Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга 2. Испытания на выносливость

– Садись! – сказал майор. Я сел, он сел напротив меня и улыбаясь спросил:

– Борис, ты где был? – я удивился и ответил:

– Как где? В Венгрии! – майор заулыбался ещё больше и сказал:

– Борис, запомни на всю жизнь ты был на Магдебуржском полигоне с комбатом на опытных учениях, которые проводила Москва! – я удивлённо спросил:

– Так то, что мы были в Венгрии, знает личный состав, который был со мной и с комбатом! – майор доброжелательно и миролюбиво сказал мне:

– Борис, это не твоя забота, забудь минимум на двадцать пять лет, что ты там был, об этом не только твои друзья не должны знать, но и твои родные, ты выполнил Государственное задание и Родина тебя не забудет, но при одном условии, что ты будешь молчать, а, чтобы ты не забывал об этом, поставь вот здесь свою подпись, и положил передо мной бланк с отпечатанным на машинке текстом, что я, Каганский Борис Алексеевич, 1933 года рождения, обязуюсь хранить Государственную тайну в чем и расписываюсь. Я расписался, майор заставил меня кроме подписи поставить число, время и написать разборчиво мою фамилию, имя и отчество. Затем, забрав у меня бланк, положил его в папку, опять заулыбался и сказал:

– Продумай, что будешь говорить своим друзьям об учениях на полигоне! – я вышел из палатки, а в неё уже вели Витю Юркова, а командиры взводов стояли и ожидали своей очереди. Я подошел к ним. Командир второго взвода Дорофеев Вася, улыбаясь пошутил:

– А мы думали, что вы оттуда выйдете с орденом на груди! – в тон ему я ответил:

– Подожди, и ты оттуда вернёшься с орденами и медалями! – у других палатах стояли, переминаясь с ноги на ногу мои солдаты и сержанты. Комбат рукой показал мне зайти к нему в летучку. Я зашёл. Ничего не говоря комбат достал два граненых стакана, из сумки достал бутылку столичной и налил по пол стакану. Взяв стакан, он сказал:

– Бери, заслужил! – стукнул своим стаканом об мой и одним глотком выпил содержимое. Я последовал за ним. Ни слова, не говоря, он положил бутылку в рюкзак и сказал:

– Иди, управляй, как они закончат обработку, пойдем в расположение колонной! – через полтора или два часа особисты закончили свои работы с личным составом, состояние у всех в том числе и у меня было, как опущенные в воду. Мне стыдно было глядеть людям в их глаза, и они чувствовали себя также, как и я. Молча и сосредоточенно заняли свои места в танках и БТР и по команде комбата двинулись в расположение. Сразу же под завязку подзаправились и на двух полковых мойках стали мыть танки БТР и автомашины. Подгонять никого не приходилось все сосредоточенно и отрешённо делали свое дело. Так продолжалось два или три дня. Но постепенно люди обвыклись и напряжение упало, а меня продолжало терзать недоумение почему надо скрывать то, что мы были там? Мы же там себя не опозорили, не бесчинствовали, не были трусами, я отважился об этом спросить комбата. Выбрав момент, когда он был в кабинете один, я зашёл к нему и прямо спросил:

– Почему с нами так поступили? – по выражению лица комбата, я понял, что этот вопрос гложет его не менее чем меня, но тем не менее, он знает больше моего. Нахмурившись, он сказал:

– Перестань думать об этом для своей же пользы, все это сделано правильно потому, что между оккупационными войсками и странами существует договор, в случае при таких катаклизмах в государствах войска можно вводить только с метрополии, и ни в коем случае не использовать оккупационные войска соседних стран! Теперь ты понял? – спросил комбат. Конечно же я не сразу понял смысл сказанного им, а он продолжал:

– Чтобы вопросов на эту тему я больше не слышал! Ты меня понял? – спросил он. Глядя в его глаза, я ответил:

– Так точно! – и больше к этому вопросу я не возвращался.

Жизнь шла своим чередом. После продолжительной болезни в роту вернулся старший лейтенант Джура. Контактный, грамотный и опытный командир, с которым можно было с удовольствием решать и выполнять стоящие перед подразделением задачи, как по боевой готовности, боевой учебе, повседневной жизни и ротным хозяйственным вопросам. Мне стало значительно легче и у меня появилось время для занятий спортом и другими вопросами. Повышенная боевая готовность в части ограничивала нас только тем, что не разрешалось ходить в город, но наслаждаться долго мне не пришлось, зам командира полка герой Советского союза подполковник Кияшко собрал, как-то командиров взводов и начал пытать нас по поводу занятий танкострелковой тренировкой на огневом городке, каждый из нас выкладывал ему всё, что знали и думали про наш полковой огневой городок, который был приспособлен для стрельбы на сто метров, там находилось всего четыре танка и несколько тренажёров с прицелами для наводчиков, мишенная обстановка была примитивной, обратной связи от мишеней не было, рам качания не было, танки выставлялись на бревно, наводчик садился за прицел, а весь экипаж подсовывая под гусеницы вагу и качали танк. Высказав подполковнику свои мысли о нашем огневом городке, в ответ подполковник сказал:

– По окончании нашего совещания зайди в мой кабинет! – зайдя к нему он сразу усадил меня за стол, положил несколько листов бумаги, карандаш, командирскую линейку и сказал:

– Ну-ка изобрази на бумаге, какие бы ты хотел видеть рамы качания танков! – я быстро набросал, он подсчитал что для этого надо.

– Из какого материала надо делать раму? – спросил он. Я ему ответил:

– Лучше всего делать рамы из швеллера сечением двести восемьдесят на сто пятьдесят или из тяжёлых рельсов!

– А чем рамы приводить в движение? – на этот вопрос у меня был готовый ответ потому, что я, будучи на стажировке в Тученских лагерях под Ровно видел такие рамы, которые приводились в движение электромотором через редуктор бортовой передачи тяжёлого танка ИС-2 на выходной вал, которому вместо ведущего колеса одевался фигурный копир. Рядом с нашим полком располагался семнадцатый тяжело – танкосамоходный полк, в котором на вооружении были танки ИС-2 и самоходки СУ-152, на которых стояли такие редуктора, а возле них в ремонтной мастерской лежало штук восемь бортовых передач, замененных с танков и самоходок, и я был уверен, что они запросто смогут качать рамы.

Кишко сказал:

– Срок тебе три дня, в субботу утром ты должен принести мне расчет сколько и какого нам потребуется металла на пять рам, что кроме металла нам надо, сколько электродов, сколько кислорода, сколько карбида, цемента, песка, гравия и других материалов, и раму разрисуй во всех стихах и красках, чтобы не только ты, но и я и командир полка мог понять, как это будет работать и сможет ли оно выдержать длительную работу, качая тридцати шести тонный танк! Понял?

– Понял? – сказал я.

– Иди и работай! – делать все это пришлось по вечерам и ночью, так-как проведение занятий с личным составом, с меня никто не снимал и времени на это никто не выделял. Вместе с тем всё это, я расписал в стихах и красках и нарисовал так, что мне самому понравилось. Принес всё к подполковнику Кияшко, на шести стандартных листах были расписаны до мелочи необходимые материалы и инструменты, а на большом ватманском листе была нарисована рама качания вместе с приводом, боковыми пружинами и шаровой опорой по центру, к ватманскому листу, я прибил рейки и повесил его на вешалку, на которой висела шинель подполковника. Всё это оформление Кияшко понравилось, он полистал перечень, крякнул и сказал:

– Добудем! А ты не рассчитывай, что за тебя кто-то будет всё это делать, изготовлением рам и гнезд к ним руководить будешь ты, завтра я посоветуюсь с командиром полка и скажу тебе сроки начала и окончания работ! – после он отпустил меня. Прибыв в роту, я поделился этой новостью с командиром роты, тот засмеялся и сказал:

– Борис, запомни, в Армии нельзя высовываться, как высунешься, так обязательно будешь работать по выполнению своей задумки! – и он, как накаркал. Не высовываться я не умел и поэтому всю службу выполнял обнародованные мной задумки. Кияшко заставил меня составить список солдат и сержантов полка из числа мастеровых, которых необходимо будет привлечь к перестройке огневого городка и изготовлению необходимого оборудования, а сам он вместе с начальником тыла занялся закупкой материалов у немцев. Когда все было заготовлено, Кияшко вызвал меня, усадил и стал заслушивать меня, как я мыслю все это делать. Я ему честно признался, что об этом не думал и не рассчитывал, что буду руководить всем этим. Кияшко расхохотался в голос.

– Ты что, сынок, подумал, что всем этим до старости лет буду заниматься я? Ты горько ошибся! Я тебе всё достал и буду помогать только в организационных вопросах, а всем этим будешь руководить ты, а поэтому иди и до вечера думай, как и где чего делать, кто будет старшим на объектах! А после ужина приходи ко мне будем вместе думать и писать приказ командира полка о выделении личного состава на эти работы! – до вечера я обдумывал все эти вопросы, а после ужина, как на расстрел пошёл к подполковнику. Посмотрев на мою кислую физиономию Кияшко сказал:

– Борис, я тебя не узнаю, всё будет как надо, тебе самому понравится! – сказал он. Он из ящика достал списки мастеровых солдат и сержантов, который я ему составил загодя, и мы начали с ним обговаривать, сколько сделать бригад и, что эти бригады будут делать.

– Ты на эту тему думал, давай выкладывай свои соображения! – сказал он. Я ему предложил: одной бригадой в ремонтной мастерской варить рамы качания и постаменты для копиров и двигателей, а также шаровых опор и пружин. Туда назначить восемь механиков водителей и четверых сварщиков от ремонтной мастерской. Ответственным за работы там назначить старшего лейтенанта Гармошкина Юру. Откапать пять ям под рамы и забетонировать их, выделить двадцать пять солдат и сержантов, имеющих профессию каменщиков или способных к этой работе. В третью бригаду на мешенное поле выделить восемь человек в том составе одного сварщика, четырёх связистов, одного электрика и двух дюжих бойцов для капания траншеи. Выслушав меня, Кияшко достал пачку стандартных листов бумаги и сказал:

– Пиши приказ командира полка на по фамильное выделение личного состава, названные тобой бригады и освобождение их от занятий других работ и нарядов! – пытаясь уклониться от ненавистной мне писанины, осторожно намекнул Кияшко:

– Я никогда не писал приказов по полку! – он прищурившись с усмешкой посмотрел на меня и сказал:

– Когда-то надо начинать, не ропщи, можешь перекурить, садись и пиши! – в это время позвонила его жена и я понял, что она спрашивает его, почему его долго нет дома? Он сказал:

– Сейчас приду. – вынув из кармана ключ от кабинета сказал мне:

– Пиши, когда напишешь, закроешь кабинет на ключ и отдашь его дежурному! – почти до утра я карябал этот приказ пока он не понравился мне. Закрыв кабинет, я бегом побежал в гостиницу. Брякнулся на койку, моментально уснул. Ребята меня подняли и сказали:

– Борис, пора! – я вместе с ними пошёл в столовую, а оттуда в роту проводить занятия. Зайдя в канцелярию, я увидел, что мой командир роты старший лейтенант Джура сияет, как новая копейка.

– Что случилось? – спросил я.

– Борис, мне замена прибыла! Через четыре дня уезжаю в Союз в Одесский военный округ!

Я пошёл проводить занятие, а когда к обеду вернулся, в канцелярии вместе с Джурой сидел капитан значительно старше Джуры татарин Гафаров. Мы познакомились с ним и по разговору было видно, что он опытный и знающий свое дело командир. Он рассказал нам, что прибыл из Чирчика, где у него осталась семья жена и шестеро дочерей, а кроме того они ожидают прибавление семейства. Услышав о таком количестве детей, мы покачали головами, а он сказал:

– Пока сын не родится, не остановимся! – и по его выражению лица было видно, что так и будет. Прибежал посыльный от Кияшко и сказал, что подполковник меня вызывает срочно. Я думал, что там в приказе я не так написал и готовился к головомойке. Но Кияшко был в хорошем расположении духа, вслух зачитал мной написанный приказ и показал мне. Он был уже отпечатан на машинке, зарегистрирован и на нем стояли подписи командира полка и начальника штаба.

– Я же тебе говорил, что не слепые горшки лепят. Красильников спросил кто писал. Я ему ответил, что ты. Смотри, он на тебя лапу протянет, ему писчие всегда нужны. Тебя спасти от этого может только одно, он же непревзойденный матерщинник, и ты ему составляешь конкуренцию, а он конкурентов не терпит!

На следующий день я собирал и организовывал работу бригад на огневой городок, мои бригады со склада перевозили материалы, трассировали ямы начинали их откапывать, готовили две бетономешалки, подвозили цемент, песок, доски для опалубки. На каждую яму я выдал чертёж с полной разметкой, где чего и как должно быть. Организовал работу бригады мишенного поля, показал, где копать траншеи под кабель и, где прокладывать рельсы под фронтальные дороги для движущихся целей. Организовав здесь работы, я побежал в ремонтную мастерскую, где механики-водители и сварщики размечали и автогеном резали швеера для рамы. Мне пришлось остановить эти работы и распорядиться, чтобы в первую очередь делали постаменты для пружин шаровых опор потому, что их минимум после завтра придется ставить на место и бетонировать, с таким расчетом, чтобы бетон высох и устоялся к моменту постановки на место готовых рам. Целую неделю я занимался огневым городком, дело шло замечательно, ямы были откопаны, забетонированы, рамы были завезены на огневой городок, я не спешил их ставить на место, давая цементу устояться и по совету немцев ежедневно поливал цемент водой. А тем временем подошёл день отъезда в Советский союз командира роты.

ЧАСТЬ 5

ТАНКОСТРЕЛКОВЫЕ ЗАНЯТИЯ

Мы душевно его проводили до самого поезда и расстались на очень долгое время. Ровно через три дня, как уехал Джура, я шёл с огневого городка в роту, возле батальона САУ мне повстречался полковой почтальон и спросил меня:

– Вы в роту тов. лейтенант?

– Да в роту!

– Вашему ротному телеграмма, может отдадите! – я взял телеграмму повертел её в руках, она была сложена вдвое и с торцов склеена. Я принес телеграмму в канцелярию и отдал её ротному. Гафаров вскрыл телеграмму, глянул в неё, радостно вскочил и восхищённо выкрикнул:

– Борис, у меня сын родился! – я тотчас его поздравил и сказал:

– Вечером обмоем! – он заулыбался:

– Конечно обмоем! – вечером в столовой мы подняли чарки за сына Гафарова, пожелали всем им здоровья, и пошли по своим делам, желая его семейству процветания и здоровья, а рано утром, ещё до подъема ко мне прибежал посыльный и сказал:

– Вас срочно требует комбат! – я прибежал к комбату, а он объявил мне:

– Гафарова за двадцать четыре часа отправляют в Советский союз. Он вчера как истинный татарин отметил рождение сына стрельбой из ружья. Домой он взял ружьё, вышел на балкон и выпустил двадцать один выстрел в честь рождения сына. Балкон его квартиры выходил на немецкую улицу, услышав стрельбу подъехала полиция, которая вызвала комендатуру, комендатура доложила по команде, и ночью созрело решение отправить Гафарова в Советский союз к прежнему месту службы. А тебе, Борис надлежит теперь принять роту и управлять ею. Сегодня в роте вождение, и ты должен руководить им. Командовать ротой будешь до прибытия вновь назначенного командира! – и все завертелось по-прежнему. Конечно, быть командиром роты было куда легче в силу меньшей ответственности, во всем остальном нагрузка распределялась между офицерами равномерно. Занятия проводились по категориям, механики водители отдельно, командиры танков отдельно, наводчики орудия отдельно, и соответственно им заряжающие. На занятия по вождению, стрельбе, тактике и специальной подготовки привлекался весь личный состав, независимо от специальностей. Занятия по политической подготовке проводились со всем личным составом повзводно, с командирами танков проводились занятия отдельно командиром роты. На еженедельные парковые дни привлекался весь личный состав. В течение недели, как правило выделялся и проводился один день и ночь на вождение боевых машин, как правило в этом участвовал весь личный состав, хотя водили только механики и командиры. В течение недели в роте, как правило проводились три-четыре танка-стрелковых тренировки на огневом городке. В течение месяца, рота выезжала на дивизионный полигон, где проводились занятия по тактической подготовке, стрельбы из танкового вооружения, вождения в колонах в составе подразделений, а также другие занятия, требующие полевых условий. В войсках, как и в военном училище весь распорядок дня был расписан до минуты и неукоснительно исполнялся, а постоянные проверки занятий выше стоящими командирами не допускали нарушения распорядка дня срыва или некачественного проведения занятий. Материальное обеспечение занятий было достаточно хорошим. На зимних квартирах были хорошо оборудованы и материально обеспеченными классы по огневой, технической, тактической и специальной подготовки. В части было четыре теплых спортивных зала, каждый из которых позволял одновременную тренировку на спортивных снарядах до ста человек. Летние спортивные городки и полосы препятствий позволяли занять на них весь личный состав часы физзарядки занятий и личного времени. Регулярно с офицерами и сержантами проводились методические и инструкторско-методические занятия перед особо важными или новыми занятиями. Всем этим в роте руководил и организовывал командир роты. Ещё на первых шагах службы, я вкусил и понял значение ротного командира на своем лбу и его шишках в боевых условиях так, что теперь повседневной жизни мне эта работа казалась не такой уж трудной. Свою работу по руководству работы на огневом городке мне пришлось прекратить, а вместо меня Кияшко вместе с комбатом назначили туда моего зам потеха роты Витю Юркова, которому оставалось там только покрасить, побелить, отрегулировать и поставить на рамы танк. За два дня перед пуском обновленного огневого городка меня внезапно вызвал подполковник Кияшко. Зайдя к нему в кабинет, я услышал от него:

– Борис, что мы натворили?

– А что мы натворили кроме того, что обновили огневой городок?

– Так мы же с тобой не учли, мы скоро получим новые танки Т-54, а они же шире тридцать четверки! Это же надо всё переделывать!

– Успокойтесь, товарищ подполковник! – сказал я.

– Разметку рам я провёл не только по Т-34, но и по Т-54, когда они придут к нам мы их запросто поставим и приварим серьги для крепления гусениц крамом! – Кияшко успокоился, заулыбался и сказал:

– А я уж думал, как мы с тобой будем смотреть в глаза командиру полка, который доверил нам такое дело! – и добавил:

– Теперь надо разработать новую методику танка-стрелковых тренировок и предложить, и внедрить в подразделения! Искать кто будет составлять эту методику я не буду, будешь составлять ты! Бери программу обучения, ищи в журнале Военное обозрение и других журналах, составляй, через неделю представишь мне! – и дело закрутилось. Мало того, что ротных забот был полон рот и проводимых мною занятий никто, не отменял, как никто не отменял забот о постоянной жизни и деятельности подразделения, на меня навалилась дополнительная обязанность составлять довольно сложную, хотя и понятную для меня методику. В указанный срок я представил методику танка-стрелковой тренировки предварительно, согласовав ее с командиром батальона, который подсказал мне дополнительно несколько важных элементов. Подполковнику понравилась методичка и он спросил меня:

– Когда у тебя очередная танка-стрелковая тренировка? – я ему ответил:

– Сегодня ночью!

– А ты готов испытать на ней эту методику?

– Конечно же нет, я её только написал!

– А когда будешь готов?

– Не раньше следующей недели! – сказал я. В течение этой и следующей недели, мы с командирами взводов досконально разобрались в этой методике соль, которой составляла не общие черты её проведения, а сам смысл тренировки, который позволял тренировать стреляющих в соответствии дальности устанавливать прицел, изменять его при стрельбе и корректировать огонь, для чего применялись особые мишени, которые представляли собой листы из фанеры раскрашенные под цвет мишенного поля и выделенное на нём в соответствии с масштабом выраженного контура цели с вынесенными спереди и сзади контура прямоугольниками в соответствии размерам цели, кроме того с вынесенными от цели вверх и вниз контурами, соответствовавшими изменению прицела. Потренировав по этой методике роту дважды, я доложил комбату, что тренирую роту уже вторую неделю и получаются неплохие результаты. На третью танка-стрелковую тренировку комбат пригласил подполковника Кияшко и привел на неё командиров первой и третьей роты. Тренировка понравилась всем и больше всего, она понравилась личному составу потому, что было видно куда, почему и как попадаешь в отличие от того как было раньше. Подполковник Кияшко сказал, что о результатах доложит командиру полка и с его позволения на моей же роте проведет для всех командиров рот и батальонов показное занятие. Показное занятие прошло хорошо, большинству командиров рот оно понравилось, но были и такие, которые ничего не поняли и заявили мне потом в кулуарах:

– На хрен, парень, ты все это придумал? – на следующую танка-стрелковую тренировку приехал командир полка. Я ему все доложил, он внимательно вникал во все тонкости тренировки и, уезжая сказал:

– Ты откуда взял эту методику? – я ему доложил:

– Перевернул все журналы и методические пособия, но там ничего толкового не нашёл и сам на свой риск придумал то, что вы видите! – провожая командира полка к машине, он обнял меня за плечо и сказал:

– Ты, Борис, молодец, так держать! Впереди у нас много дел, скоро придут новые танки и нам придётся много чего строить! – я впервые почувствовал, как много для меня значит похвала такого человека, как командир полка.

В апреле в этих местах на юге Германии, особенно в районе Лосовского дивизионного полигона всегда царит сырая промозглая погода. Подошла очередь выезда на полигон и нашему батальону для выполнения задач по тактике, стрельбе, вождению и специальной подготовки. Кроме того, в связи с тем, что в конце апреля все войска гарнизона переселялись сюда на полигон в лагерь до октября месяца и надо было подготовить места для палаточного лагеря. Работы и задач было много, поэтому трудиться приходилось днем и ночью, а тут еще министр обороны Г.К Жуков, ввёл для войск усиленную физическую подготовку и кроме того один для всех обязательный час под руководством непосредственных командиров. Этот час должен был проводиться и проводился во время физической зарядки. Руководителями групп приказом по полку назначались, как правило командиры подразделений или наиболее подготовленные офицеры. Конечно же, меня назначили руководителем этих занятий с сержантами и солдатами роты. Поэтому приходилось прибегать в роту до подъема, вести её на спортивный городок или кроссовую трассу, или на полосы препятствий. Как правило этот час заканчивался на ротном спортивном городке, где каждый сержант и солдат должны были выполнить зачетное упражнение на перекладине, брусьях и спортивном коне. И только после этого все бежали принимать водные процедуры, столовую и на занятия. Здесь на полигоне классных занятий не было, все проводилось в поле на учебно-боевых машинах с оружием и принадлежностями. Здесь же на полигонной танковой директрисе проводились стрельбы вкладным стволом и штатными боеприпасами, а так-как всё оборудование полигона эксплуатировалось днем и ночью и его терзали много тонные танки зачастую ещё в необученных руках, поэтому оборудование быстро изнашивалось и ломалось и его приходилось ремонтировать после каждого занятия. Особенно часто ломались препятствия на танкодроме, на танковой директрисе расстреливались насыпи и брусованные укрывающие железные дороги, по которым движутся цели, а также подъёмники и другое оборудование. По курсу стрельб кроме двух упражнений выполнялись сходу, только для механиков водителей было одно упражнение по стрельбе с мест, а заряжающим с коротких остановок. Т-34-85 стабилизатора вооружения не имела и научить наводчиков и командиров этой стрельбе удавалось только длительными ежедневно проводимыми танка-стрелковыми тренировками и довольно частыми практическими стрельбами. Как правило командиры и наводчики третьего года службы были ассами в своем деле и из любых положений независимо от качества полигонных дорожек попадали, стреляя сходу по неподвижным появляющимся и движущимся целям, как правило с первого выстрела. Солдаты и сержанты второго года службы стреляли менее уверенно, но, к исходу второго года службы по своему мастерству, почти ровнялись к солдатам третьего года службы. Менее подготовленными были наводчики и командиры первого года службы, прибывшие из дивизионного учебного батальона, основные навыки по стрельбе у них уже были, но той мастерской виртуозности в работе подъёмным и поворотным механизмом, как у старослужащих у них ещё не было и приходилось всей повседневной учебой прививать им эти навыки, обучая их мастерству в составе подразделения и лично каждого. Как правило цыплят считали по осени потому, что осенью в зависимости от того, кому что выпадет будет проводиться проверка боевой готовности и мастерства. Обязательно проверять будет Москва или группа войск, или командарм или в лучшем случае командир дивизии. На этих проверках спуску никому не давали и каждый представал перед проверяющими, как он есть, независимо от должности, звания и положения, каждый отчитывался, показывая, что он знает, может и умеет. Все офицеры, старшины, сержанты и рядовые к проверке готовились тщательно, особенно старались солдаты и сержанты третьего года службы. В первую очередь, чтобы показать молодым солдатам чего они стоят, чего они постигли за три года службы и к чему надо стремиться им молодым, и кроме того они знали, что за их успехи их парадный мундир украсится знаками воинской славы и классности. Никакого ажиотажа в процессе обучения не происходило. Каждый офицер и сержант готовил свое подразделение и экипажи планомерно согласно программы обучения, и особо никто не вмешивался в его деятельность за исключением случаев, когда командир нарушал или не соблюдал обще принятую методику обучения или допускал срывы занятий. Но в этом 1957 году случилось для боевой подготовки войск страшное, Жуков ввел в войсках социалистическое соревнование, которое на мой взгляд нанесло войскам непоправимый вред. В целом если не извращать сам смысл соревнования, то оно могло быть стимулом для лучшего обучения и повышения боевой готовности, но алчная человеческая натура всегда и во всех случаях ищет лазейки, которые позволяют, как меньше вкладывать и, как больше получать. Вскоре после введения положения в соцсоревновании стали появляться директивы, приказы, которые определяли сроки подведений соревнования в подразделениях, частях и даже соединениях. Эти разработки спускались в войсках из главного политического Управления Советский Армии и Военно-морского флота. Дошло до абсурда, ежедневно итоги соцсоревнования должен был проводить командир взвода. Командир роты еженедельно, командир батальона два раза в месяц, командир части ежемесячно, все эти промежуточные итоги подразделений суммировались в частях и соединениях и по ним делались выводы о состоянии дел в подразделениях и частях. И, как правило при ежемесячном проведении итогов по этим результатам оценивали состояние дел в подразделениях и деятельность командиров. Многие командиры поняли, что надо подавать приукрашенные результаты, чтобы не быть мишенью для упрёков и выволочек на ежемесячных подведениях итогов в части. И многие это делали. Кроме того, постепенно это переросло в откровенное очковтирательство. Ещё неиспорченный длительной службой, я смотрел круглыми глазами на эти аспекты воинской жизни. Уверенный в том, что в Армии должна быть исключительная честность и прямолинейность, я в силу своего характера не мог отступить или раздвоиться и всегда показывал в результатах то что есть, за что был неоднократно на различные рода совещаниях и подведениях итогов пожёван, обруган и не справедливо обижен. Однако, все это не смогло заставить меня двурушничать и втирать очки. Сложное дело обучения военнослужащих военному мастерству никогда не предполагало снижения требовательности и бескомпромиссности, как говорил мой комбат: «Выпущенный снаряд или пуля, попавшая в цель сослагательного выражения не имеют». Я знал одно: Осень покажет свои результаты и для этих результатов не жалел своих сил и способностей. Солдаты и сержанты роты всегда понимали меня, прислушивались и все мои указания, и требования выполнялись безукоризненно, вот и теперь здесь на полигоне, несмотря на загруженность, не лёгкие полевые условия, я чувствовал себя уверенно, как может чувствовать себя командир, которому подвластно уверенное в нём подразделение. Закончив выполнение всей программы запланированные на полевой выход, на завтра собирались убыть на зимние квартиры. Утром командир батальона вызвал меня к себе и представил, прибывшего взамен Гафарова командира роты капитана Артёменко. Охарактеризовав ему меня, он сказал мне:

– Ты эти три дня, пока Артеменко будет оформляться и принимать роту, командуй ротой сам.

Уйдя от комбата, я представил Артеменко зам потеха, командиров взводов и старшину роты. В общении Артёменко был контактный, его речь была грамотной, а его вопросы выдавали его опытность и знание танкового дела, чувствовалось, что он строг и бескомпромиссен, мне всегда эти качества нравились в офицерах, которые командуют подразделениями. К вечеру мы погрузились на автотранспорт и уехали в свой городской гарнизон. Хотя в роте я ничего не принимал у Гафарова, то Артеменко, как положено передал всё по акту. При штатном командире роты служить было значительно легче, да и появилось время для занятий спортом, а тут ещё объявили спортивные соревнования в дивизии в честь закрытия зимней спартакиады. Пришлось готовиться самому и готовить спортсменов, которые будут выступать на дивизионных соревнованиях от полка. Мало того, что я сделал огневой городок, я решил переделать огневой класс. В большом классе огневой подготовки стоял большой ящик с песком, на котором мастерски была оборудована местность с дорогами, водоёмами, холмами и поселениями, в которых выделялись не только отдельные дома, но и ряды окон и дверей, перед этим ящиком стояло две турильных установки, закреплёнными на них танковыми прицелами ТШ-22. При помощи этих прицелов можно было решать огневые задачи. Этот класс был оборудован так, что ни в коей мере не уступал классу огневой подготовке в военном училище, этот класс был любимым детищем командира батальона. Рассказывали, что он принимал личное участие в его оборудовании. Мне этот план тоже понравился, но мне в глаза сразу бросилось, что он не позволяет в полной мере научить обучаемых решению огневых задач сразу по нескольким пунктам. Прицельный выстрел производился условно и производить точку наводки возможности не было. Положение попадания тоже не отображалось, появляющихся и движущихся целей не было, а для полного счастья не хватало ещё одного станка с прицелом. Я стал наведываться в свободное время в этот класс и составлять план чертёж на его переоборудование. Как-то вечером, когда я выбрал время и прихватил с собой командира танка сержанта Тищенко, который хорошо умел чертить, работали в классе, я измерял размеры ящика, размеры ящичного оборудования, а Тищенко составлял таблицы со всеми этими данными. Увлеченные своей работой мы не заметили, как вошел комбат и рявкнул:

– Вы что здесь делаете? – пришлось рассказывать ему всю мою задумку. Выслушав меня с явно обиженным лицом и неудовольствием всего происходящего, он спросил:

– А, что это вы описываете? – я ему объяснил:

– Существующее оборудование ящика сделано хоть и красиво и мастерски не соответствует масштабу и условной дальности ящика, надо все пересчитать так, чтобы обучаемый, наводя дальномерной шкалой на любой предмет или здание мог определить до него условную дальность. А кроме того намечаю места установки появляющихся и движущихся целей, а также места попаданий условных выстрелов! – комбат задумался, и я чувствовал, что в нем горит основное желание запретить мои поползновения на его детище. Он долго молчал, обдумывая, потом махнул рукой и сказал:

– Ладно, давай измеряй, записывай, придумывай и, когда сам всё осмыслишь доложишь мне, тогда мы вместе подумаем, как это сделать!

Открылись соревнования, на которых я легко выиграл все встречи, на которые всеми правдами и неправдами прибегала вся наша вторая рота, также хорошо выступили все представляемые мной борцы и штангисты полка. Мои легкие победы над внушительными по виду соперниками радовали моих подчиненных, и они с гордостью всем говорили:

– Это наш командир! – не скрою, для меня это было лестью, правда внутренний голос говорил мне:

– А не слишком ли высоко, Борис, ты задрал свой нос? – в то время большинство любителей спорта уважали тяжёлую атлетику, борьбу, бокс и штангистов, к тому же, так-как в полковой команде не было штангиста моего веса, пришлось выступать мне и на свое удивление, я выполнил норматив на второй спортивный разряд, в результате чего в военном городке с незнакомыми мне офицерами, они первыми здоровались со мной, как с давно знакомым им человеком.

Тридцатого апреля мы погрузили свои танки и имущество в эшелон и убыли на свой Лосовский полигон в лагерь до октября месяца. Оборудовали палаточный лагерь, столовые, парки боевых и учебных машин, и уже на третий день после прибытия начали заниматься боевой подготовкой.

В группу войск приехал Министр обороны СССР маршал Жуков Г. К. Через неделю он обещал посетить наш лагерь. Все наши войска были брошены на оборудование внешнего марафета, всё вычищалось, все красилось в зелёный цвет, все дорожки посыпались песком, все кюветы и кюветики равняли по буссоли. Доходило до идиотизма в лесу, где был разбит наш лагерь выгребалась вся опавшая листва, накопившая за несколько лет. Приезд его намечался на первое воскресение мая. Работу закончили поздно вечером в пятницу, легли спать, а ночью по всей округе прошёл ураганный ветер с проливным дождём. Все наши выравненные кюветы, все покрашенные заборы, штакетники, шлагбаумы и другое оборудование были смыты ливнем и повсеместно утром текли ручьи с зелёной водой от смытой с них краски. Деревья из-под корней, которых выгреблены листва и земля были повалены, и всю субботу до поздней ночи, мы восстанавливали всё разрушенное и смытое. Приезд Жукова намечался к десяти часам. Личный состав войсковых частей в парадной форме был выстроен к девяти часам. Командовал этим парадом заместитель командира дивизии полковник Харина, а командир дивизии полковник Иванов поехал к Жукову, который в это время находился в штабе Армии в Веймаре. Этот день, как никогда выдался солнечным, а испарение от мокрой земли создавали ощущение как в парной. В 10 часов на горизонте никто не появлялся. Харина вышел на средину строя в ожидании высокого начальства, но пока горизонт был чист. В 11 часов тоже никого не было. От солнечного удара в строю начали падать солдатики первого года службы, которых тотчас подбирали санитары и увозили в медсанбат в санитарных машинах. Ровно в 12 часов показалась Победа командира дивизии и остановилась по среди строя. Харина скомандовал:

– Дивизия, смирно! Равнение на средину! – и пошёл к машине. Дверца открылась, из машины вышел комдив, и обращаясь к Харине с досадой махнул рукой, что означало «Вольно». Последовала команда:

– Командирам частей прибыть к командиру дивизии! – получив задачу от комдива, командиры частей начали уводить свои войска в места расположения. Для нас офицеров довели, что министр обороны в этом году не посетит, и его приезд будет ожидаться только в следующем году.

ЧАСТЬ 6

НЕЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ОТПУСК

Занятия шли своим чередом в связи с тем, что на месте был командир роты, нагрузка с меня на довольно много снизилась, и несмотря на то, что было много полевых занятий, все же много оставалось личного времени, которое, мы молодые офицеры использовали не всегда во благо себе. На лагерном сборе был объявлен сухой закон, спиртное не продавалось в буфете офицерской столовой ни в магазине военторга. Дороги в немецкие населенные пункты были перекрыты постами и патрулями, и многим казалось, что спиртного здесь не раздобыть, а для нас это казалось смешным потому, что работающие в офицерских столовых девушки, официантки и поварихи ежедневно по утрам ходили в ближайший поселок, называемый Лоссой за зеленью и другими свежими овощами. Жили они все рядом с нашим бараком, в котором жили молодые офицеры холостяки. По нашей просьбе они могли принести вся и всё потому, что их ни патрули, ни на постах никто не проверял, да и кто из офицеров осмелится проверить официантку или повариху, которые ежедневно кормят его? К празднику девятое мая все жильцы нашего барака заготовили необходимое для встречи праздника поило. Как всегда, праздник начался с построения, торжественных речей, прохождением войск торжественным маршем и с песнями, а затем начались спортивные соревнования, выступления художественной самодеятельности, а вечером в 28 раз показали фильм «Чапаев». Уложив спать личный состав в первом часу ночи, мы все собрались в своем бараке, поздравили с праздником друг друга и продолжили в своих комнатах коморках, в которых жили по четыре человека. В нашей коморке жили я, Коля Хорохорин, Лёша Созанёнок и Женя Кондауров. Мы заготовили много пития и закуси, и почти до утра почивали друг друга и, как было расставлено на столе и на лавках, все так и осталось, а мы поснули на своих койках. Перед подъёмом, я услышал злой бас подполковника Красильникова, который зашёл в барак и открыл первую дверь в комнату. Оттуда по-видимому повалил перегар, его взору открылась неприглядная картина, стоящей и валяющейся закуси, пустые бутылки и граненые стаканы. Почти в каждой в комнате, как я полагаю была точная картина, как эта состоялась у нас. Я вскочил с койки, свернул простынь, покрывающую стол вместе с посудой, оставшейся закусью, свернул её в узел и запихал глубоко под койку, так же я поступил с простынёю, которая закрывала лавку и всё что на ней стояло, также завернул в узел и засунул под другую койку. Схватив, стоявшую в углу метлу, я промел ею пол. В пустой графин с крана налил воды, вымыл четыре стакана и поставил их возле графина и мгновенно брякнулся в койку. Едва успев укрыться, открылась наша дверь, и приоткрыв глаза, я увидел в дверях разъярённого подполковника Красильникова, у которого при виде нашей комнаты в горле застряло матершинное слово, и он произнес:

– Тьфу, твою мать! В одной только комнате порядок! – повернулся, хлопнул дверью и ушёл. Через стену было слышно, как он идет в штаб, матерится и кому-то рассказывает, что творится в общежитии. После подъёма и водных процедур, офицерам холостякам, живущим в нашем бараке надлежит собраться в курилке, которая стояла между нашим бараком и штабом полка, с нами будет беседовать командир полка. В назначенное время пришёл командир полка в сопровождении начальника штаба и замполита.

– Что же мне с вами холостяками делать? Женить бы вас надо! Жёны ума бы вам поставляли! – и неожиданно сказал: вот если кто скажет мне, что в отпуске женится, я прямо сейчас отпущу! – все притихли, а я в голове перебирал свои возможности, честно, говоря мне уже стала надоедать эта вольница, эти не планированные пьянки и сборища, и отважившись, я сказал:

– Я поеду и женюсь! – не моргнув глазом командир полка сказал:

– Иди к Пашутину (это был зам начальника штаба) и выписывай отпускные документы! – и я пошёл. Окошко к Пашутину открывалось в сторону курилки. Я подошёл к нему и постучал, оно открылось, я не успел ещё слово сказать, как Пашутин заявил мне:

– Я все слышал и уже выписываю тебе документы, приходи через час и всё получишь! – я пошёл в роту, доложил командиру, что командир полка отправляет меня в отпуск. Для него и всех остальных было непривычным, что командир взвода в мае месяце едет в отпуск, как всегда эта категория, как обычно проводила свои отпуска в последние осенние и зимние месяцы. Получив документы, я успел на дивизионный автобус, который уходил в Галле на зимние квартиры. Прибыв туда, я успел в Банке оформить расчетную книжку и получить на неё отпускные в советских рублях получить положенную мне очередную получку в немецких марках, на которую я на следующий день накупил целых два чемодана подарков для своих родных и знакомых. Оформив проездные документы, утром следующего дня, я убыл в Эрфурт, где определился в наш советский поезд, который прямиком через Польшу шёл в Брест. Без проблем на следующие сутки добрался до Бреста, вышел с поезда и ощутил своими лёгкими знакомый воздух Родины. В Банке получил, причитающиеся мне деньги, которых оказалось много большими сотенными бумагами. За восемь месяцев, я получил более десяти тысяч рублей. В то время это били очень большие деньги. С вокзала я поспешил на Брестский аэродром, где взял билет на самолёт, идущий до Одессы. Через два с половиной часа я был в Одессе и успел на очередной поезд, идущий на Москву. Эти все поезда могли проходить только через мою станцию Раздельное. Выйдя с поезда в Раздельной, я занёс чемоданы в привокзальный ресторан к Любе, подарил ей какую-то немецкую кофточку и платочек, чему она была очень рада. От неё позвонил в МТС, узнать нет ли там кого с Марьяновки. Но там никого не оказалось. Люба сказала:

– Выходи, там на площади стоит мой знакомый таксист. – я пошёл туда, встретились мы с ним, как со старым знакомым и, он отвез меня в Марьяновку, но мы специально сделали с ним круг и подъехали к строящемуся отцову дому. Внешне дом и летняя кухня были уже готовы, но дверь была на замке. Я заглянул в окошко и увидел, что в большой комнате клеятся обои потому, что они лежали на столе и половина стены было уже оклеено. По пути заехал в военкомат, встал на учет, сдал на хранение оружие (тогда офицеры, служившие за границей в отпуск, уходили с оружием). Заехал во двор, увидел, что дверь в хату открыта, зашёл в неё, но дома никого не оказалось. Двери в комнаты в которых жили девочки были закрыты на замки, подошедшая к калитке соседка сказала, что мать пошла в магазин. Я рассчитался с таксистом, занёс в хату чемоданы, разделся, налил воды в уличный умывальник, разделся и стал мыться. Вскоре подошла мать, расплакалась и упрекала меня, что я так редко пишу, а тут ещё приезжал Шурка Назаренко, он такого на тебя наплёл, что мы и похоронку на тебя уже ожидали, хорошо, что письмо твое последнее пришло. (Шурка Назаренко был другом моего брата, а старший его брат Васька был моим другом), Шурка поступил в военное училище, окончив его и сразу же по окончании его тоже направили в Венгрию, где мы с ним встретились, когда уже вошли в Венгрию. Он меня видел там с забинтованными поверх комбинезона ногами, а прибыв в отпуск, с пьяна нагородил такой чуши, что якобы он видел меня раненым, что я отбивался с ним от врагов, при нем я кинул гранату в противника, а его в это время контузило и, он меня больше не видел. Как мог, я успокоил мать, сказал ей:

– Мама, со мной нигде ничего не происходило! – но, когда я мылся, мать придирчиво высматривала меня, выискивая на моем теле отметины от ранения. А я специально не снимал брюки, чтобы вымыть ноги, на которых явно проступали следы от брызг металла и черной окалины. А на утро не знаю кем оповещённые о моём приезде приехали мои друзья целых двенадцать человек. Под впечатлением Шуркиных рассказней, они с пристрастием расспрашивали меня про Венгрию и, что там было потому, что из Шуркиных рассказов, перемешанных его воображением и винными парами, они составить целостной картины не могли. Я же не имел права рассказывать о моём участии в этом инциденте, поэтому я не отрицал, что встретился там с Шуркой, но что был я там просто в командировке и всего несколько дней. А дальше пошло, поехало. Ребята на перебой приглашали меня к себе, приглашали съездить в Одессу, Кишинев и другие знакомые и любимые наши места и конечно съездить на Лиман, где в это время начинается бычковая и рачковая путина. На третий день приехал отец, все это время он был в Одессе на каком-то областном мероприятии механизаторов. Он, как никогда обрадовался моему приезду, мы съездили с ним в Раздельную, осмотрели почти готовый дом определили, что надо сделать, отец сказал:

– Борис, ты на этом доме и так много потрудился, отдыхай, а мне надо положить полы в кухне и коридоре, делать лестницу на чердак и оборудовать летнюю кухню. Денег пока нет, поэтому буду всё делать после нового года! – я его спросил:

– Папа, так-сколько-денег- то надо? – он сказал:

– Для завершения строительства надо две-три тысячи рублей!

– Не волнуйся, папа, такие деньги у меня есть. Приедем домой, я тебе их отдам!

– Зачем, сынок, они тебе понадобятся! – но приехав домой, я достал деньги и отдал отцу пять тысяч рублей и пятьсот рублей маме, чтобы она накупила продуктов потому, что к нам часто будут приезжать ребята. А дальше начались мои поездки во все концы района и области с ребятами и без них. Побывал я в Первомайске, куда определили служить моего друга Серёжу Огородникова, побывал в Тирасполе, где служило пятеро моих однокашников, а затем с ними побывал в Кишинёве, где тоже служили наши ребята. Оттуда все вместе в выходной поехали в Одессу, где посетили своих ребят, которые служили под Одессой. Только через полторы недели я вернулся домой и заехав во двор, увидел обеих девчонок, которые жили в нашем же доме. Ещё с прошлого года мы были знакомы, поэтому они встретили меня, как старого знакомого и неприменули объявить, что сегодня в клубе фильм «Кубанские казаки», а после фильма танцы и они надеются, что я их свожу потому, что они боятся туда ходить, так-как там зачастую хулиганят пьяные парни. Я им это пообещал и действительно вечером сводил в кино и даже потанцевали там во дворе под звуки оглушающей радиолы на пыльном дворе. Прибыв домой, пришлось идти под умывальник и смывать с себя прилипшую пыль. А утром опять я уехал к ребятам. Ездили на Лиман, по старой привычке наловили пару мешков рачков и одарили ими родителей моих друзей. Проехал по всем тракторным бригадам Еремеевской МТС, где бригадиры и трактористы знали меня, как облупленного. И так в моих разъездах гулянках прошло почти полтора месяца, оставалось чуть больше двух недель до конца отпуска, и я вспомнил своё обещание командиру полка жениться. Стал вопрос на ком? Татьяна дала мне отлуп, а другой кандидатуры у меня не просматривалось, хотя знакомых и симпатизирующих мне девушек было много, но я впервые задумался над выбором, понимая, что жизнь военного, это не пуховая дорожка и надо выбирать подругу, которая бы разделяла со мной всё и хорошее и плохое, а таких в своём окружении я не видел, мне приглянулась старшая сестра Серёжи Огородникова, но она уже давно встречалась с парнем, который дослуживал срочную службу, и осенью по приходу они должны были пожениться. Другая подруга из Буденовки Надя Дмитриенко, которая мне очень нравилась уехала в Еремеевку и там вышла замуж за моего друга Ваню Короленко. Там же в Еремеевке жила Женя Шидловская, и я был не прочь связать себя с ней. Но, поехав туда с самыми серьёзными намерениями, дома её не застал, а её брат Федя мой друг сказал: что приехала родная их тётка и забрала её к себе в Билки, где собралась выдать её замуж. Пока я метался вокруг да около, осталось чуть больше недели отпуска. На следующий день в обед меня мать попросила принести пару ведер с колодца, который был довольно далеко от нашего дома. Возле колодца я встретил Валю, которая шла с работы домой. Набравши воды, я остановил её, мы поздоровались, и я сказал ей:

– Валя, составь мне компанию пойдём вместе! – она сказала: