречать могут только ни с хлебом и солью. Этот офицер пожелал комбату счастливого пути, а комбат ответил ему взаимностью. Вертолёт взлетел, а мы двинулись по своему маршруту. Через полчаса движения от усталости механиков танки стали рыскать по дороге. Ещё пол часа мы двигались к границе, а затем вертолет ушёл на заправку. Комбат остановил колонну и приказал
– Всем отдохнуть, механикам спать два часа! – оставив на танках по наблюдателю, все, как убиты поснули. Прилетевший с заправки вертолет приземлился у камбатовой машины, и пилоты тоже поснули на своих местах. Ровно через два часа всех подняли, чтобы не спалось, комбат приказал:
– Всем умыться, осмотреть машины, перекусить сухим пайком и всем по машинам и ждать мою команду вперед! – было уже одиннадцать часов дня. Взлетел вертолет, затем прошла команда:
– Заводи! – а за ней вперед, и как вчера с ревом, дымом и гарью помчались танки, высекая искры и разбрызгивая лужицы от прошедшего перед утром дождя. В три часа дня мы подошли к границе с Венгрией, комбат остановил колонну. Собрал всех командиров, к этому времени подъехали сопровождавшие нас полицейские, комбат поблагодарил их за прекрасно проделанную работу, пожелал им доброго здоровья и отпустил. Впереди нас бала граница с Венгрией, где стоял такой же домик, как на чешской границе и открытый пограничный шлагбаум, но пограничников там не было. Комбат обратился к нам и сказал:
– Товарищи командиры, спокойная жизнь кончилась, за этим шлагбаумом вражеская территория и на каждом шагу может быть затаившийся враг, поэтому танковые люки не открывать, из люков не высовываться, танковые люки на замки не закрывать, наблюдение вести круговое через смотровые приборы, мотострелкам следующих на бронетранспортёрах кроме пулемётчиков головы не высовывать, а водителям и командирам смотровые окна прикрыть броневыми щитками. В случае открытия огня противником из стрелкового или другого оружия, танкистам отвечать не из пулемётов, а сразу из пушек, если будут стрелять из домов, то в дом стрелять не по стене, а в окна! – кто-то из нас спросил:
– А почему в окна? – комбат подумал и объяснил:
– Если снаряд ударит в стенку, самое большое что он сделает, пробьёт дыру. А если он влетит в окно, то за окном всегда есть стенка, ударившись в неё он взорвется внутри и строение рухнет! Понятно? – все закивали головами. Кто-то ещё спросил:
– А почему люки не закрывать на замки и защёлки? – комбат опять ответил:
– Потому что тебе в лоб и в борт влупит Фауст или снаряд с ручного гранатомёта, он прожжёт броню и искрами, и давлением убьёт экипаж, а когда люки не на защёлках и замках, то избыточное давление их откроет и выйдет наружу, и вы хоть и оглушённые, и обожженные все же останетесь живы. К нам приземлился ещё один вертолет, из него выскочил офицер и побежал к танку комбата, и что-то ему громко говорил, стараясь перекричать рёв вертолёта и танков. Комбат опять собрал нас и объявил:
– Та часть, к которой мы идем на усиление блокирована венграми, и нам необходимо её деблокировать, поэтому, не снижая бдительности, нам необходимо ускорить выдвижение, чтобы выручить попавших в окружение наших собратьев. Особо внимательным быть по прохождению населенных пунктов, возможности обойти их у нас нет, так-как местность вокруг болотистая и дорог этих мы не знаем! – а мы с комбатом, уточнив маршрут по карте двинулись в направление к нашему злосчастному Секешфехервару. Километров через сорок головной дозор сообщил, что навстречу нам в полутора километре от нас идут танки Т-34. В это время наш отряд выдвигался в долине по двум дорогам по правому и левому склону. По правому маршруту шли танки и колесные машины, а по левому, так-как он был более ровный шли самоходки со своими длинными торчащими вперед пушками, мешающими разворотам в узких местах. Комбат остановил колонну, приказал:
– По – возможности рассредоточиться, но в болото не влезать и приготовиться к встрече с танками противника. Мы не знали чьи эти танки, откуда они и чего следует ожидать. Мы знали одно, что у венгров такие же, как и у нас тридцать четверки, и шли они, со своей стороны. Вскоре впереди нас лежащей рощи мы увидели подымающуюся гарь и пыль от танков. Комбат послал вперед к этим танкам начальника разведки полка, который был с нами, и тот на плавающем танке помчался им навстречу. Комбат ему сказал:
– Если это противник, то мы увидим, что с тобой будет, а если это наши, снимай шлемофон и размахивай им! – а мы все, зарядив танковые орудия выбирали цели, выходящие из рощи. В прицелах было видно, как мчится туда плавающий танк. Я сдвинул вниз наводчика, и согнувшись смотрел в прицел, нащупывая рукой кнопку электроспуска. Страху не было, но зубы невольно клацали чечётку. И вдруг все увидели, что остановился плавающий танк, остановилась идущая в нашу сторону колонна танков, а начальник разведки стоя на корме плавуна размахивает танкошлёмом. Напряжение упало. Не только я, но и весь экипаж вытирает вспотевшие от напряжения лица. Комбат вышел на связь и по рации прогремело:
Разрядить орудия! – эта колонна оказалась походной заставой следовавшей параллельным маршрутом сводного отряда тридцать девятой дивизии. Так-как вертолёт в это время улетел на заправку, а командир походной заставы на каком-то повороте не заметил отклонение от маршрута и постепенно вышел нам навстречу. Пока мы разбирались случившимся, вертолёты вернулись с заправки и повисли в направлении нашего движения. Увеличив скорость нам не удавалось потому, что среди заболоченной местности разного рода речушек и их пойм дороги были извилистыми и узкими, а у входов в населенные пункты были сооружены примитивные баррикады, которые для танков особого препятствия не чинили, но комбат приказал через них не проходить. так-как за ними могли быть мины, поэтому их обходить, не взирая на заборы, огороды и клумбы. Он предупредил нас, чтобы мы, следуя по населенному пункту внимательно смотрели на дорогу, чтобы под гусеницы не подсунули доску с минами. Два населенных пункта мы прошли без всяких проблем, в них не было видно не только людей, но и собак и скота. При подходе к третьему населенному пункту с крыши предпоследнего дома по танкам ударила спаренная двадцати трехмиллиметровая зенитная установка. Так-как танки по рельефу местности были несколько выше зенитки то по крышам танков она не достала, а ударила по башням и лобовой броне. Для нас это было, как горохом об стенку, два последних танка, которые были на развороте, как раз оказались в створе с этой зениткой, и они почти одновременно ударили из пушек в окна этого дома. Этот дом на глазах осел и сложился, похоронив в этих обломках зенитку с её расчетом. Так был открыт счет в нашем походе. В следующем населённом пункте без происшествия не обошлось. Я не увидел, как под мой танк подсунули доску с противотанковой миной, которую высунули из подвального окна и веревкой потянули в подвальное окно на противоположной стороне улицы. Раздался оглушающий взрыв под правой гусеницей. Танк лёг на левую сторону, а сзади нас прогремело несколько пушечных выстрелов, это следовавшие за мной танки расстреляли эти оба дома, которые обдали наш танк грудами глины, бетона, дерева и стекла. Оглушённые мы выбрались из танка, в экипаже раненых не было. Правый ленивец и первый каток, как корова языком слизала, второй каток был тоже покорёжен. Прибежал зампотехом Витя Юрков, тут же подогнал танк, зацепил тросами за торчащую ось ленивца и поставил танк на гусеницы. В рации комбат гремел:
– Не останавливаться, танк бросить и двигаться вперед!
ЧАСТЬ 4
ПОД ОБСТРЕЛОМ
Я пересел в другой танк, оставив свой на попечение Вити Юркова и помчались дальше. Почти в каждом населенном пункте мы ощущали нарастающее сопротивление. В очередном населенном пункте нас обстреляли из пулемётов, не причинив нам никакого вреда, зато в последующих подбили из гранатомёта РПГ-4 самоходку, а в следующем такой же РПГ влепил в мой танк, как раз под левый ленивец, который по-видимому нас и спас, заряд прожёг ленивец и на исходе броню, сноп искр и раскаленный окалины ворвался в боевое отделение танка. Казалось, что эти искры пронзают всех нас и вращается внутри башни. Дышать враз стало невозможно не только от дыма, но от раскаленного воздуха. Все люки открылись сами собой и стали на защелки в открытом положении. Хотелось моментально выскочить из танка, но понимая, что там могут по тебе ударить из пулемёта, каждый из нас нащупывал свой пистолет, заряжающий на ощупь доставал из ниши башни экипажный автомат, после чего мы вывалились на трансмиссию и осмотрели себя. Все были чёрные и у всех ноги были в крови. Несмотря на то, что мы были в сапогах в толстых зимних танковых комбинезонах, эта раскаленная окалина и брызги расплавленного металла изрешетили все что могли достать. Но в рации гремело:
– Вперед и вперед! – пришлось опять менять танк и выполнять задачу. До цели нашего предназначения оставалось километров пятьдесят. Впереди открывалась широкая, хорошо оборудованная дорога, которая нам позволяла быстро достичь нашей цели. Комбат остановил нас, и по карте определил каждому задачу, куда и как подойти к военному городку, чтобы уничтожить противника и не поразить наших солдат, находящихся там. Он запретил нам стрелять из пушек, а все цели уничтожать из пулемётов, а самоходную батарею определил стать вокруг городка и не допускать приближения к нему танков и бронетранспортеров противника. Мы, конечно смутно понимали расположение этого военного городка и подхода к нему, но по мере приближения к нему всё стало ясно. Венгры не большими силами окружили этот городок и держали под прицелом выходы из казарм и подходы к паркам боевых машин. Всё решилось буквально в течение полутора двух часов, все эти группы автоматчиков и пулемётчиков мы преспокойно перебили из танковых пулемётов, а солдаты мотострелковой роты зачистили оставшихся в живых, сдающихся фашистов в плен не брали и такой команды не поступало. В полку оказалось только два офицера дежурный по полку капитан Кошевой и зампотехом танковой роты старший лейтенант Володя Стременко. Где остальные офицеры дежурный не знал. Объявивши тревогу, когда венгры напали на склад боеприпасов, он за офицерами, которые жили на квартирах у венгров отправил посыльных, но не те ни другие в части не появились. Откуда-то прилетел вертолёт, с него высадилось несколько офицеров танкистов, которые занялись этим полком. Мне же комбат приказал по периметру военного городка осуществить охрану его, а сам он переместился в другой военный городок, находящийся в двадцати километрах от этого и приказал постоянно держать с ним связь. Так же, он распорядился выделить три танка и мотострелковый взвод для охраны большого моста и ни в коем случае не допустить его подрыва.
Выполняя указания комбата, а также возникающие задачи некогда было осмотреть свои ноги, которые начинало жечь. Находящиеся с нами батальонный фельдшер старший лейтенант Незабудько, увидев меня, доложил, что у моего заряжающего и наводчика сильно обожжены и посечены мелкими осколками ноги и, что он оказал им необходимую помощь перебинтовал их, и они готовы выполнять свои обязанности.
– И тебя, Борис, надо осмотреть потому, что может быть заряжение, у тебя вон комбинезон внизу весь в крови! – он повел меня к санитарной машине, стал стаскивать с меня сапоги, но голенища приварились к комбинезону, пришлось комбинезон разрезать снизу и с тащить сапоги. Портянки были красными с черными краплениями, а когда их размотали, ноги были сплошь покрыты кровью и ещё чем-то коричневым. Фельдшер вместе с медбратом не пожалели спирту обмывали мои ноги, отчего я взвыл не своим голосом.
– Ничего-ничего, сейчас перестанет! – сказал старший лейтенант. После промывания он посыпал каким-то порошком помазал мазью и сказал:
– Надо каждый день делать перевязку. Из портянок и из икр ног, он собрал целую пригоршню круглых, как маленькие шарики брызг от расплавленной брони. После перевязки намотать на ноги портянки не удавалось потому, что они не влезали в сапоги. Медик не пожалел ещё одного комплекта бинта и намотал его поверх уже намотанного вместо портянок. Одев сапоги прямо на бинты, я пошёл выполнять свои задачи, которых с каждой минутой становилось все больше и больше. Наступала ночь, надо было организовать охрану людьми, которые за эти трое суток были смертельно усталыми. В полку, который мы деблокировали велись работы по проведению его в полную боевую готовность. В танки загружались боеприпасы. Из сержантов назначались командиры взводов даже командиры рот, так-как офицеров не было, и ещё никто не знал куда подевались офицеры полка. Ночью в нашем гарнизоне никаких происшествий не случилось, а со стороны другого военного городка, где был комбат, довольно долго слышались пулемётные очереди и выстрелы из гранатометов. По рации комбат предупредил, чтобы усилили бдительность и были готовы отразить внезапное нападение противника. Но нас пронесло. Утром ко мне пришёл капитан, который был дежурным по полку и старший лейтенант Стременко Володя. Он остался живым после нападения венгров на караульное помещение. Венгры сняли часового у входа, застрелили начальника караула, расстреляли бодрствующую и отдыхающую смену, открыли замки в камере, где находились сидевшие на гауптвахте солдаты и сержанты и расстреляли их. Володя Стременко был доставлен на гауптвахту в высшей степени опьянения и был помещён в офицерскую камеру. В камере стояли три топчана, два у окна, а один в углу за печкой. Офицерские камеры по уставу на замок не закрываются, венгры заглянули туда, увидев открытую дверь и пустующие два топчана, за печь не заглядывали и решили, что там никого нет. Забрав все автоматы караульных, они покинули помещение. К утру Володя очухался, проснулся вышел из камеры и увидел, что в караулке все мертвы, оружия нет и он понял всё. Выглянул из двери и увидел, что несколько венгров с автоматами лежат в сторону полка, где слышались выстрелы. Осмотрев всех убитых, он не нашёл оружия, но вспомнил, что под столом начальника караула должен стоять ящик с боеприпасами для автоматов и ручные осколочные гранаты. С противопожарного щита, он взял багор, сорвал с ящика замок, достал несколько гранат, ввернул в них взрыватели и стал выглядывать из двери. Увидев, что кроме одного венгра спешащего в направление полка на дороге никого нет, он вырвал кольцо и бросил ему под ноги гранату и быстро выскочил на дорогу, забрал у него автомат и подсумок с магазинами. Краем глаза он увидел, что со стороны КПП на звук взрыва бегут несколько венгров, дав очередь из автомата в их сторону, он скрылся в караульном помещении, закрыв на окнах металлические шторы и входные двери. Это караульное помещение было построено немецким гарнизоном по немецким стандартам и представляло собой миниатюрную крепость, которую можно было пробить только из пушки среднего калибра. Три дня до нашего прихода, Володя отстреливался от пытающихся захватить помещение венгров. Об этом я узнал в личной беседе с Володей. Подошедший капитан обратился ко мне с просьбой:
– Борис, я дома не был уже четыре дня, квартирный телефон не отвечает, и я не знаю, что там с моей семьей. Офицеры, которые прибыли из дивизии меня не отпускали, прошу тебя, давай съездим хотя бы на пять минут, это не так долго километра полтора отсюда! – поняв его беспокойство, я согласился, взял с собой три танка и бронетранспортёр с мотострелками. Подъехали к дому, где квартировал капитан. Дорогой я заметил, что город, как вымер ни одного жителя по пути следования нам не встретилось, все окна были закрыты. Подъехав к трехэтажному дому, где квартировал капитан, мы высадились из танка, я дал команду отделению мотострелков следовать за нами, и мы стали подниматься на второй этаж. В доме царила тишина. Дверь квартиры капитана была открыта, я первым туда зашел и остолбенел. Поперек прихожей лицом вверх лежала молодая красивая женщина с перерезанным горлом и воткнутым кухонным ножом в левую грудь. Рядом с нею лежал мальчишка лет шести с отрезанной головой, которая лежала в двух шагах от него, а в углу по выходу из прихожей лежал грудничок месяцев шести отроду с разбитой об угол головкой. Шедший со мной капитан, увидев всё это взревел не своим голосом, и когда я вернулся к нему то увидел, как на моих глазах его чёрные, как смоль волосы становятся белыми, чтобы не упасть, он схватился за притолоку двери и шатаясь выл. Солдаты подхватили его под руки и едва увели к бронетранспортеру, в бронетранспортере его уложили на сидение, а он выл и не приходил в себя. Я на всякий случай забрал у него пистолет вместе с кобурой, а затем всех своих солдат завел в квартиру и показал, что там произошло. Солдаты одни плакали, другие скрипели зубами, а третьи дико озираясь в готовности порвать голыми руками и зубами, сотворивших это. Выйдя оттуда, я скомандовал командиру мотострелкового взвода сводить туда, не побывавших там, а в целом я не знал, что делать, как оставить во враждебном доме тела, я не мог забрать их оттуда на свое разумение, я не имел права потому, что всякое убийство надо расследовать, я вышел на связь по радио с комбатом, и он мне сказал:
– Это ни единичный случай, в моем гарнизоне со всеми поднятыми по тревоге офицерами и их семьями сотворено то же самое, по-видимому и остальные семьи! – я спросил комбата:
– Что мне делать?
– С погибшими пока ничего, часа через полтора два к тебе подъедут офицеры с особых отделов и три венгерских полицейских! Старший из полицейских Иоганн Рислинг, ему можешь полностью доверять, а ты с сегодняшнего дня назначаешься комендантом в городе, а я со своим войском по заданию командования иду в направление Пешки, это правобережный пригород Будапешта. – я чуть не взвыл потому, что не знал, что же должен делать комендант. Тем временем вертолетом в полк доставили четырнадцать офицеров во главе со штатным командиром полка, которые до этого находились в отпусках в Советском союзе. Прибыли особисты и венгерские полицейские. Старшим из особистов был майор, он сразу опросил меня о создавшемся положении, и он знал, что меня назначили комендантом и посоветовал мне охрану моста возложить на местный полк, а свою роту и мотострелковый полк содержать при себе на случай выступления на стороне салошистов. Кроме того, он рекомендовал мне капитана полицейского Иоганна, как коммуниста и преданного и верного человека. По простоте душевной, я спросил у майора:
– А что мне делать как коменданту? – он засмеялся и ответил:
– Ты что, сынок, думаешь я знаю? Комендант он и в Африке комендант! Отвечает за порядок и снабжение войск и населения всем необходимым, регулирует движение, как воинских подразделений, так и гражданского населения! – и ещё он мне сообщил:
– С сегодняшнего дня на всей территории Венгрии запрещено нашим войскам применение оружия со стрельбой! – я познакомился с прибывшим командиром полка, и довел до него:
– По настоянию представителя КГБ, я снимаю охрану с городского моста и передаю мост под охрану вашей части! – командир тотчас отдал распоряжение на выделение туда двух танковых взводов, а я отправил туда командира взвода для передачи охраны и возвращения танкового личного состава в мое распоряжение. Обязанности коменданта пришли сами собой. Так-как в обоих военных городках не было воды, электричества и не работала городская телефонная связь, командир полка подсказал мне:
– Раз ты комендант то разбирайся с этим вопросом с местным начальством, а главное начальство в городе бургомистр, он всегда находится в городской ратуше! – я спросил у Иоганна:
– Знаешь ли ты, как найти бургомистра, чтобы решить вопросы с водой, электричеством и связью? – Иоганн заулыбался и сказал:
– Борис, всё найдем! – я взял бронетранспортер БТР-152, отделение мотострелков и вместе с Иоганном поехали искать бургомистра. За нами на мотоцикле последовали двое полицейских, которые были с капитаном. Проезжая по городу, мы не видели людей на улицах, но во многих домах в окна выглядывали любопытные физиономии венгров. Прибыв в ратушу, ни на первом, ни на втором, а только на третьем этаже мы нашли старую уборщицу, которая мыла там лестницу. Иоганн, что-то спросил у неё, и она ему ответила, а он мне перевёл, что бургомистра и всех работников уже нет четыре дня. И где они, она не знает. Капитан что-то ещё спросил, она взяла его за руку и повела в низ на первый этаж. Там на стене под стеклом были напечатаны какие-то списки и по-видимому адреса. Первой строкой было написано бургомистр, его фамилия и имя, и далее шёл его адрес. Капитан что-то сказал своим полицейским и те быстро куда-то укатили, а через пятнадцать минут к ратуше подъехал старенький Опель, а за ним полицейские. Из машины вышел маленький, круглый, с козлиной бородкой человек, на груди у него красовалась большая медная бляха, на которой было отчеканено «бургомистр» и название города. Капитан представил меня ему, мы поздоровались и пошли в ратушу в его кабинет. Перед его приездом меня капитан проинструктировал, что если бургомистр начнет сопротивляться, его указаниям то по его знаку мне надлежит, рявкнуть на этого старикашку, стукнуть кулаком по столу и рявкнуть: «Введу комендантский час». Капитан довольно долго втолковывал бургомистру, что от него требуется, но тот крутил головой, разводил руками и всем своим видом говорил, что у него никого нет и он не знает, где его помощники и начальники хозяйств. Устав объяснять бургомистру необходимость действий, капитан моргнул мне и, я на лице изобразил гнев, грохнул кулаком по столу и рявкнул:
– Введу комендантский час! – такой реакции от бургомистра я не ожидал. Он бедный весь сжался, побледнел, руки его конвульсивно бегали от карандаша к графину и от графина опять к карандашу, а затем положил руки на голову залепетал:
– Найн-найн! – и ещё что-то. А Иоганн перевёл мне: Ненадо-ненадо, только не комендантский час!». Затем схватил колокольчик и позвонил им. Прибежала та же самая уборщица. Оказывается, что она служила ещё и курьером. Он что-то ей сказал, и она чуть ли не в припрыжку выбежала из ратуши и побежала за кем-то. А Иоганн сказал мне, что бургомистр обещал в течение двух часов дать воду и электричество, а тепло и связь подключит к завтрашнему утру.
– Я оставляю здесь своих полицейских, а мы можем заниматься своими делами! – сказал капитан и мы уехали в распоряжение полка.
Прибыв в полк, я встретился с майором из особого отдела, и он мне сообщил:
– Борис, все офицеры полка и их семьи и посыльные, которые вызывали их по тревоге убиты. Хоронить их будут по месту жительства в союзе. Для того, чтобы их отправить необходимо сколотить гробы, для чего нужны доски, оцинкованное железо и паяльные материалы, которых в полку нету, а ты, комендант, добывай их, срок тебе до завтрашнего обеда! – всех убиенных свозили на территорию полка и несмотря на прохладную погоду, трупный смрад стоял на всей территории. Вечерело, мы опять с Иоганном поехали к бургомистру и стали решать вопрос по пиломатериалам, оцинковки и всём остальном прочем. В кабинете бургомистра горели свечи, но, когда мы уже порешили вопросы с пиломатериалами, внезапно зажглась электрическая люстра у него в кабинете. Бургомистр что-то сказал, а Иоганн мне перевел, что электричество в городе и в военных городках и промышленных объектах работают. Решив вопрос с оцинковкой и другими материалами стал вопрос, а кто же будет их оплачивать? На что я ответа не имел. Иоганн тоже пожимал плечами. Подумал, что в части есть начфин и, он оказался живым, решил поехать к командиру полка и с ним порешить этот вопрос. Прибыв в полк, сообщил командиру полка о необходимости оплачивать венграм стоимость материалов. Тот вызвал начфина. Начфин сказал, что у них есть счет в венгерском Банке, но там средств очень мало. Командир полка приказал ему выходить на связь и требовать деньги на оплату материалов для наших скорбных дел. Но в это время не только финорганы не выходили на связь, но и командование. Легче было выйти на органы КГБ, что мы и сделали, и они по своим каналам оказали нам помощь. В общей сложности мы сколотили более шестисот оцинкованных грузов – 200 и отправили их в Советский союз специальным эшелоном через станцию Чоп Постепенно венгры, видя, что мы не принимаем в отношении их никаких репрессивных мер, подогреваемые солошистами начали выказывать своё неудовлетворение наличием в Венгрии наших войск. А нам по-прежнему не разрешали вмешиваться в беспорядки, чинимые организованно населением. А они с каждым днем наглели всё больше и больше. С комбатом у меня была постоянная связь и я держал его в курсе всех событий, происходящих в городе. В начале лояльный ко мне бургомистр стал меняться к худшему, очевидно на него тоже кто-то воздействовал и запугивал. У комбата там в Пешки примерно дела обстояли также, как и здесь. По настоянию офицеров особого отдела мне пришлось организовать дополнительную охрану водозабора и насосной станции, телефонной станции, почтамта и железнодорожного вокзала. Для охраны этих объектов были привлечены солдаты, сержанты и офицеры танкового полка. Из мелких выступлений местного населения они начали превращаться в ежедневные массовые выступления с нарушением порядка. Мне рекомендовали вывести свою роту на привокзальную площадь, где в основном собирались митинги недовольных венгров. Охрану моста и других объектов усилили за счет полка. О состоянии дел я докладывал комбату, он утверждал мои действия и предупреждал, чтобы я ни в коем случае не отвечал на любые провокации огнем, а также он предупреждал, чтобы танкисты, будучи на площади не высовывались из люков во избежание провокаций. Первые сутки стояния на этой площади венгры сначала боязливо осматривали из дали танки, потом поближе, к исходу дня наиболее смелые из них пытались залазить на танки, на танковые башни и оттуда там что-то провозглашать. К ночи всё рассосалось, а следующее утро началось опять с митингов, какого-то их национального пения, размахивания плакатами, а к полудню они не только залазили на танки, а и пытались в любые щели всунуть тряпки или бумагу и поджечь их. Я заметил у некоторых из них стеклянные бутылки и понял, что там в них бензин или, какая-нибудь другая горючая жидкость. Они настырно сразу по несколько человек залезали на танки, стучали по люкам, пользуясь нашей лояльностью и бездействием. Однако, увидев эти бутылки я понял, чем это может кончиться и для начала дал всем команду:
– Как только на танке появятся венгры, пушки поставить в горизонтальное положение, включать мотор поворота башни на максимальную скорость и делать минимум два оборота башни! – увидев, что на всех танках полно венгров, я по радио дал команду:
– Опустить пушки и по моей команде повернуть башни! – всё удалось на славу. Венгры с танков послетали, как побитые воробьи с крыши. Они долго орали, прыгали от боли, получив по разным местам пушечным стальным стволом так, что запомнится на всю жизнь, но этого хватило ненадолго. Получившие по заслугам растворились в общей толпе, а остальные ещё пуще распоясавшиеся с горючими материалами лезли к танкам, совали их между катков, в выхлопные трубы, на топливные бачки и жалюзи и поджигали их. Пришлось дать команду:
– Приготовить к спуску ТДА, двигателя перед этим не прогревать, действовать по моей команде! – выждав минуту-другую подал команду:
– Внимание! Приготовиться, всем заводить! – двигателя взревели и тут же дал команду:
– Включить ТДА! – моментально клубами белого дыма несгоревшей солярки накрыло всю площадь. Мы все надели противогазы и могли представить себе, как чувствуют себя находящиеся на площади. Поработав минут пять, дал команду:
– Выключить ТДА! – а ещё через минуту:
– Заглушить двигатели! – ветра почти не было, и дым, наполнивший площадь покидал её очень неохотно, но, когда он рассеялся на площади кроме танков никого не было и даже на улицах, которые выходили на площадь не просматривался никто. Ночь прошла спокойно. Утро, как и прошлое началось с наводнения площади митингующими, и всё начало повторяться как вчера. Я уже хотел было повторить испытанный вчера способ с применением ТДА, но в этот момент на связь вышел комбат и запросил обстановку. Я ему доложил.
– Что будешь делать? – спросил он. Я доложил:
– Так же как вчера применю ТДА!
– Ни в коем случае! – сказал он.
– К тебе сейчас минут через сорок подъедет колонна полицейских автомобилей с венгерской полицией. Полицейских там около двухсот пятидесяти человек, здесь они у меня уже порядок навели. Сделай так, чтобы площадь у тебя была полная! – я заверил его:
– Сделаю как надо! – и дал команду:
– Венгров с танков пушками не сгонять! – действительно через полчаса одновременно из всех четырех улиц, выходящих на привокзальную площадь, выехали армейские грузовики, с которых быстро выгрузились полицейские и быстро окружили всю площадь. Человек пятьдесят из них заходили, окружая большую группу людей, снимали свои длинные резиновые дубинки и начинали обрабатывать ими окружённых. Колотили они их без разбора, не взирая на возраст и пол. Тех, кто пытался как-то защититься или вырваться, моментально надевали наручники и несколько полицейских с собаками затаскивали их к грузовикам, и открыв борта бросали их в кузов, где восседало два полицейских с огромными волкодавами. До сих пор не знаю сколько там тысяч было людей, могу сказать лишь одно, что там их было очень много. В течение полутора часов полицейские обработали всех находящихся там, а тех, кто не сопротивлялся после обработки отпускали на все четыре стороны. Площадь после обработки опустела точно также, как после обработки ТДА. Подполковник полицейский подошёл к моему танку, мы поздоровались. По-русски он говорил также как Иоганн, почти без акцента. Он мне сообщил:
– Отныне городской отдел полиции будет укомплектован в полном составе, и с сегодняшнего дня включится в работе по наведению порядка в городе и, что сегодня же они протянут к тебе телефонную связь. Всем этим и информацией о работе полиции займётся знакомый вам Иоганн! – доложив комбату о состоянии дел и спросил у него разрешения на возвращение танков на территорию полка, но комбат не разрешил и оставил меня на площади на следующий день, а там он сказал:
– Посмотрим! – утром на рассвете на площадь заехала полицейская машина, на которой сидели двадцать полицейских с собаками, они разошлись к выходам улиц на площади и остановились там, но до самого вечера на площади кроме рейсовых автобусов и редких такси никто не появлялся. К вечеру я доложил комбату обстановку и тот разрешил мне вернуться в расположение танкового полка, где мы первым делом с удовольствием поели горячей пищи в столовой за все эти трое суток в течение, которых питались сухим пайком. Ротный зам потех Витя Юрков занялся с личным составом регламентными работами на танках, а меня, как коменданта продолжали терзать с трех сторон, озадачивал комбат, находящийся в тридцати километрах от меня, командир местного полка, которому необходимо было связываться с местной властью, офицеры особого отдела, которым требовалась связь с полицией, а также местная полиция, которой иногда требовалась наша вооружённая помощь. На всё это уходило уйма времени, обязанности коменданта мне пришлось исполнять почти целый месяц и в этом вопросе я во многом поднаторел, однако найти, где-либо изложенные обязанности коменданта, я так и не нашёл, и сделал вывод, что всякие обязанности сопряжены с работой, которые необходимо исполнять и хорошо исполнять её, когда научен этому или стараешься сделать её как необходимо. Слава Богу, что начальство прислало вместо погибшего коменданта майора с Германии из города Гота Зацепина Ивана Арсеньевича, который тоже никогда не был комендантом и по простате душевной спрашивал меня что ему делать. Я как мог ему разъяснял, хотя и понимал, что, несмотря на загруженность этой работы я далеко не полностью исполнял обязанности коменданта потому, что не знал объема этих обязанностей. По прибытии штатного коменданта, с меня снялось более половины моих повседневных работ и стало легче существовать, несмотря на то, что днем и ночью приходилось с ротой и мотострелковым взводом выходить на задания, которые возникали в процессе установления в Венгрии порядка. Во второй половине декабря месяца с отрядом прибыл комбат и поставил задачу подготовить всё для погрузки в эшелон. Грузились мы на железнодорожный транспорт на погрузочной площадке в этом городе. Убыли к месту расположения двумя эшелонами. Эшелон комбата ушёл первым, мой эшелон ушёл через два часа после комбатова, станция разгрузки была определена город Галле станция Амендорф. Через тридцать часов мой эшелон прибыл на конечную станцию, там стояли разгруженные танки, бронетранспортёры и автомобили комбатова эшелона, а также стояли несколько больших брезентовок палаток. Я доложил комбату о прибытии и начал разгрузку. Командиров взвода послал на вокзал раскредитовать эшелон. Докладывая комбату, я понял, что комбат чем-то встревожен, толи огорчён. Разгрузив всю технику и зачистив платформы, мы сдали их немцам. Комбат подошёл ко мне и сказал:
– Постройте личный состав, проверьте наличие личного состава и доложите мне! – я построил личный состав, проверил по списку и пошёл докладывать. Возле него стояло несколько офицеров в синих фуражках, я понял, что это офицеры из особых отделов. Комбат приказал мне:
– Постройте отдельно рядовых, сержантов и офицеров! – я построил. К каждой группе подошёл офицер особист в том числе и ко мне и повёл меня в палатку, там стоял стол и две лавки.
– Садись! – сказал майор. Я сел, он сел напротив меня и улыбаясь спросил:
– Борис, ты где был? – я удивился и ответил:
– Как где? В Венгрии! – майор заулыбался ещё больше и сказал:
– Борис, запомни на всю жизнь ты был на Магдебуржском полигоне с комбатом на опытных учениях, которые проводила Москва! – я удивлённо спросил:
– Так то, что мы были в Венгрии, знает личный состав, который был со мной и с комбатом! – майор доброжелательно и миролюбиво сказал мне:
– Борис, это не твоя забота, забудь минимум на двадцать пять лет, что ты там был, об этом не только твои друзья не должны знать, но и твои родные, ты выполнил Государственное задание и Родина тебя не забудет, но при одном условии, что ты будешь молчать, а, чтобы ты не забывал об этом, поставь вот здесь свою подпись, и положил передо мной бланк с отпечатанным на машинке текстом, что я, Каганский Борис Алексеевич, 1933 года рождения, обязуюсь хранить Государственную тайну в чем и расписываюсь. Я расписался, майор заставил меня кроме подписи поставить число, время и написать разборчиво мою фамилию, имя и отчество. Затем, забрав у меня бланк, положил его в папку, опять заулыбался и сказал:
– Продумай, что будешь говорить своим друзьям об учениях на полигоне! – я вышел из палатки, а в неё уже вели Витю Юркова, а командиры взводов стояли и ожидали своей очереди. Я подошел к ним. Командир второго взвода Дорофеев Вася, улыбаясь пошутил:
– А мы думали, что вы оттуда выйдете с орденом на груди! – в тон ему я ответил:
– Подожди, и ты оттуда вернёшься с орденами и медалями! – у других палатах стояли, переминаясь с ноги на ногу мои солдаты и сержанты. Комбат рукой показал мне зайти к нему в летучку. Я зашёл. Ничего не говоря комбат достал два граненых стакана, из сумки достал бутылку столичной и налил по пол стакану. Взяв стакан, он сказал:
– Бери, заслужил! – стукнул своим стаканом об мой и одним глотком выпил содержимое. Я последовал за ним. Ни слова, не говоря, он положил бутылку в рюкзак и сказал:
– Иди, управляй, как они закончат обработку, пойдем в расположение колонной! – через полтора или два часа особисты закончили свои работы с личным составом, состояние у всех в том числе и у меня было, как опущенные в воду. Мне стыдно было глядеть людям в их глаза, и они чувствовали себя также, как и я. Молча и сосредоточенно заняли свои места в танках и БТР и по команде комбата двинулись в расположение. Сразу же под завязку подзаправились и на двух полковых мойках стали мыть танки БТР и автомашины. Подгонять никого не приходилось все сосредоточенно и отрешённо делали свое дело. Так продолжалось два или три дня. Но постепенно люди обвыклись и напряжение упало, а меня продолжало терзать недоумение почему надо скрывать то, что мы были там? Мы же там себя не опозорили, не бесчинствовали, не были трусами, я отважился об этом спросить комбата. Выбрав момент, когда он был в кабинете один, я зашёл к нему и прямо спросил:
– Почему с нами так поступили? – по выражению лица комбата, я понял, что этот вопрос гложет его не менее чем меня, но тем не менее, он знает больше моего. Нахмурившись, он сказал:
– Перестань думать об этом для своей же пользы, все это сделано правильно потому, что между оккупационными войсками и странами существует договор, в случае при таких катаклизмах в государствах войска можно вводить только с метрополии, и ни в коем случае не использовать оккупационные войска соседних стран! Теперь ты понял? – спросил комбат. Конечно же я не сразу понял смысл сказанного им, а он продолжал:
– Чтобы вопросов на эту тему я больше не слышал! Ты меня понял? – спросил он. Глядя в его глаза, я ответил:
– Так точно! – и больше к этому вопросу я не возвращался.
Жизнь шла своим чередом. После продолжительной болезни в роту вернулся старший лейтенант Джура. Контактный, грамотный и опытный командир, с которым можно было с удовольствием решать и выполнять стоящие перед подразделением задачи, как по боевой готовности, боевой учебе, повседневной жизни и ротным хозяйственным вопросам. Мне стало значительно легче и у меня появилось время для занятий спортом и другими вопросами. Повышенная боевая готовность в части ограничивала нас только тем, что не разрешалось ходить в город, но наслаждаться долго мне не пришлось, зам командира полка герой Советского союза подполковник Кияшко собрал, как-то командиров взводов и начал пытать нас по поводу занятий танкострелковой тренировкой на огневом городке, каждый из нас выкладывал ему всё, что знали и думали про наш полковой огневой городок, который был приспособлен для стрельбы на сто метров, там находилось всего четыре танка и несколько тренажёров с прицелами для наводчиков, мишенная обстановка была примитивной, обратной связи от мишеней не было, рам качания не было, танки выставлялись на бревно, наводчик садился за прицел, а весь экипаж подсовывая под гусеницы вагу и качали танк. Высказав подполковнику свои мысли о нашем огневом городке, в ответ подполковник сказал:
– По окончании нашего совещания зайди в мой кабинет! – зайдя к нему он сразу усадил меня за стол, положил несколько листов бумаги, карандаш, командирскую линейку и сказал:
– Ну-ка изобрази на бумаге, какие бы ты хотел видеть рамы качания танков! – я быстро набросал, он подсчитал что для этого надо.
– Из какого материала надо делать раму? – спросил он. Я ему ответил:
– Лучше всего делать рамы из швеллера сечением двести восемьдесят на сто пятьдесят или из тяжёлых рельсов!
– А чем рамы приводить в движение? – на этот вопрос у меня был готовый ответ потому, что я, будучи на стажировке в Тученских лагерях под Ровно видел такие рамы, которые приводились в движение электромотором через редуктор бортовой передачи тяжёлого танка ИС-2 на выходной вал, которому вместо ведущего колеса одевался фигурный копир. Рядом с нашим полком располагался семнадцатый тяжело – танкосамоходный полк, в котором на вооружении были танки ИС-2 и самоходки СУ-152, на которых стояли такие редуктора, а возле них в ремонтной мастерской лежало штук восемь бортовых передач, замененных с танков и самоходок, и я был уверен, что они запросто смогут качать рамы.
Кишко сказал:
– Срок тебе три дня, в субботу утром ты должен принести мне расчет сколько и какого нам потребуется металла на пять рам, что кроме металла нам надо, сколько электродов, сколько кислорода, сколько карбида, цемента, песка, гравия и других материалов, и раму разрисуй во всех стихах и красках, чтобы не только ты, но и я и командир полка мог понять, как это будет работать и сможет ли оно выдержать длительную работу, качая тридцати шести тонный танк! Понял?
– Понял? – сказал я.
– Иди и работай! – делать все это пришлось по вечерам и ночью, так-как проведение занятий с личным составом, с меня никто не снимал и времени на это никто не выделял. Вместе с тем всё это, я расписал в стихах и красках и нарисовал так, что мне самому понравилось. Принес всё к подполковнику Кияшко, на шести стандартных листах были расписаны до мелочи необходимые материалы и инструменты, а на большом ватманском листе была нарисована рама качания вместе с приводом, боковыми пружинами и шаровой опорой по центру, к ватманскому листу, я прибил рейки и повесил его на вешалку, на которой висела шинель подполковника. Всё это оформление Кияшко понравилось, он полистал перечень, крякнул и сказал:
– Добудем! А ты не рассчитывай, что за тебя кто-то будет всё это делать, изготовлением рам и гнезд к ним руководить будешь ты, завтра я посоветуюсь с командиром полка и скажу тебе сроки начала и окончания работ! – после он отпустил меня. Прибыв в роту, я поделился этой новостью с командиром роты, тот засмеялся и сказал:
– Борис, запомни, в Армии нельзя высовываться, как высунешься, так обязательно будешь работать по выполнению своей задумки! – и он, как накаркал. Не высовываться я не умел и поэтому всю службу выполнял обнародованные мной задумки. Кияшко заставил меня составить список солдат и сержантов полка из числа мастеровых, которых необходимо будет привлечь к перестройке огневого городка и изготовлению необходимого оборудования, а сам он вместе с начальником тыла занялся закупкой материалов у немцев. Когда все было заготовлено, Кияшко вызвал меня, усадил и стал заслушивать меня, как я мыслю все это делать. Я ему честно признался, что об этом не думал и не рассчитывал, что буду руководить всем этим. Кияшко расхохотался в голос.
– Ты что, сынок, подумал, что всем этим до старости лет буду заниматься я? Ты горько ошибся! Я тебе всё достал и буду помогать только в организационных вопросах, а всем этим будешь руководить ты, а поэтому иди и до вечера думай, как и где чего делать, кто будет старшим на объектах! А после ужина приходи ко мне будем вместе думать и писать приказ командира полка о выделении личного состава на эти работы! – до вечера я обдумывал все эти вопросы, а после ужина, как на расстрел пошёл к подполковнику. Посмотрев на мою кислую физиономию Кияшко сказал:
– Борис, я тебя не узнаю, всё будет как надо, тебе самому понравится! – сказал он. Он из ящика достал списки мастеровых солдат и сержантов, который я ему составил загодя, и мы начали с ним обговаривать, сколько сделать бригад и, что эти бригады будут делать.
– Ты на эту тему думал, давай выкладывай свои соображения! – сказал он. Я ему предложил: одной бригадой в ремонтной мастерской варить рамы качания и постаменты для копиров и двигателей, а также шаровых опор и пружин. Туда назначить восемь механиков водителей и четверых сварщиков от ремонтной мастерской. Ответственным за работы там назначить старшего лейтенанта Гармошкина Юру. Откапать пять ям под рамы и забетонировать их, выделить двадцать пять солдат и сержантов, имеющих профессию каменщиков или способных к этой работе. В третью бригаду на мешенное поле выделить восемь человек в том составе одного сварщика, четырёх связистов, одного электрика и двух дюжих бойцов для капания траншеи. Выслушав меня, Кияшко достал пачку стандартных листов бумаги и сказал:
– Пиши приказ командира полка на по фамильное выделение личного состава, названные тобой бригады и освобождение их от занятий других работ и нарядов! – пытаясь уклониться от ненавистной мне писанины, осторожно намекнул Кияшко:
– Я никогда не писал приказов по полку! – он прищурившись с усмешкой посмотрел на меня и сказал:
– Когда-то надо начинать, не ропщи, можешь перекурить, садись и пиши! – в это время позвонила его жена и я понял, что она спрашивает его, почему его долго нет дома? Он сказал:
– Сейчас приду. – вынув из кармана ключ от кабинета сказал мне:
– Пиши, когда напишешь, закроешь кабинет на ключ и отдашь его дежурному! – почти до утра я карябал этот приказ пока он не понравился мне. Закрыв кабинет, я бегом побежал в гостиницу. Брякнулся на койку, моментально уснул. Ребята меня подняли и сказали:
– Борис, пора! – я вместе с ними пошёл в столовую, а оттуда в роту проводить занятия. Зайдя в канцелярию, я увидел, что мой командир роты старший лейтенант Джура сияет, как новая копейка.
– Что случилось? – спросил я.
– Борис, мне замена прибыла! Через четыре дня уезжаю в Союз в Одесский военный округ!
Я пошёл проводить занятие, а когда к обеду вернулся, в канцелярии вместе с Джурой сидел капитан значительно старше Джуры татарин Гафаров. Мы познакомились с ним и по разговору было видно, что он опытный и знающий свое дело командир. Он рассказал нам, что прибыл из Чирчика, где у него осталась семья жена и шестеро дочерей, а кроме того они ожидают прибавление семейства. Услышав о таком количестве детей, мы покачали головами, а он сказал:
– Пока сын не родится, не остановимся! – и по его выражению лица было видно, что так и будет. Прибежал посыльный от Кияшко и сказал, что подполковник меня вызывает срочно. Я думал, что там в приказе я не так написал и готовился к головомойке. Но Кияшко был в хорошем расположении духа, вслух зачитал мной написанный приказ и показал мне. Он был уже отпечатан на машинке, зарегистрирован и на нем стояли подписи командира полка и начальника штаба.
– Я же тебе говорил, что не слепые горшки лепят. Красильников спросил кто писал. Я ему ответил, что ты. Смотри, он на тебя лапу протянет, ему писчие всегда нужны. Тебя спасти от этого может только одно, он же непревзойденный матерщинник, и ты ему составляешь конкуренцию, а он конкурентов не терпит!
На следующий день я собирал и организовывал работу бригад на огневой городок, мои бригады со склада перевозили материалы, трассировали ямы начинали их откапывать, готовили две бетономешалки, подвозили цемент, песок, доски для опалубки. На каждую яму я выдал чертёж с полной разметкой, где чего и как должно быть. Организовал работу бригады мишенного поля, показал, где копать траншеи под кабель и, где прокладывать рельсы под фронтальные дороги для движущихся целей. Организовав здесь работы, я побежал в ремонтную мастерскую, где механики-водители и сварщики размечали и автогеном резали швеера для рамы. Мне пришлось остановить эти работы и распорядиться, чтобы в первую очередь делали постаменты для пружин шаровых опор потому, что их минимум после завтра придется ставить на место и бетонировать, с таким расчетом, чтобы бетон высох и устоялся к моменту постановки на место готовых рам. Целую неделю я занимался огневым городком, дело шло замечательно, ямы были откопаны, забетонированы, рамы были завезены на огневой городок, я не спешил их ставить на место, давая цементу устояться и по совету немцев ежедневно поливал цемент водой. А тем временем подошёл день отъезда в Советский союз командира роты.
ЧАСТЬ 5
ТАНКОСТРЕЛКОВЫЕ ЗАНЯТИЯ
Мы душевно его проводили до самого поезда и расстались на очень долгое время. Ровно через три дня, как уехал Джура, я шёл с огневого городка в роту, возле батальона САУ мне повстречался полковой почтальон и спросил меня:
– Вы в роту тов. лейтенант?
– Да в роту!
– Вашему ротному телеграмма, может отдадите! – я взял телеграмму повертел её в руках, она была сложена вдвое и с торцов склеена. Я принес телеграмму в канцелярию и отдал её ротному. Гафаров вскрыл телеграмму, глянул в неё, радостно вскочил и восхищённо выкрикнул:
– Борис, у меня сын родился! – я тотчас его поздравил и сказал:
– Вечером обмоем! – он заулыбался:
– Конечно обмоем! – вечером в столовой мы подняли чарки за сына Гафарова, пожелали всем им здоровья, и пошли по своим делам, желая его семейству процветания и здоровья, а рано утром, ещё до подъема ко мне прибежал посыльный и сказал:
– Вас срочно требует комбат! – я прибежал к комбату, а он объявил мне:
– Гафарова за двадцать четыре часа отправляют в Советский союз. Он вчера как истинный татарин отметил рождение сына стрельбой из ружья. Домой он взял ружьё, вышел на балкон и выпустил двадцать один выстрел в честь рождения сына. Балкон его квартиры выходил на немецкую улицу, услышав стрельбу подъехала полиция, которая вызвала комендатуру, комендатура доложила по команде, и ночью созрело решение отправить Гафарова в Советский союз к прежнему месту службы. А тебе, Борис надлежит теперь принять роту и управлять ею. Сегодня в роте вождение, и ты должен руководить им. Командовать ротой будешь до прибытия вновь назначенного командира! – и все завертелось по-прежнему. Конечно, быть командиром роты было куда легче в силу меньшей ответственности, во всем остальном нагрузка распределялась между офицерами равномерно. Занятия проводились по категориям, механики водители отдельно, командиры танков отдельно, наводчики орудия отдельно, и соответственно им заряжающие. На занятия по вождению, стрельбе, тактике и специальной подготовки привлекался весь личный состав, независимо от специальностей. Занятия по политической подготовке проводились со всем личным составом повзводно, с командирами танков проводились занятия отдельно командиром роты. На еженедельные парковые дни привлекался весь личный состав. В течение недели, как правило выделялся и проводился один день и ночь на вождение боевых машин, как правило в этом участвовал весь личный состав, хотя водили только механики и командиры. В течение недели в роте, как правило проводились три-четыре танка-стрелковых тренировки на огневом городке. В течение месяца, рота выезжала на дивизионный полигон, где проводились занятия по тактической подготовке, стрельбы из танкового вооружения, вождения в колонах в составе подразделений, а также другие занятия, требующие полевых условий. В войсках, как и в военном училище весь распорядок дня был расписан до минуты и неукоснительно исполнялся, а постоянные проверки занятий выше стоящими командирами не допускали нарушения распорядка дня срыва или некачественного проведения занятий. Материальное обеспечение занятий было достаточно хорошим. На зимних квартирах были хорошо оборудованы и материально обеспеченными классы по огневой, технической, тактической и специальной подготовки. В части было четыре теплых спортивных зала, каждый из которых позволял одновременную тренировку на спортивных снарядах до ста человек. Летние спортивные городки и полосы препятствий позволяли занять на них весь личный состав часы физзарядки занятий и личного времени. Регулярно с офицерами и сержантами проводились методические и инструкторско-методические занятия перед особо важными или новыми занятиями. Всем этим в роте руководил и организовывал командир роты. Ещё на первых шагах службы, я вкусил и понял значение ротного командира на своем лбу и его шишках в боевых условиях так, что теперь повседневной жизни мне эта работа казалась не такой уж трудной. Свою работу по руководству работы на огневом городке мне пришлось прекратить, а вместо меня Кияшко вместе с комбатом назначили туда моего зам потеха роты Витю Юркова, которому оставалось там только покрасить, побелить, отрегулировать и поставить на рамы танк. За два дня перед пуском обновленного огневого городка меня внезапно вызвал подполковник Кияшко. Зайдя к нему в кабинет, я услышал от него:
– Борис, что мы натворили?
– А что мы натворили кроме того, что обновили огневой городок?
– Так мы же с тобой не учли, мы скоро получим новые танки Т-54, а они же шире тридцать четверки! Это же надо всё переделывать!
– Успокойтесь, товарищ подполковник! – сказал я.
– Разметку рам я провёл не только по Т-34, но и по Т-54, когда они придут к нам мы их запросто поставим и приварим серьги для крепления гусениц крамом! – Кияшко успокоился, заулыбался и сказал:
– А я уж думал, как мы с тобой будем смотреть в глаза командиру полка, который доверил нам такое дело! – и добавил:
– Теперь надо разработать новую методику танка-стрелковых тренировок и предложить, и внедрить в подразделения! Искать кто будет составлять эту методику я не буду, будешь составлять ты! Бери программу обучения, ищи в журнале Военное обозрение и других журналах, составляй, через неделю представишь мне! – и дело закрутилось. Мало того, что ротных забот был полон рот и проводимых мною занятий никто, не отменял, как никто не отменял забот о постоянной жизни и деятельности подразделения, на меня навалилась дополнительная обязанность составлять довольно сложную, хотя и понятную для меня методику. В указанный срок я представил методику танка-стрелковой тренировки предварительно, согласовав ее с командиром батальона, который подсказал мне дополнительно несколько важных элементов. Подполковнику понравилась методичка и он спросил меня:
– Когда у тебя очередная танка-стрелковая тренировка? – я ему ответил:
– Сегодня ночью!
– А ты готов испытать на ней эту методику?
– Конечно же нет, я её только написал!
– А когда будешь готов?
– Не раньше следующей недели! – сказал я. В течение этой и следующей недели, мы с командирами взводов досконально разобрались в этой методике соль, которой составляла не общие черты её проведения, а сам смысл тренировки, который позволял тренировать стреляющих в соответствии дальности устанавливать прицел, изменять его при стрельбе и корректировать огонь, для чего применялись особые мишени, которые представляли собой листы из фанеры раскрашенные под цвет мишенного поля и выделенное на нём в соответствии с масштабом выраженного контура цели с вынесенными спереди и сзади контура прямоугольниками в соответствии размерам цели, кроме того с вынесенными от цели вверх и вниз контурами, соответствовавшими изменению прицела. Потренировав по этой методике роту дважды, я доложил комбату, что тренирую роту уже вторую неделю и получаются неплохие результаты. На третью танка-стрелковую тренировку комбат пригласил подполковника Кияшко и привел на неё командиров первой и третьей роты. Тренировка понравилась всем и больше всего, она понравилась личному составу потому, что было видно куда, почему и как попадаешь в отличие от того как было раньше. Подполковник Кияшко сказал, что о результатах доложит командиру полка и с его позволения на моей же роте проведет для всех командиров рот и батальонов показное занятие. Показное занятие прошло хорошо, большинству командиров рот оно понравилось, но были и такие, которые ничего не поняли и заявили мне потом в кулуарах:
– На хрен, парень, ты все это придумал? – на следующую танка-стрелковую тренировку приехал командир полка. Я ему все доложил, он внимательно вникал во все тонкости тренировки и, уезжая сказал:
– Ты откуда взял эту методику? – я ему доложил:
– Перевернул все журналы и методические пособия, но там ничего толкового не нашёл и сам на свой риск придумал то, что вы видите! – провожая командира полка к машине, он обнял меня за плечо и сказал:
– Ты, Борис, молодец, так держать! Впереди у нас много дел, скоро придут новые танки и нам придётся много чего строить! – я впервые почувствовал, как много для меня значит похвала такого человека, как командир полка.
В апреле в этих местах на юге Германии, особенно в районе Лосовского дивизионного полигона всегда царит сырая промозглая погода. Подошла очередь выезда на полигон и нашему батальону для выполнения задач по тактике, стрельбе, вождению и специальной подготовки. Кроме того, в связи с тем, что в конце апреля все войска гарнизона переселялись сюда на полигон в лагерь до октября месяца и надо было подготовить места для палаточного лагеря. Работы и задач было много, поэтому трудиться приходилось днем и ночью, а тут еще министр обороны Г.К Жуков, ввёл для войск усиленную физическую подготовку и кроме того один для всех обязательный час под руководством непосредственных командиров. Этот час должен был проводиться и проводился во время физической зарядки. Руководителями групп приказом по полку назначались, как правило командиры подразделений или наиболее подготовленные офицеры. Конечно же, меня назначили руководителем этих занятий с сержантами и солдатами роты. Поэтому приходилось прибегать в роту до подъема, вести её на спортивный городок или кроссовую трассу, или на полосы препятствий. Как правило этот час заканчивался на ротном спортивном городке, где каждый сержант и солдат должны были выполнить зачетное упражнение на перекладине, брусьях и спортивном коне. И только после этого все бежали принимать водные процедуры, столовую и на занятия. Здесь на полигоне классных занятий не было, все проводилось в поле на учебно-боевых машинах с оружием и принадлежностями. Здесь же на полигонной танковой директрисе проводились стрельбы вкладным стволом и штатными боеприпасами, а так-как всё оборудование полигона эксплуатировалось днем и ночью и его терзали много тонные танки зачастую ещё в необученных руках, поэтому оборудование быстро изнашивалось и ломалось и его приходилось ремонтировать после каждого занятия. Особенно часто ломались препятствия на танкодроме, на танковой директрисе расстреливались насыпи и брусованные укрывающие железные дороги, по которым движутся цели, а также подъёмники и другое оборудование. По курсу стрельб кроме двух упражнений выполнялись сходу, только для механиков водителей было одно упражнение по стрельбе с мест, а заряжающим с коротких остановок. Т-34-85 стабилизатора вооружения не имела и научить наводчиков и командиров этой стрельбе удавалось только длительными ежедневно проводимыми танка-стрелковыми тренировками и довольно частыми практическими стрельбами. Как правило командиры и наводчики третьего года службы были ассами в своем деле и из любых положений независимо от качества полигонных дорожек попадали, стреляя сходу по неподвижным появляющимся и движущимся целям, как правило с первого выстрела. Солдаты и сержанты второго года службы стреляли менее уверенно, но, к исходу второго года службы по своему мастерству, почти ровнялись к солдатам третьего года службы. Менее подготовленными были наводчики и командиры первого года службы, прибывшие из дивизионного учебного батальона, основные навыки по стрельбе у них уже были, но той мастерской виртуозности в работе подъёмным и поворотным механизмом, как у старослужащих у них ещё не было и приходилось всей повседневной учебой прививать им эти навыки, обучая их мастерству в составе подразделения и лично каждого. Как правило цыплят считали по осени потому, что осенью в зависимости от того, кому что выпадет будет проводиться проверка боевой готовности и мастерства. Обязательно проверять будет Москва или группа войск, или командарм или в лучшем случае командир дивизии. На этих проверках спуску никому не давали и каждый представал перед проверяющими, как он есть, независимо от должности, звания и положения, каждый отчитывался, показывая, что он знает, может и умеет. Все офицеры, старшины, сержанты и рядовые к проверке готовились тщательно, особенно старались солдаты и сержанты третьего года службы. В первую очередь, чтобы показать молодым солдатам чего они стоят, чего они постигли за три года службы и к чему надо стремиться им молодым, и кроме того они знали, что за их успехи их парадный мундир украсится знаками воинской славы и классности. Никакого ажиотажа в процессе обучения не происходило. Каждый офицер и сержант готовил свое подразделение и экипажи планомерно согласно программы обучения, и особо никто не вмешивался в его деятельность за исключением случаев, когда командир нарушал или не соблюдал обще принятую методику обучения или допускал срывы занятий. Но в этом 1957 году случилось для боевой подготовки войск страшное, Жуков ввел в войсках социалистическое соревнование, которое на мой взгляд нанесло войскам непоправимый вред. В целом если не извращать сам смысл соревнования, то оно могло быть стимулом для лучшего обучения и повышения боевой готовности, но алчная человеческая натура всегда и во всех случаях ищет лазейки, которые позволяют, как меньше вкладывать и, как больше получать. Вскоре после введения положения в соцсоревновании стали появляться директивы, приказы, которые определяли сроки подведений соревнования в подразделениях, частях и даже соединениях. Эти разработки спускались в войсках из главного политического Управления Советский Армии и Военно-морского флота. Дошло до абсурда, ежедневно итоги соцсоревнования должен был проводить командир взвода. Командир роты еженедельно, командир батальона два раза в месяц, командир части ежемесячно, все эти промежуточные итоги подразделений суммировались в частях и соединениях и по ним делались выводы о состоянии дел в подразделениях и частях. И, как правило при ежемесячном проведении итогов по этим результатам оценивали состояние дел в подразделениях и деятельность командиров. Многие командиры поняли, что надо подавать приукрашенные результаты, чтобы не быть мишенью для упрёков и выволочек на ежемесячных подведениях итогов в части. И многие это делали. Кроме того, постепенно это переросло в откровенное очковтирательство. Ещё неиспорченный длительной службой, я смотрел круглыми глазами на эти аспекты воинской жизни. Уверенный в том, что в Армии должна быть исключительная честность и прямолинейность, я в силу своего характера не мог отступить или раздвоиться и всегда показывал в результатах то что есть, за что был неоднократно на различные рода совещаниях и подведениях итогов пожёван, обруган и не справедливо обижен. Однако, все это не смогло заставить меня двурушничать и втирать очки. Сложное дело обучения военнослужащих военному мастерству никогда не предполагало снижения требовательности и бескомпромиссности, как говорил мой комбат: «Выпущенный снаряд или пуля, попавшая в цель сослагательного выражения не имеют». Я знал одно: Осень покажет свои результаты и для этих результатов не жалел своих сил и способностей. Солдаты и сержанты роты всегда понимали меня, прислушивались и все мои указания, и требования выполнялись безукоризненно, вот и теперь здесь на полигоне, несмотря на загруженность, не лёгкие полевые условия, я чувствовал себя уверенно, как может чувствовать себя командир, которому подвластно уверенное в нём подразделение. Закончив выполнение всей программы запланированные на полевой выход, на завтра собирались убыть на зимние квартиры. Утром командир батальона вызвал меня к себе и представил, прибывшего взамен Гафарова командира роты капитана Артёменко. Охарактеризовав ему меня, он сказал мне:
– Ты эти три дня, пока Артеменко будет оформляться и принимать роту, командуй ротой сам.
Уйдя от комбата, я представил Артеменко зам потеха, командиров взводов и старшину роты. В общении Артёменко был контактный, его речь была грамотной, а его вопросы выдавали его опытность и знание танкового дела, чувствовалось, что он строг и бескомпромиссен, мне всегда эти качества нравились в офицерах, которые командуют подразделениями. К вечеру мы погрузились на автотранспорт и уехали в свой городской гарнизон. Хотя в роте я ничего не принимал у Гафарова, то Артеменко, как положено передал всё по акту. При штатном командире роты служить было значительно легче, да и появилось время для занятий спортом, а тут ещё объявили спортивные соревнования в дивизии в честь закрытия зимней спартакиады. Пришлось готовиться самому и готовить спортсменов, которые будут выступать на дивизионных соревнованиях от полка. Мало того, что я сделал огневой городок, я решил переделать огневой класс. В большом классе огневой подготовки стоял большой ящик с песком, на котором мастерски была оборудована местность с дорогами, водоёмами, холмами и поселениями, в которых выделялись не только отдельные дома, но и ряды окон и дверей, перед этим ящиком стояло две турильных установки, закреплёнными на них танковыми прицелами ТШ-22. При помощи этих прицелов можно было решать огневые задачи. Этот класс был оборудован так, что ни в коей мере не уступал классу огневой подготовке в военном училище, этот класс был любимым детищем командира батальона. Рассказывали, что он принимал личное участие в его оборудовании. Мне этот план тоже понравился, но мне в глаза сразу бросилось, что он не позволяет в полной мере научить обучаемых решению огневых задач сразу по нескольким пунктам. Прицельный выстрел производился условно и производить точку наводки возможности не было. Положение попадания тоже не отображалось, появляющихся и движущихся целей не было, а для полного счастья не хватало ещё одного станка с прицелом. Я стал наведываться в свободное время в этот класс и составлять план чертёж на его переоборудование. Как-то вечером, когда я выбрал время и прихватил с собой командира танка сержанта Тищенко, который хорошо умел чертить, работали в классе, я измерял размеры ящика, размеры ящичного оборудования, а Тищенко составлял таблицы со всеми этими данными. Увлеченные своей работой мы не заметили, как вошел комбат и рявкнул:
– Вы что здесь делаете? – пришлось рассказывать ему всю мою задумку. Выслушав меня с явно обиженным лицом и неудовольствием всего происходящего, он спросил:
– А, что это вы описываете? – я ему объяснил:
– Существующее оборудование ящика сделано хоть и красиво и мастерски не соответствует масштабу и условной дальности ящика, надо все пересчитать так, чтобы обучаемый, наводя дальномерной шкалой на любой предмет или здание мог определить до него условную дальность. А кроме того намечаю места установки появляющихся и движущихся целей, а также места попаданий условных выстрелов! – комбат задумался, и я чувствовал, что в нем горит основное желание запретить мои поползновения на его детище. Он долго молчал, обдумывая, потом махнул рукой и сказал:
– Ладно, давай измеряй, записывай, придумывай и, когда сам всё осмыслишь доложишь мне, тогда мы вместе подумаем, как это сделать!
Открылись соревнования, на которых я легко выиграл все встречи, на которые всеми правдами и неправдами прибегала вся наша вторая рота, также хорошо выступили все представляемые мной борцы и штангисты полка. Мои легкие победы над внушительными по виду соперниками радовали моих подчиненных, и они с гордостью всем говорили:
– Это наш командир! – не скрою, для меня это было лестью, правда внутренний голос говорил мне:
– А не слишком ли высоко, Борис, ты задрал свой нос? – в то время большинство любителей спорта уважали тяжёлую атлетику, борьбу, бокс и штангистов, к тому же, так-как в полковой команде не было штангиста моего веса, пришлось выступать мне и на свое удивление, я выполнил норматив на второй спортивный разряд, в результате чего в военном городке с незнакомыми мне офицерами, они первыми здоровались со мной, как с давно знакомым им человеком.
Тридцатого апреля мы погрузили свои танки и имущество в эшелон и убыли на свой Лосовский полигон в лагерь до октября месяца. Оборудовали палаточный лагерь, столовые, парки боевых и учебных машин, и уже на третий день после прибытия начали заниматься боевой подготовкой.
В группу войск приехал Министр обороны СССР маршал Жуков Г. К. Через неделю он обещал посетить наш лагерь. Все наши войска были брошены на оборудование внешнего марафета, всё вычищалось, все красилось в зелёный цвет, все дорожки посыпались песком, все кюветы и кюветики равняли по буссоли. Доходило до идиотизма в лесу, где был разбит наш лагерь выгребалась вся опавшая листва, накопившая за несколько лет. Приезд его намечался на первое воскресение мая. Работу закончили поздно вечером в пятницу, легли спать, а ночью по всей округе прошёл ураганный ветер с проливным дождём. Все наши выравненные кюветы, все покрашенные заборы, штакетники, шлагбаумы и другое оборудование были смыты ливнем и повсеместно утром текли ручьи с зелёной водой от смытой с них краски. Деревья из-под корней, которых выгреблены листва и земля были повалены, и всю субботу до поздней ночи, мы восстанавливали всё разрушенное и смытое. Приезд Жукова намечался к десяти часам. Личный состав войсковых частей в парадной форме был выстроен к девяти часам. Командовал этим парадом заместитель командира дивизии полковник Харина, а командир дивизии полковник Иванов поехал к Жукову, который в это время находился в штабе Армии в Веймаре. Этот день, как никогда выдался солнечным, а испарение от мокрой земли создавали ощущение как в парной. В 10 часов на горизонте никто не появлялся. Харина вышел на средину строя в ожидании высокого начальства, но пока горизонт был чист. В 11 часов тоже никого не было. От солнечного удара в строю начали падать солдатики первого года службы, которых тотчас подбирали санитары и увозили в медсанбат в санитарных машинах. Ровно в 12 часов показалась Победа командира дивизии и остановилась по среди строя. Харина скомандовал:
– Дивизия, смирно! Равнение на средину! – и пошёл к машине. Дверца открылась, из машины вышел комдив, и обращаясь к Харине с досадой махнул рукой, что означало «Вольно». Последовала команда:
– Командирам частей прибыть к командиру дивизии! – получив задачу от комдива, командиры частей начали уводить свои войска в места расположения. Для нас офицеров довели, что министр обороны в этом году не посетит, и его приезд будет ожидаться только в следующем году.
ЧАСТЬ 6
НЕЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ОТПУСК
Занятия шли своим чередом в связи с тем, что на месте был командир роты, нагрузка с меня на довольно много снизилась, и несмотря на то, что было много полевых занятий, все же много оставалось личного времени, которое, мы молодые офицеры использовали не всегда во благо себе. На лагерном сборе был объявлен сухой закон, спиртное не продавалось в буфете офицерской столовой ни в магазине военторга. Дороги в немецкие населенные пункты были перекрыты постами и патрулями, и многим казалось, что спиртного здесь не раздобыть, а для нас это казалось смешным потому, что работающие в офицерских столовых девушки, официантки и поварихи ежедневно по утрам ходили в ближайший поселок, называемый Лоссой за зеленью и другими свежими овощами. Жили они все рядом с нашим бараком, в котором жили молодые офицеры холостяки. По нашей просьбе они могли принести вся и всё потому, что их ни патрули, ни на постах никто не проверял, да и кто из офицеров осмелится проверить официантку или повариху, которые ежедневно кормят его? К празднику девятое мая все жильцы нашего барака заготовили необходимое для встречи праздника поило. Как всегда, праздник начался с построения, торжественных речей, прохождением войск торжественным маршем и с песнями, а затем начались спортивные соревнования, выступления художественной самодеятельности, а вечером в 28 раз показали фильм «Чапаев». Уложив спать личный состав в первом часу ночи, мы все собрались в своем бараке, поздравили с праздником друг друга и продолжили в своих комнатах коморках, в которых жили по четыре человека. В нашей коморке жили я, Коля Хорохорин, Лёша Созанёнок и Женя Кондауров. Мы заготовили много пития и закуси, и почти до утра почивали друг друга и, как было расставлено на столе и на лавках, все так и осталось, а мы поснули на своих койках. Перед подъёмом, я услышал злой бас подполковника Красильникова, который зашёл в барак и открыл первую дверь в комнату. Оттуда по-видимому повалил перегар, его взору открылась неприглядная картина, стоящей и валяющейся закуси, пустые бутылки и граненые стаканы. Почти в каждой в комнате, как я полагаю была точная картина, как эта состоялась у нас. Я вскочил с койки, свернул простынь, покрывающую стол вместе с посудой, оставшейся закусью, свернул её в узел и запихал глубоко под койку, так же я поступил с простынёю, которая закрывала лавку и всё что на ней стояло, также завернул в узел и засунул под другую койку. Схватив, стоявшую в углу метлу, я промел ею пол. В пустой графин с крана налил воды, вымыл четыре стакана и поставил их возле графина и мгновенно брякнулся в койку. Едва успев укрыться, открылась наша дверь, и приоткрыв глаза, я увидел в дверях разъярённого подполковника Красильникова, у которого при виде нашей комнаты в горле застряло матершинное слово, и он произнес:
– Тьфу, твою мать! В одной только комнате порядок! – повернулся, хлопнул дверью и ушёл. Через стену было слышно, как он идет в штаб, матерится и кому-то рассказывает, что творится в общежитии. После подъёма и водных процедур, офицерам холостякам, живущим в нашем бараке надлежит собраться в курилке, которая стояла между нашим бараком и штабом полка, с нами будет беседовать командир полка. В назначенное время пришёл командир полка в сопровождении начальника штаба и замполита.
– Что же мне с вами холостяками делать? Женить бы вас надо! Жёны ума бы вам поставляли! – и неожиданно сказал: вот если кто скажет мне, что в отпуске женится, я прямо сейчас отпущу! – все притихли, а я в голове перебирал свои возможности, честно, говоря мне уже стала надоедать эта вольница, эти не планированные пьянки и сборища, и отважившись, я сказал:
– Я поеду и женюсь! – не моргнув глазом командир полка сказал:
– Иди к Пашутину (это был зам начальника штаба) и выписывай отпускные документы! – и я пошёл. Окошко к Пашутину открывалось в сторону курилки. Я подошёл к нему и постучал, оно открылось, я не успел ещё слово сказать, как Пашутин заявил мне:
– Я все слышал и уже выписываю тебе документы, приходи через час и всё получишь! – я пошёл в роту, доложил командиру, что командир полка отправляет меня в отпуск. Для него и всех остальных было непривычным, что командир взвода в мае месяце едет в отпуск, как всегда эта категория, как обычно проводила свои отпуска в последние осенние и зимние месяцы. Получив документы, я успел на дивизионный автобус, который уходил в Галле на зимние квартиры. Прибыв туда, я успел в Банке оформить расчетную книжку и получить на неё отпускные в советских рублях получить положенную мне очередную получку в немецких марках, на которую я на следующий день накупил целых два чемодана подарков для своих родных и знакомых. Оформив проездные документы, утром следующего дня, я убыл в Эрфурт, где определился в наш советский поезд, который прямиком через Польшу шёл в Брест. Без проблем на следующие сутки добрался до Бреста, вышел с поезда и ощутил своими лёгкими знакомый воздух Родины. В Банке получил, причитающиеся мне деньги, которых оказалось много большими сотенными бумагами. За восемь месяцев, я получил более десяти тысяч рублей. В то время это били очень большие деньги. С вокзала я поспешил на Брестский аэродром, где взял билет на самолёт, идущий до Одессы. Через два с половиной часа я был в Одессе и успел на очередной поезд, идущий на Москву. Эти все поезда могли проходить только через мою станцию Раздельное. Выйдя с поезда в Раздельной, я занёс чемоданы в привокзальный ресторан к Любе, подарил ей какую-то немецкую кофточку и платочек, чему она была очень рада. От неё позвонил в МТС, узнать нет ли там кого с Марьяновки. Но там никого не оказалось. Люба сказала:
– Выходи, там на площади стоит мой знакомый таксист. – я пошёл туда, встретились мы с ним, как со старым знакомым и, он отвез меня в Марьяновку, но мы специально сделали с ним круг и подъехали к строящемуся отцову дому. Внешне дом и летняя кухня были уже готовы, но дверь была на замке. Я заглянул в окошко и увидел, что в большой комнате клеятся обои потому, что они лежали на столе и половина стены было уже оклеено. По пути заехал в военкомат, встал на учет, сдал на хранение оружие (тогда офицеры, служившие за границей в отпуск, уходили с оружием). Заехал во двор, увидел, что дверь в хату открыта, зашёл в неё, но дома никого не оказалось. Двери в комнаты в которых жили девочки были закрыты на замки, подошедшая к калитке соседка сказала, что мать пошла в магазин. Я рассчитался с таксистом, занёс в хату чемоданы, разделся, налил воды в уличный умывальник, разделся и стал мыться. Вскоре подошла мать, расплакалась и упрекала меня, что я так редко пишу, а тут ещё приезжал Шурка Назаренко, он такого на тебя наплёл, что мы и похоронку на тебя уже ожидали, хорошо, что письмо твое последнее пришло. (Шурка Назаренко был другом моего брата, а старший его брат Васька был моим другом), Шурка поступил в военное училище, окончив его и сразу же по окончании его тоже направили в Венгрию, где мы с ним встретились, когда уже вошли в Венгрию. Он меня видел там с забинтованными поверх комбинезона ногами, а прибыв в отпуск, с пьяна нагородил такой чуши, что якобы он видел меня раненым, что я отбивался с ним от врагов, при нем я кинул гранату в противника, а его в это время контузило и, он меня больше не видел. Как мог, я успокоил мать, сказал ей:
– Мама, со мной нигде ничего не происходило! – но, когда я мылся, мать придирчиво высматривала меня, выискивая на моем теле отметины от ранения. А я специально не снимал брюки, чтобы вымыть ноги, на которых явно проступали следы от брызг металла и черной окалины. А на утро не знаю кем оповещённые о моём приезде приехали мои друзья целых двенадцать человек. Под впечатлением Шуркиных рассказней, они с пристрастием расспрашивали меня про Венгрию и, что там было потому, что из Шуркиных рассказов, перемешанных его воображением и винными парами, они составить целостной картины не могли. Я же не имел права рассказывать о моём участии в этом инциденте, поэтому я не отрицал, что встретился там с Шуркой, но что был я там просто в командировке и всего несколько дней. А дальше пошло, поехало. Ребята на перебой приглашали меня к себе, приглашали съездить в Одессу, Кишинев и другие знакомые и любимые наши места и конечно съездить на Лиман, где в это время начинается бычковая и рачковая путина. На третий день приехал отец, все это время он был в Одессе на каком-то областном мероприятии механизаторов. Он, как никогда обрадовался моему приезду, мы съездили с ним в Раздельную, осмотрели почти готовый дом определили, что надо сделать, отец сказал:
– Борис, ты на этом доме и так много потрудился, отдыхай, а мне надо положить полы в кухне и коридоре, делать лестницу на чердак и оборудовать летнюю кухню. Денег пока нет, поэтому буду всё делать после нового года! – я его спросил:
– Папа, так-сколько-денег- то надо? – он сказал:
– Для завершения строительства надо две-три тысячи рублей!
– Не волнуйся, папа, такие деньги у меня есть. Приедем домой, я тебе их отдам!
– Зачем, сынок, они тебе понадобятся! – но приехав домой, я достал деньги и отдал отцу пять тысяч рублей и пятьсот рублей маме, чтобы она накупила продуктов потому, что к нам часто будут приезжать ребята. А дальше начались мои поездки во все концы района и области с ребятами и без них. Побывал я в Первомайске, куда определили служить моего друга Серёжу Огородникова, побывал в Тирасполе, где служило пятеро моих однокашников, а затем с ними побывал в Кишинёве, где тоже служили наши ребята. Оттуда все вместе в выходной поехали в Одессу, где посетили своих ребят, которые служили под Одессой. Только через полторы недели я вернулся домой и заехав во двор, увидел обеих девчонок, которые жили в нашем же доме. Ещё с прошлого года мы были знакомы, поэтому они встретили меня, как старого знакомого и неприменули объявить, что сегодня в клубе фильм «Кубанские казаки», а после фильма танцы и они надеются, что я их свожу потому, что они боятся туда ходить, так-как там зачастую хулиганят пьяные парни. Я им это пообещал и действительно вечером сводил в кино и даже потанцевали там во дворе под звуки оглушающей радиолы на пыльном дворе. Прибыв домой, пришлось идти под умывальник и смывать с себя прилипшую пыль. А утром опять я уехал к ребятам. Ездили на Лиман, по старой привычке наловили пару мешков рачков и одарили ими родителей моих друзей. Проехал по всем тракторным бригадам Еремеевской МТС, где бригадиры и трактористы знали меня, как облупленного. И так в моих разъездах гулянках прошло почти полтора месяца, оставалось чуть больше двух недель до конца отпуска, и я вспомнил своё обещание командиру полка жениться. Стал вопрос на ком? Татьяна дала мне отлуп, а другой кандидатуры у меня не просматривалось, хотя знакомых и симпатизирующих мне девушек было много, но я впервые задумался над выбором, понимая, что жизнь военного, это не пуховая дорожка и надо выбирать подругу, которая бы разделяла со мной всё и хорошее и плохое, а таких в своём окружении я не видел, мне приглянулась старшая сестра Серёжи Огородникова, но она уже давно встречалась с парнем, который дослуживал срочную службу, и осенью по приходу они должны были пожениться. Другая подруга из Буденовки Надя Дмитриенко, которая мне очень нравилась уехала в Еремеевку и там вышла замуж за моего друга Ваню Короленко. Там же в Еремеевке жила Женя Шидловская, и я был не прочь связать себя с ней. Но, поехав туда с самыми серьёзными намерениями, дома её не застал, а её брат Федя мой друг сказал: что приехала родная их тётка и забрала её к себе в Билки, где собралась выдать её замуж. Пока я метался вокруг да около, осталось чуть больше недели отпуска. На следующий день в обед меня мать попросила принести пару ведер с колодца, который был довольно далеко от нашего дома. Возле колодца я встретил Валю, которая шла с работы домой. Набравши воды, я остановил её, мы поздоровались, и я сказал ей:
– Валя, составь мне компанию пойдём вместе! – она сказала: