Страница 3 из 4
Диалектика. Те, кто приносят самое большое счастье, несут и самую большую боль.
Не хотелось бы заканчивать на печальной ноте, но…
Может быть, что-нибудь придумаю позже. Какой-нибудь жизнеутверждающий финал.
Хотя радость от жизни на природе (пускай вынужденно), от тех же кур, соек и синиц – это и есть жизнеутверждающий финал этого куриного нехитрого повествования.
Я – Джерри, молодая овчарка двух лет от роду. Я дворовая собака, потому что круглый год живу на улице, у меня есть будка и небольшой загон. Я не люблю сидеть в загоне, и мне нравится, когда хозяева отпускают меня погулять по участку. Хорошо, что в последнее время они делают это часто. Жизнь в загоне невыносимо скучна. Жизнь на воле прекрасна и удивительна.
Я люблю, когда хозяева ходят со мной на прогулки. Но еще больше люблю, когда раз в неделю приезжают взрослые хозяева, те, что приходятся родителями моим молодым хозяевам. Они берут меня с собой, когда идут в лес, надев на ноги странные длинные палки. В руках у них тоже палки, но этих палок я не боюсь, потому что они никогда не причиняют мне вреда. Вот тогда я счастлива, я бегаю по снегу и радуюсь лесу, сугробам, движению и свободе.
Иногда старшая хозяйка берет меня с собой на прогулку. Прогулки по лесу – самое счастливое мое время. За эти прогулки я просто обожаю свою взрослую хозяйку.
Она открывает калитку, и я стремглав выбегаю на улицу. Волна новых запахов идет мне навстречу. Нет, на участке у меня все тоже пронизано запахами. Особенно это чувствуется, когда сходит снег, появляются травы, листья и запахи. Но здесь, за воротами, много новых запахов, которых нет на участке: вот повеяло запахом жареного мяса откуда-то издалека, люди называют это «шашлык». Вот мимо кустика прошел знакомый пес и оставил на нем свою записочку: «Здесь был я». А вот записочка с незнакомой подписью, вот любовное послание от кавалера. Я молода и красива, немудрено, что кавалеры оставляют мне свои страстные послания. А раз или два в году бывает время, когда они просто кружат вокруг моего забора и прилагают все усилия, чтобы добиться свидания со мной. Моя кровь тоже играет в это время. На меня наваливается вдруг какое-то странное беспричинное беспокойство и томление. Мне становится грустно или хочется убежать от хозяев.
Однажды я убежала. Кто-то вовремя не закрыл калитку, и я вырвалась на волю, движимая непонятным мне зовом. Правда, меня быстро нашла взрослая хозяйка. Нашла на том же месте, где мы с ней обычно гуляли, возле леса. Я побежала туда, потому что уже знала эти места, там было хорошо и вольно и была разбросана целая россыпь любовных записочек.
Я люблю гулять в лесу. Хозяйка всегда отпускает меня с поводка, и я бегу по тропинке, веселая и свободная. Здесь, в лесу, навстречу мне несется целая лавина запахов, океан запахов. Я купаюсь в этом разноцветном океане и вылавливаю из него отдельные, прочувствовав их, отпускаю. Вылавливаю следующий, и так бесконечно. Это увлекательнейшее занятие. Оно захватывает меня полностью, я погружаюсь в него, живу в нем, каждым волоском ощущаю волнующую жизнь во мне и вокруг меня.
Здесь я могу вдоволь набегаться, ощутив всю упругость и силу своих молодых мышц.
Мне становится хорошо и радостно от этих, нахлынувших на меня сплошным потоком, лесных запахов, от этой веселой беготни.
Еще лучше бывает бегать кругами по лугу. Я ощущаю удовольствие во всем теле от долгого, мощного движения, когда каждая мышца радуется во мне. Вот она, моя настоящая жизнь. Она в нахлынувшем на меня цветной волной океане запахов и в этом мощном, веселом, непрерывном, радостном движении – движении, которое и есть сама жизнь.
Хозяева кормят меня сухим кормом. Я ем эти сухие хрустящие лепешечки, когда голодна, но люблю я другое. Я люблю разнообразие, поэтому, как только приезжает старшая хозяйка, я устраиваюсь у нее под окном. Я сижу и внимательно смотрю в окно, навострив уши, и бывает, мне перепадает какой-нибудь вкусный кусочек. Мне даже не очень важно, что именно это будет, кусочек хлеба или сыр. Мне все в новинку и все интересно и вкусно, но сыр все же лучше. Иногда старшая хозяйка варит мне кашу. Эту праздничную кашу я вылизываю до последней крошки, к ужасу хозяйки, которая переживает, что я вечно голодна.
Иногда я зарываю кусочки в землю. Тогда у меня весь нос становится испачканным землей.
Как-то при мне моя старшая хозяйка тоже зарывала что-то вкусное в землю, какие-то свои припасы.
Я любопытна и, когда она отвлеклась, пошла и посмотрела, что там у нее зарыто. Честно говоря, я хотела сама этим поживиться. Но к своему удивлению, раскопала я только какую-то непонятную мне луковицу. Похоже, это было какое-то растение. Растений полно вокруг, какой смысл прятать их в землю?
Я даже попробовала луковицу на вкус. Ничего особенного, невкусно и несъедобно. Я выбросила остатки недогрызенной луковицы.
Хозяйке не понравились почему-то мои исследования.
Когда уезжают мои хозяева, я лежу у калитки и поджидаю их обратно.
Когда они возвращаются, я прыгаю им на плечи и целую в губы.
Я радуюсь, как ненормальная, вернее, как всякая нормальная собака.
Больше всего я люблю играть с людьми. Люблю, когда мне бросают палку, а я ее поднимаю и не отдаю назад. В этом и заключается моя игра.
Люблю ловить зубами снег, когда зимой хозяин чистит дорожки и крышу, люблю бегать с детьми и хозяйкой. Я люблю все игры.
Я люблю своих хозяев.
Я сама сгусток любви, движения и привязанности.
Хозяева почти всегда улыбаются, когда меня видят. Особенно старшая хозяйка. Они радуются, значит, я приношу им радость. Я – что-то живое, любопытное и подвижное, вызывающее у людей радость. Вот что я такое – генератор радости. Хотя слова «генератор» я не знаю. Я просто это чувствую и думаю без слов своими собачьими мыслями.
Ровно две недели осталось до Нового года. Давняя приятельница пригласила меня в ресторан. Меня и компанию сотрудниц с нашей прежней работы. Моя первая работа – это «Проектстальконструкция», проектный институт, куда я попала сразу после учебы. Стальные конструкции – мосты и всевозможные опоры – иногда рушились, причиной была коррозия или усталость металла. Меня, как молодого специалиста, посадили тереть шлифы (это означало – изготавливать металлические образцы для дальнейшего исследования) и считать зерно на фотографиях с этих самых образцов.
Всего в компании нас пятеро «девочек». Это всегда так говорят – «девочки», несмотря на то что девочкам уже всем за пятьдесят в лучшем случае. Ресторан назывался «Белый кролик», находился в центре Москвы на Смоленской площади, располагался на крыше нового торгового центра, и из него открывался замечательный вид на город. Специфика этого заведения была такова, что там не кормили, а показывали фокусы из еды за большие деньги.
Просмотрев меню, я поняла, что есть там нечего, но развлечься можно. Предусмотрительно прочитав в интернете о ресторане, я испугалась его пафосности. Мне представились разодетые гламурные девицы с накачанными губами и распущенными белокурыми волосами, охотящиеся за богатыми мужчинами, таких я видела по телевизору. Устрашившись своего несоответствия девицам и месту, я тут же поехала на известный мне вещевой рынок в Коньково за кофточкой. Куда еще можно поехать, я не знала, потому что все предыдущие походы по магазинам в поисках нужной одежды, как правило, заканчивались ничем. Кофточку я с трудом, но купила, но мало того, меня по моей доверчивости ушлые продавщицы уговорили еще взять шубу из бобрика за вполне приличные для меня деньги. Когда я покупала шубу, на улице было ноль градусов, но вскоре температура понизилась, и оказалось, что шуба и греет только в ноль градусов, а при минус пяти-десяти в ней можно дуба дать. Короче говоря, это была ошибка. Помог мне совершить ее муж, который и раньше, было дело, толкал меня на спонтанные необдуманные покупки, которые я сама делать опасалась. Ему в этот момент надо было показать перед продавцами свою платежеспособность, а деньги тем не менее были взяты с моей карты.
И так, благодаря поездке на рынок, я ехала в ресторан в новой шубе из бобрика и чувствовала себя вполне в тренде. И вот я поднимаюсь в ресторан. По пути мне вручают бумажную полосочку с пробником нового запаха духов с игривым названием «Шпильки». Пока мне все нравится. Вот уже зал. Сидят мои «девочки». Цветы, красное вино, фото, необычная еда. Праздник начался. Я оглядываюсь по сторонам. Напротив нас за соседним столиком две пожилые женщины, на плечах платки, очень простая повседневная одежда. Они едят суп из горшочков. С ними молодая женщина, она просто зашла покормить своих пожилых родственниц. Это ответ на мои страхи по поводу несоответствия месту и времени. Сидят просто люди и просто едят.
Не буду описывать меню, кому интересно, может посмотреть отдельно в интернете.
Ресторан был в субботу. В воскресенье мы поехали на дачу к дочери. У нее и у зятя день рождения одновременно, два дня друг за другом. Там тоже угощение: селедка под шубой, гусь, слоеный наполеон. В понедельник мы дома. На ночь я выпиваю таблетку баралгина – у меня уже болит бок. Во вторник утром я просыпаюсь. У меня сильная боль в боку. Боль так сильна, что я чуть ли не теряю сознание. Муж вызывает скорую. Скорая приезжает удивительно быстро. Мне делают укол, но боль ничуточки не ослабевает. Я прошу у врача другие лекарства, но мне говорят, что у них ничего другого нет. Врач советует выпить еще одну таблетку баралгина. От боли я не могу даже одеться. Кое-как делаю это, и мы едем в больницу.
Приемный покой. Какие-то обследования, анализы. Меня кладут в реанимацию. Четыре дня в реанимации. Положение тяжелое. Капельницы, капельницы, чуть ли не круглосуточно. Обходы врачей два раза в день. Хорошие сестры. Сердитые сестры. Сердитые иногда хамят. Сердятся, что я нездорова и иногда доставляю им неприятности в виде перестилания постели, например. Сердятся, что муж не принес салфетки и пеленки, хотя и ходит каждый день. А кто-нибудь сказал мне о том, что надо что-то принести? Я же наивна, недавно только от телевизора, где в больницах все так красиво. Я необоснованно полагаю, что пеленки купило правительство Москвы. Нет, мне совсем не жалко тратиться на пеленки. Я готова тратить сколько угодно и на что угодно, лишь бы поправиться, но ведь мне никто ничего не сказал, а теперь меня же за это и отчитывают. А это несправедливо. В больнице ты перестаешь быть взрослым, самостоятельным человеком. Ты беспомощен и бесправен, к тому же тебе больно. Ты превращаешься в объект, над которым работают другие люди. Поэтому больница – это сплошной непрекращающийся стресс.
Но вот пришло время переводить меня в палату.
«Вам повезло, что в палате освободилось место, – сказала мне на прощанье медсестра. – А то бы залежались здесь».
По правде говоря, я лучше бы осталась на выходные в реанимации, чем переходить в палату. Здесь все бегают вокруг тебя, а в палате ты становишься уже сам по себе. Ты уже мало кому интересен, и со всеми возникающими трудностями надо справляться самому. А трудности представляет весь процесс жизни, потому что пока нет сил подняться. Я лежачая больная. Начинается процесс борьбы за внимание и помощь нянечек. Завоевываются они довольно просто, старым дедовским способом.
Я лежу в палате. Нас шесть человек. В основном это взрослые, если не сказать пожилые, женщины. Справа от меня молоденькая девушка после аппендицита. Позже я узнаю, что она ординатор в этой же больнице. Девушка стройная, белокурая красавица. К ней приходит мама, такая же стройная и красивая, даже еще лучше. Две русские красавицы, только одна из них в полном расцвете своей среднерусской красоты, а второй еще предстоит расцвести в полную силу.
Напротив меня лежит бабушка. Рядом с ней дежурит сиделка – худенькая молодая женщина с Украины. Для сиделки она слишком много и громко говорит. Но окружающие не сердятся, прощают ей громкие разговоры, потому что у нее трудная судьба. Таня – так зовут сиделку – вьется вокруг своей подопечной: то протирает ее влажной салфеткой, то будит, чтобы покормить, не давая ей спать, то находит еще какое-нибудь занятие. Я завидую, мне тоже хочется внимания и влажную салфетку. Параллельно Таня сидит в телефоне, скачивает и смотрит какой-то шумный фильм чуть ли не со стрельбой на всю палату. Вечером начинает звонить Танина дочка – ученица начальной школы. Дочка проходит суффиксы, на украиньской мове, и они с Таней долго разбираются с суффиксом -чк: черевички, спидничка. Я слышу ридну украиньску мову, и мне становится тепло на сердце. Но Тане не позавидуешь. Дочка чего-то не понимает. Таня возмущается, что-то бестолково объясняет. Дочка плачет.
У Тани вообще тяжелая жизнь. У нее на родине остались двое детей, она разведена с мужем. Кто там за ними присматривает, кажется, старший за младшей. Таня зарабатывает на жизнь. Вечером оказывается, что она и спит тут же в палате на раскладушке рядом со своей подопечной. Таня работает круглые сутки без отдыха, и платят, как потом выяснится, ей совсем не много. На следующий день Таня начинает звонить по телефону и искать себе новую подопечную. Ее бабушку забирают домой, и Таня там больше не нужна.
Муж договаривается, и несколько дней до отъезда Таня помогает мне. Я вижу, как она старается. Бабушку выписывают. На ее место тут же кладут новую больную. Свято место пусто не бывает. Больных очень много, и они постоянно меняются. Новая пациентка тоже лежачая. Очень грузная пожилая женщина. У нее что-то болит, и она не может не только встать, даже повернуться.
Грешно смеяться над больными людьми, но медики – люди без сантиментов. Таких, как я, располневших с возрастом женщин моя подруга врач-терапевт называет обидно «кастрюлями». А эта еще толще, эта целая «квашня». Я вспоминаю эти обидные названия, потому что вижу, как страшно дойти до такого состояния, когда ты не владеешь собственным телом, не можешь повернуться без посторонней помощи, да и с посторонней не очень.
Приходящие доктора и нянечки спрашивают большую женщину: «У вас есть родственники?»
Она всегда отвечает, что родственников у нее нет. Это не мешает ей регулярно звонить сыну, который живет и работает в Питере. Понятно, что в беспомощном состоянии и в отсутствие родственников Большой (назовем ее так) необходима сиделка. Появляется нянечка. Нянечка сообщает, что в больнице есть официальные платные услуги, но она возьмет меньше. Большая предлагает нянечке скинуть цену еще рублей на пятьсот, та не соглашается.
Время от времени Большая звонит сыну и всем своим знакомым. Она жалуется и в конце разговора говорит, что хочет одного – поскорее умереть. Параллельно с этими разговорами идет торговля с нянечкой, та не уступает. Со стороны кажется странной эта упорная экономия пятисот рублей человеком, готовым отойти в мир иной. Что-то не стыкуется. В своих телефонных разговорах с близкими Большая ведет себя как манипулятор, откровенный и неприкрытый, хотя ее, кажется, тоже надо пожалеть. Заканчивается все хорошо. Нянечка ухаживает за Большой. Сын переводит сиделке деньги. Все довольны.
Слева от меня женщина средних лет, ухоженная, симпатичная, интеллигентная, летом путешествует на пароходе. Я давно ищу попутчицу по путешествиям, вот она наконец найдена. Мне несказанно повезло. Позже я понимаю, откуда эта ухоженность. Моя знакомая всю жизнь проработала в бухгалтерии. Дама приятная во всех отношениях. Снова я ошиблась. Мой типаж подружки несколько иной.
Напротив меня еще две женщины: одна пенсионерка, бывший работник НИИ, другая просто добрая бабушка. Она самая добрая в палате и поэтому самая хорошая. Обеих выписывают. Их место занимают другие: совсем молоденькая семнадцатилетняя девушка, назовем ее Белоснежка, и пенсионерка, поклонница ЗОЖ.
У Белоснежки светлая кожа, темные как смоль, слегка вьющиеся волосы, она похожа на итальянок с картин Карла Брюллова. Белоснежка учится в милицейском колледже. Она очень женственна и совершенно не похожа на защитницу правопорядка. Белоснежка рассказывает, как во время обеда их поднимают по стойке смирно и заставляют стоять всем взводом, или как там это у них называется. Если обед закончился и поесть они не успели, то так и отправляются в класс полуголодными. У местных начальников принято ругать учениц матом. Это хрупкую Белоснежку-то матом! От таких порядков у Белоснежки обострились хронические желудочные болезни, и в этом нет ничего удивительного. Теперь ее здесь обследуют. Я пробую намекнуть Белоснежке, не сменить ли ей специальность. Но она ни за что не хочет уходить из злополучного колледжа. У нее папа работает в милиции в метро. Папа поможет, и она обязательно станет юристом, а там хорошие перспективы.
Вторая пациентка – любительница ЗОЖ. Каждую зиму она с мужем ездит по бесплатной от собеса путевке на юг. Вот и недавно они отдыхали где-то в Абхазии. Лежали в горячих источниках, грели косточки, смотрели в небо и наслаждались жизнью. Правда, по приезде в Москву обнаружилось, что подхватили в источниках чесотку, но это мелочи жизни. Все равно жизнь прекрасна. Любительница ЗОЖ любит поговорить. Своей жертвой она избрала Белоснежку, та молода и не может противостоять натиску пенсионерки, поэтому ей все время приходится выслушивать ее поучения и рассказы. Советы, если им следовать, очень полезны для здоровья. К примеру, совет, что терпеть, если вдруг приспичило, нельзя, и если поблизости нет туалета, нужно найти кустик. Совет, конечно, хороший. Но где бы, интересно, она нашла подходящий кустик в центре Москвы? Женщина выдает куски текста о том, что можно, что нельзя, что полезно, а что вредно. Я понимаю, что все это уже много раз слышала и читала, и поражаюсь, до чего стандартны эти тексты. Моя соседка говорит стандартным языком проповедников ЗОЖ. Похоже, что ЗОЖ – это уже почти религия, правда, неимоверно устаревшая. А их тексты – это уже почти молитвы, но невероятно скучные.
Я болею. Я борюсь. Мне возят яблочный компот вместо еды. Наконец мне разрешают есть больничную пищу. Она кажется мне невероятно вкусной. Наверное, это потому, что неделю я питалась через капельницы, но и не только поэтому. Просто в этой больнице очень хороший повар и очень вкусная еда. Я впервые вижу вкусную и притом диетическую еду в городской больнице. Для меня, изголодавшейся во время болезни, еда идет просто на уровне хорошего ресторана. К чести повара скажу, что это больница имени Виноградова.
После положенных двенадцати дней меня выписывают. Это лучше, чем встречать Новый год в больнице, хотя я уже и к этой неприятности готова.
Дома я лежу в постели и смотрю подряд все старые фильмы. Это у меня впервые такой Новый год. Праздник в кровати.
Нас засыпало снегом. Снег идет три дня не переставая. Доехали на лыжах до водохранилища. Там не видно горизонта, только белая бесконечность. Камыши растут на краю космоса. А у орешника зеленые почки, и верба зацветает. Весна на пике зимы. С крыши нашего дома свисают сосульки до земли. Это невероятно красиво, но значит лишь то, что плохо утеплена крыша.
Вера приехала в Москву учиться сразу после школы. До этого она жила вдвоем с мамой.
Вера была домашним ребенком и была очень привязана к маме.
Закончилась жизнь школьная, началась студенческая. Веру поселили в общежитие к девочкам-старшекурсницам. Общежитие было совсем новое, квартирного типа. В каждой квартире было по две комнаты со всеми удобствами, кроме кухни. Кухня была общая в коридоре. В одной комнате жили три девочки, а в другой жила Вера с соседкой. Соседка была старше, опытнее, и Вера воспринимала ее как взрослую женщину, хотя на самом деле это было не так.
Соседку звали Лена. Она все время рассказывала Верочке о своей любви к Угуру – восточному мальчику из ее группы. Иногда Лена брала Верочку собой на концерты в Дом ученых.
Девочки все время шутили и много смеялись. Смеялась с ними и Вера. Ей никогда потом не жилось так весело, как в те годы.
Время от времени в общежитии устраивались танцы. Иногда на танцы ездили в дом Коммуны. Это было второе, старое общежитие института, где жили мальчики. Общежитие представляло собой большое здание в духе конструктивизма с невероятной длины коридорами и являлось памятником архитектуры.
На таких танцах Вера и познакомилась с первым мальчиком.
Мальчик пригласил Верочку. Они протанцевали весь вечер, а потом пошли гулять до ближайшего метро.
Была уже поздняя осень, на улице было морозно. Вера замерзла, и когда вошли в вестибюль метро, мальчик отогревал замерзшие Верины пальцы своим дыханием.
Этого было достаточно, чтобы влюбиться. Мальчик учился на курс старше Веры. Он был среднего роста и откровенно некрасив, но это было неважно. Он был лучше и желаннее всех, ведь он первый отогрел Верины руки. Теперь Вера иногда видела его в институте, здоровалась, но мальчик уже не обращал на нее внимания. Ему не могло прийти в голову, что его скромная особа может чем-то заинтересовать красивую девушку, поэтому первая Верочкина любовь оставалась безответной. Это была первая институтская любовь, потому что в школе Вера постоянно была в кого-нибудь влюблена. Объекты любви менялись, но состояние влюбленности оставалось постоянным. Иначе просто и не могло быть.
Вера тихо мучилась от неразделенной любви, писала письма маме, рассказывая о своих чувствах, но ничего не менялось.
Кроме танцев, были еще коньки, походы и выставки. На коньках катались всей группой в парке Горького. Катались по превращенным в ледяные дороги аллеям парка. Было хорошо и весело.
Ходили на выставки в Музей Пушкина. Отстаивали несколько дней, подменяя друг друга, длинную очередь на «Джоконду». «Джоконда» потом забылась, а воспоминания о стоянии в веселой очереди остались почему-то навсегда. В сущности, это было даже и не весело. Просто собиралась вместе группа студентов, стояли на холоде, пили что-то из термосов, чтобы согреться. Почему-то это отпечаталось в памяти сильнее, чем шедевр Леонардо. Загадки восприятия.
Иногда ездили в гости к своим ребятам в Коммуну. Ребята выпивали, как и положено студентам, и взрослые ребята с ПО (подготовительного отделения, где учились производственники) спаивали недавних школьников. Там, в Коммуне, знакомились иногда с мальчиками с параллельных потоков. Однажды так, в гостях Вера познакомилась с мальчиком из Тольятти. Он был высокого роста, хорошо сложен и невероятно красив. Мальчик так же, как Вера, носил очки, и Вера не влюбилась в него только потому, что ей казалось, что двое очкариков на одну влюбленную пару – это уже слишком.
Вера не влюбилась, но все равно они вечером пошли гулять в Нескучный сад. Они бродили по аллеям, а потом мальчик спросил разрешения поцеловать Верочку, а Верочка не разрешила.
Она не хотела размениваться на поцелуи без любви, а берегла себя для чего-то большего.
Тем более что она никогда еще не целовалась.
Красивый мальчик послушался Верочку и не стал целоваться. Мальчик был такой же молодой и неопытный, как и Верочка. Ну кто же спрашивает разрешения на поцелуи!
На этом роман и закончился. Вера осталась равнодушной к красивому мальчику. Хотя если бы не две пары очков, как знать, может быть, что-нибудь и получилось бы… Позже взрослую Веру это уже совсем не смущало.
Было еще одно знаменательное знакомство. Иван Орлов – фамилия и имя говорили сами за себя и вполне соответствовали их хозяину. Именно на это и клюнула Верочка, Иван Орлов действительно был хорош.
Они гуляли на Ленинских горах, разговаривали. Иван жил не в общежитии, а на частной квартире.
– Но ты же будешь приезжать ко мне? – бросил Иван в разговоре. Видимо, этот вопрос его волновал.
«С какой это стати?!» – возмущенно подумала Верочка и ничего не ответила.
Разговоры Ивана Орлова были скучны Вере. Они прогуляли один день вместе и расстались. В Верочкиной группе у них был общий знакомый, и потом они каждый по очереди жаловались ему друг на друга. Оба одинаково друг другу не понравились.
Но Иван Орлов грустил в одиночестве недолго. Вскоре Вера заметила, что рядом с ним появилась новая девушка. «Наверное, она согласилась ездить к нему в гости», – подумала Вера.
Потом появился еще один мальчик. Вера познакомилась с ним в поезде, когда возвращалась в Москву после каникул. Они ехали в одном купе, разговорились, и оказалось, что учатся в одном институте. Про себя Вера окрестила его Мушкетером, ну просто ей показалось, что он очень похож на этого персонажа.
Вера с Мушкетером потом несколько раз встречались, катались на лодке в парке Горького, ездили вместе в Архангельское.
Была ранняя осень. Они гуляли по аллеям парка, под ногами шуршали опавшие кленовые листья. Желтые, красные и оранжевые – они были великолепны, а осень в Архангельском восхитительна.
Отравляло прогулку только то, что Вера и Мушкетер были абсолютно равнодушны друг к другу.
Больше они уже не встречались. Никому из них это было не нужно.
Несмотря на все новые радости студенческой жизни, Вера тосковала. Она при каждой возможности старалась уехать или к тетушке в Калугу (три часа от Москвы), или пойти в гости к московским родственникам.
Родственники жили втроем в одной большой комнате старой московской коммуналки.
Еще с ними жила собака Буля. У Були были выразительные карие глаза навыкате, как у восточной княжны, и о ней говорили, что по утрам она пьет кофе и играет на фортепиано.
Родственники всегда тепло принимали Веру и оставляли ночевать у себя на раскладушке.
Вера приезжала в гости с большим пакетом хороших московских конфет типа «Мишка косолапый», они были ей еще в диковинку. Такой же большой пакет она увозила себе в общежитие, ставила его в шкаф и понемногу таскала конфеты, подслащивая себе одинокую жизнь без мамы. Родственники всегда говорили, что не надо тратить деньги и возить им конфеты, но у Веры не было проблем с деньгами, ей все помогали, как бедному студенту. У нее были проблемы с одиночеством.
На выходные и во время экзаменов она уезжала в Калугу. Вере было очень просто сорваться с места. Она брала свой желтый портфель и ехала на вокзал, а потом шла ночной улицей к дому. Улица была совершенно пустынна, засыпана снегом, и поперек нее был протянут провод, на котором качался одинокий фонарь.
Пустынная улица. Падает снег большими хлопьями. Посреди улицы на ветру качается одинокий фонарь. Рядом дом и родные люди. Какое счастье!
А потом появился аспирант. Он подошел к Верочке, когда она утром пила кофе, стоя у столика в кафешке, пригласил пойти с ним в кино на фестивальный фильм.
В Москве как раз шел кинофестиваль, и в группе только и разговоров было, что об этом, и говорили, что билетов не достать. А тут такое предложение. Вера никогда бы не согласилась пойти в кино с незнакомым мужчиной, но не пойти на фестивальный фильм она не могла. У аспиранта все было четко просчитано, недаром же у него был математический ум, не просто так он попал в аспирантуру, туда абы кого не брали.
Математический ум располагал к тому, чтобы воспринимать жизнь как задачу, которую надо правильно рассчитать и решить.
Рассчитать можно было все, в том числе и девушек.
Началось знакомство. Аспирант применил всю известную тактику обольщения: он возил Верочку по всем подмосковным усадьбам, один раз подарил цветы и один раз шоколад.
Новый поклонник очень много говорил, рот у него не закрывался ни на секунду. Вере нравилась его болтовня, ей было не скучно с аспирантом, даже интересно. Это ее и сгубило. К тому же Вере льстили ухаживания почти взрослого и серьезного мужчины, статус которого был не в пример выше студенческого.
Потом пошли прогулки на Ленинских горах, расстегнутые в укромных местах пуговички на груди, поцелуи и прочие знаки внимания и обольщения. Апофеозом этого процесса было приглашение Веры и ее мамы в Большой театр на оперу «Евгений Онегин». После прогулок, прощаясь, они целовались, прячась от ветра у стен высоких корпусов общежития. Вере не нравились эти поцелуи. Она была к ним равнодушна, но почему-то их позволяла.
Когда Вера заболела и попала в больницу, аспирант просиживал с нею все вечера. А однажды Вера попросила его проверить домашнее задание по физхимии, где у нее не сходился ответ. Он проверил, оказалось, что ответ правильный, только запятая поставлена не в том месте. Этот казус дал новому ухажеру основание полагать, что Вера нарочно поставила не там запятую, чтобы удержать его, потому что к тому времени, когда случилось это задание, они уже расстались.
Физхимия привела к новому витку развития отношений, после чего Вера уже вышла замуж за аспиранта. У нее были на то свои причины. Нет, она не была беременна.
Все дело было в каплях…
По сторонам улицы, ведущей от метро к институтскому общежитию, были посажены молодые липки. Когда Вера возвращалась после лекций назад в общежитие, она всегда смотрела на ветки этих деревцов. В пору межсезонья, слякотной московской осенью или такой же серой весной на этих липовых веточках, причудливо изломанных, с крупными круглыми почками, всегда висели капли дождя. Это было настолько красиво, насколько же и печально.
Эти печальные капли представлялись Вере некими странными символами ее одиночества.
Убегая от этих капель, Вера и вышла замуж, для того чтобы больше их не замечать.
Ведь когда ты не один, можно и не обращать внимания на грустный дождь, можно его попросту не заметить.
Правда, и потом Вера часто смотрела на липовые ветки после дождя, но это уже казалось ей больше красивым, чем грустным.
Иногда, впрочем, капли снова начинали грустить…
Что делать, жизнь переменчива.
Смотрю в окно. Печальные капли на ветках березы.
Бусинки, слезы ли, льдинки.
Весенний дождь.
Мой внук идет в поход. Впервые. Внук – худенький, астеничный подросток. Я против, но меня никто не спрашивает. Разрешение дают родители, а они уже отпустили.
У дочери грудной ребенок трех месяцев от роду. Ей некогда переживать о старшем. Я же в силу своей роли бабушки переживаю обо всех, особенно о старшем, ведь ему придется остаться одному, без семьи.
Перед отъездом внук приносит ко мне рюкзак. Рюкзак уже собран. В высоту он немного ниже Владика. А весит… Сколько же он весит? Я даже не могу этого предположить.
Я пробую поднять рюкзак. С трудом отрываю его от земли. Это я – взрослая женщина. Как же его будет поднимать внук? У меня ощущение, что рюкзак весит столько же, сколько и его хозяин.
А ведь этот рюкзак нужно еще нести на себе целый день. Я понимаю, что это НЕВОЗМОЖНО.
Я заглядываю внутрь. Может быть, можно что-нибудь выбросить. Но внук говорит, что там нет ничего лишнего, все самое необходимое. Я тоже вижу, что лишнего нет.
В ужасе я звоню своей питерской подруге Вере. Вера всегда меня утешает, даже в самых безнадежных ситуациях. На мои сетования по поводу рюкзака Вера отвечает, что в молодежной среде царит дедовщина и что взрослые походники нарочно складывают все на маленьких. «Скажи спасибо, если он вернется живой», – говорит Вера.
Вот это называется утешила. Если даже Вера… У меня начинается паника, но отменить поход своей властью я уже не могу.
Наутро Владик уходит. Я провожаю его до калитки. Целую в лоб на прощанье. Уходит худенький, маленький мальчик с большим рюкзаком.
Начинаются дни ожидания.
Я не сплю, а если засыпаю, то вскакиваю в четыре часа утра от ужаса, что мой ребенок замерзает на холодной осенней земле.
Я нахожу все успокоительные, какие есть в доме, и начинаю их пить. После этого уже перестаю вскакивать по ночам.
Мы звоним Владу. Телефон не отвечает. Связи нет. Да ее и не должно быть. Там, где они идут, нет сети.
Выясняется, что внук оставил дочери какой-то телефон. Звоним. «Поисково-спасательная служба Украины слушает», – отвечают нам по громкой связи.
Мои начинают смеяться. Я понимаю, что они принимают это за розыгрыш. Но я-то понимаю, что это никакая не шутка.
Это действительно телефон спасательной службы, которая отслеживает маршрут нашей группы.
Нас просят назвать фамилию руководителя группы. Оказывается, у них там не одна такая группа из Москвы.
Спасатели говорят, что вечером руководитель выходил на связь по рации, что у них все в порядке, они идут по маршруту и сегодня ночуют на перевале.
«Не волнуйтесь, погода на перевале хорошая», – говорят спасатели. «Спросите, какая хорошая? – прошу я. – Какая там температура?» «Хорошая температура, – отвечают спасатели, – плюсовая».
Я бросаюсь к компьютеру, отыскать этот самый перевал.
Вечером узнаю из телевизионных новостей, что ночью там плюс три градуса, зато днем – плюс двадцать.
Но это меня не утешает. Мои опасения подтверждаются. Мой ребенок спит на холодной промерзшей земле.
Я выглядываю в окно, в сад, и вижу покрытую снежком мерзлую ноябрьскую землю. Осень. Почти зима. Холод. И там мой внук.
Мне еще больше жалко его потому, что он мне практически сын. Я растила его почти одна до четвертого класса. Дочь была занята работой. Это мой ребенок.
Тянутся дни ожидания. Я стараюсь не думать о плохом и только иногда молюсь о Владе.
Но вечером при взгляде в окно мне становится плохо. Так проходит десять дней.
Наконец Влад возвращается. В дом входит высокий взрослый мальчик. Полумальчик, полумужчина. Кажется, у него уже и усы начинают пробиваться.
Он вернулся живой. Какое счастье!
Через несколько дней дочь спрашивает меня: «А тебе не показалось, что Влад вырос?» Конечно, показалось.
Если двум людям одновременно кажется одно и то же, значит, это так и есть. Позже знакомая учительница говорит мне, что мальчики растут скачками.
Следующий поход случается уже в весенние каникулы.
Я уже почти не волнуюсь и не вскакиваю по ночам.
Владик привозит из похода фотографии. На фотографиях столовые горы Крыма, и на самом верху – мой внук. «Какой он молодец», – думаю я.
Я горжусь своим отважным внуком. Мне давно хочется в горы. Но я сижу на даче. Я не смогла, а он смог.
Я уже давно замечаю, что дочь и внук осуществляют мои мечты.
Только уже делают это для себя.
Принимайте женщин такими, как они есть, и одновременно принимайте успокоительное.
Автор неизвестен
На Веру снизошло озарение: она вдруг поняла, что все ее романы и любовные увлечения были чистой воды выдумкой. Увлечений было всего два, не считая бесконечных школьных, полудетских влюбленностей.
В первый раз Вера влюбилась в летчика-штурмана транспортной авиации, когда лечилась в военном госпитале. Любовь была страстной, а отношения скоротечными. Летчик всего два раза приезжал в Москву, а потом вышел в отставку раньше времени и навсегда исчез из поля зрения, не оставив адреса. Вера любила его ровно семь лет по Стендалю (Стендаль утверждал, что любовь в отсутствие объекта любви может продолжаться в течение семи лет, не больше), а потом утешилась начавшимися новыми отношениями.
Никто до сих пор не придумал ничего лучше, чем избавление от несчастной любви старым дедовским способом: «клин клином вышибают». Новым избранником Веры стал близкий друг ее мужа.
Денис начал оказывать красивой Вере недвусмысленные знаки внимания. Вера приняла их. Это было странно, потому что Денис никогда ей всерьез не нравился. Он был совершенно не в ее вкусе – слишком худой и высокий. Но тут вдруг завязался роман. Роман был совершенно школьный – без интимной близости и вялотекущий. Сводился он к вполне целомудренным поцелуям и рукопожатиям раз в году украдкой на семейных праздниках. Вера очень долго терпела эти редкие нежности, но в конце концов влюбилась. Влюбившись, Вера захотела большего, чем поцелуи раз в году, которые будоражили кровь, но причиняли боль. Она начала требовать от Дениса объяснений. Вере хотелось понять, что, собственно, между ними происходит.
Денис объяснять ничего не стал, а сделал проще: перестал отвечать на письма и звонки.
Вера злилась. Ей было обидно, что к ней отнеслись так пренебрежительно. Денис не дал себе труда даже поговорить с ней.
Так как встречалась Вера с Денисом редко, она все придумала про него и их взаимоотношения. Вера придумала, что Денис – одинокое, непонятое существо с тонкой поэтической душой. Ей казалось, что ее избранник самый близкий ей по духу человек. Вера выдумала о Денисе все, даже их совместное времяпрепровождение. Она представляла себе, как они с Денисом катаются на лыжах в зимнем дачном лесу и целуются на морозе. Целоваться на морозе было особенно сладко.
Верины выдумки о Денисе были не единственными ее фантазиями. Вера и прежде делала то же самое, только героем ее выдумок тогда был летчик. Вера придумала, как они живут вместе в лесной охотничьей избушке. Она видела пейзаж вокруг этой избушки. Домик стоял где-то в Уральских горах, ведь летчик был родом из Челябинска и увлекался охотой.
Внутренним зрением Вера видела пригорок, сосны, полянку, поросшие мхом валуны. Где-то вблизи протекал ручей. Вера хорошо знала это место. Оно уже давно существовало в ее воображении. Она часто здесь бывала.
Может быть, ей уже и не нужно было реального продолжения романа, ведь она все пережила в своих снах наяву.
Когда летчик пропал, Вера еще долго любила его. У нее появилась навязчивая идея: найти его, позвонить и услышать в трубке голос, некогда волновавший до беспамятства. Вера должна была рассказать летчику о том, что он был самой сильной и долгой ее любовью. Вере почему-то казалось, что летчик обязательно должен это знать.
На самом же деле все было в том, что прерванные внезапно, незаконченные отношения всегда кажутся нам самыми лучшими. Это закон психологии. Мы быстро забываем плохое, и в нашей памяти остается только хорошее.
Вера жалела, что у нее не осталось ребенка от летчика. Ей представлялось, что это был бы очень красивый, необыкновенный ребенок.
Вера долго вынашивала идею найти возлюбленного, до тех пор, пока не появился интернет. В социальных сетях летчика не оказалось, но Вера нашла там его жену, младшего сына, а потом и сына старшего.
Сыновья летчика разочаровали Веру. Младший был глуповато-самоуверенный молодой человек с дурацкой прической – зачесанными на лоб волосами, в то время когда у его отца были благородные залысины. Залысины свидетельствовали о высоком уровне адреналина, мужественности и сексуальности избранника.
Вера искала в молодом человеке сходство с отцом и не находила. Не лучше был и старший сын – непомерно раздавшийся в ширину молодой мужчина тридцати с лишним лет.
Вера решилась написать младшему сыну и спросить об отце. Испрашивая информацию о летчике, Вера написала, что его разыскивает московский друг. Такой друг действительно существовал. Вера звонила ему в надежде узнать что-то о бывшем возлюбленном, но друг сказал, что связь с ним потеряна. Сын же ответил, что она пишет странные вещи, потому что его отец и друг недавно созванивались.
«Ну что же, тогда поздравьте его от меня с днем рождения», – написала Вера.
Она была довольна уже тем, что летчик жив и здоров.
На этом переписка прекратилась. Тут-то с Верой и случилось озарение. Она увидела, что дети летчика никакие не замечательные, а самые заурядные люди. Она узнала, что у летчика всегда была связь с его другом и он всегда мог бы узнать ее телефон, даже если бы он его и потерял. Летчик просто не хотел с нею говорить. Ему не нужна была Верина любовь, и он не хотел знать, что был главным мужчиной ее жизни. Летчику все это было вовсе не нужно. Не нужно было и Денису.
Тут-то Вера и поняла, что она все придумала: придумала летчика, придумала Дениса. Все эти люди, существовавшие в ее воображении, были выдумкой. Реальные люди были совсем другими, далекими от воображаемых героев. И этим реальным не нужна была Верина любовь. Никому не нужна чужая любовь. Она вызывает лишь досаду.
Итак, вся Верина внутренняя душевная жизнь оказалась выдумкой. Реальной была только жизнь с мужем. Но эта спокойно текущая семейная жизнь давала мало эмоций, и Вера снова и снова устраивала себе небольшие приключения. Это бодрило и придавало жизни вкус. Вере нравилось жить любовными переживаниями. Отдавать душевные силы бытовой стороне жизни казалось ей недостойным. Вериной душе нужны были сильные ощущения. Она жила контрастами. Это было похоже на клюкву в сахаре – кисло и сладко одновременно. Контрастные вкусы лучше оттеняют и подчеркивают друг друга. Оттого-то так вкусно пить сладкий чай с бутербродами, на которых соленая красная икра – любимое лакомство.
Вера вернулась к реальности. Она наконец обнаружила, что в любовных историях ее жизни муж был как раз именно тем человеком, который больше всего заслуживал ее внимания. Он всегда был рядом, поддерживал и помогал.
Наконец Вера завершила старые истории и освободилась. Она почувствовала себя впервые свободной от ненужных мужчин, которые не оценили ее любовь.
Ее любовь не нужна была им, а теперь и они не нужны стали ей – реальные, невыдуманные мужчины, жившие своей невыдуманной жизнью.
Вера оставила в покое прошлое. Теперь она свободно могла идти навстречу новым людям и отношениям. Ведь нет ничего интереснее людей.
Впервые за все это время она чувствовала себя сильной и свободной.
И благодарной верному мужчине, который был с нею рядом, несмотря ни на что.
Девочка лет десяти в белой пуховой шапочке ехала на лыжах по лесу. Навстречу ей шел лыжник. Лыжник глянул на Девочку, удивился и сказал ей, что она очень красивая. Девочка от неожиданности удивилась еще больше и запомнила это лесное происшествие.
К Новому году и школьной елке мама шила для Девочки самые красивые карнавальные костюмы. Там были то малиновый атлас и розовые перья, то цветы и ленты, то высокий гребень из фольги, черный тюль из крашеной занавески и настоящий черный кружевной веер с блестками. Старшеклассницы все бегали смотреть на эту красоту. Мамины сослуживцы говорили: «Это мама той красивой девочки».
Иногда в школе проходили уроки домоводства. Однажды нескольких учениц послали за чем-то на школьную кухню. Девочка впервые попала на большую кухню. Было очень жарко. Щеки раскраснелись, и, когда она поднималась по лестнице обратно в класс, кто-то из шедших навстречу мальчишек сказал: «Смотри, какая ядреная». Девочке это не понравилось, но она поняла, что это комплимент.
Однажды Девочка гуляла с мамой у реки. Около их города протекала большая река. Они стояли около перевернутой на берегу лодки. Мимо проходили мальчишки, и один из них сказал, обращаясь к другу: «Смотри, какой товар». Девочка обиделась, но мама объяснила ей, что это не обидные слова. Издавна говорили: «У вас товар, у нас купец».
Потом Девочка окончила школу и уехала из города с большой рекой, чтобы учиться в институте. За нею начал ухаживать мальчик. Мальчик не говорил ей красивых слов и не признавался в любви. Это почему-то было и так понятно. Зато он делал фотографии. Их было много. На них везде была Девочка. Очень красивая.
Потом Девочка влюблялась сама. Те, кому она нравилась и кто нравился ей, тоже не говорили ей красивых слов. Только однажды человек, которого она очень любила, сказал ей, что она «себе цены не знает». Другой говорил о том, как необыкновенно, дурманяще пахнет ее кожа. И хорошо, что сказал, иначе бы она совсем ничего о себе не знала.
В юные годы, когда Девочка училась в институте, там же в одной из лабораторий работала ее дальняя родственница. В этом помещении студенты делали лабораторные работы.
«Когда ты вошла, я подумала, что вошел Ангел», – сказала однажды родственница Девочке. Рассказала она это спустя много лет, когда Девочка была уже не девочка, а взрослая женщина с внуками.
Прошла-пролетела жизнь. Девочка была любима, влюблялась сама, но никогда не слышала красивых слов от мужчин, бывших в ее окружении. Иногда ей становилось обидно. Хотелось похвалы и признаний, но их не было. Этот единственный комплимент от пожилой женщины согрел ее на всю оставшуюся жизнь. Лучше бы все равно никто не сказал.
В вентилятор машины на ходу попал камень. Вентилятор по дороге развалился на части. Пришлось остановиться около автомобильного рынка в Тарасовке. Муж пошел искать новый вентилятор, а я осталась ждать в машине. От скуки я начала смотреть по сторонам. Автомобильный рынок – это мужское царство. Женщины здесь не ходят, разве что одна-две, случайно заехавшие сюда с мужьями.
Женщин не было, поэтому я смотрела на мужчин. Решила поиграть в игру: найти симпатичное лицо. Симпатичное лицо я сразу заметила наметанным глазом. Это был молодой худощавый мужчина с хорошо, но не чрезмерно накачанными бицепсами, которые образовались у него не потому, что он занимался в спортзале у личного тренера, а просто потому, что его работа была менять колеса у грузовиков. Как это происходит, я и наблюдала, сидя в машине.
Симпатичный мальчик был рабочим автомастерской, которая принадлежала стоящему рядом толстому восточному человеку. Это было видно по тому, как толстый обращался с худощавым.
На толстого я поначалу боялась смотреть, так он был страшен. Это был злой джинн из восточной сказки с огромным круглым животом, гладко выбритой головой, круглым лицом, имевшим зловещее выражение, и двойным подбородком. На ногах его были надеты новые ярко-синие кроссовки, что свидетельствовало о его материальном благополучии и тяге к красивым вещам. Толстяк был мужчиной среднего возраста, что называется, в самом расцвете сил. Это означало, что он должен был проявлять естественный интерес к женщинам. Я представила, как он одаривает деньгами и подарками молоденьких женщин, потому что, по моему разумению, ни одна нормальная женщина не захотела бы спать с ним просто из человеколюбия. Так как автомастерская, судя по всему, приносила доход, то и дела толстяка на любовном фронте должны были обстоять хорошо, о чем свидетельствовал его довольный собою и жизнью вид. Тут я подумала, что, имея деньги, мужчина не утруждал себя тем, чтобы выглядеть привлекательно. Огромный толстый живот наводил ужас, но Джинн, по-видимому, решил, что вовсе не обязан быть красивым. Он платит.
Все это про Джинна и его женщин я выдумала. А вдруг у Джинна есть любящая жена и маленькие дети и в его восточном доме царит нежная любовь. Может быть и так.
Была ранняя весна. Авторынок, где мы остановились, был грязным. Магазинчики и мастерские вокруг – грязными. Рабочие в них ужасно грязными. Я подумала, что если бы эти мастерские находились где-нибудь в Европе, то асфальт вокруг них был наверняка бы вымыт с мылом, а рабочие были бы одеты в новые комбинезоны, а не в засаленные робы.
Мимо меня проходили мужчины. Все они были неопрятные, некрасивые. Я не увидела ни одного симпатичного лица, исключая мальчика, меняющего колеса. А ведь у всех этих мужчин были жены или любовницы, которые ждали их, спали с ними и даже, возможно, ценили их.
