Игорь Александрович Зуев "Черные дыры"

Такой душ, действует на бюрократов. Правильные решения искать заставляет.

У меня взяли пробу, чтобы определить лекарство необходимое для спасения руки. И статистику улучшили и рука осталас Потом мне майор хвастался: – Это немецкое лекарство, только для высшего начальства используют, дороговат он, а тебе так достался, ? подчеркнул врач свое уважение ко мне. Похоже, для того, чтобы я через отца поблагодарил полковника. А за что его было благодарить? За то, что они и сами должны были сделать, без всяких понуканий? Что хотели сэкономить на мне? Но не получилось, уж извините. Рука для меня и моего отца была дороже, чем чье-то желание украсть. В конце концов выписали меня из госпиталя условно здоровым, оставив на память об армии спицы в лучезапястных костях левой руки. А тут как раз и дембель подоспел. Уволили меня в запас.

Да что я все о руке да о руке?.. Ведь о жене речь вел. А ей что? Живет себе, поживает на моей жилплощади. Я ей еще и заявление написал, чтобы денежное довольствие она за меня получала, и ей передал, и жила она, как королева. Приезжала она ко мне в госпиталь, правда, но всего пару раз. Операция прошла успешно. После коррекции зрение у нее стало, как у охотника на белку.

И вот, когда я еще лежал в госпитале, приходит ко мне Светлана и говорит:

? Я к маме слетаю.

? А что, это так необходимо? ? поинтересовался я.

? Сам понимаешь, я давно не видела ее, соскучилась.

? Знаешь, я тоже дедушку и маму давно не видел, но не лечу. Вот выпишусь через месяц, с рукой или без нее, тогда и слетаем вместе.

А она мне отвечает таким тоном, словно заноза какая у нее саднит:

? Нет, пока ты будешь лежать здесь еще месяц, я уже вернусь.

? Как хочешь, ? ответил я, ? но если улетишь без меня, то я с тобой разведусь.

Улетела.

Когда я, выписанный из госпиталя, вернулся домой, то мне знакомые девчата с почты целую пачку писем «до востребования» вручили. Это, конечно, незаконно, но я любил играть в разведчиков и своих друзей не сдаю.

Во мне опять все забурлило, заклокотало.

Сажусь в самолет и прямым рейсом ? в Магнитогорск. У меня на руках новая партия писем, и мною владело острое желание получить разъяснения по ним. Внутри все горело, и я, взяв такси, из аэропорта поехал прямо к жене, чтобы поговорить с ней начистоту

Но не тут-то было. Не успел. Она уже улетела в Москву .

Как сейчас помню, было 26 августа 1985 года. Дедушка умер 36 дней назад. Мама обрадовалась мне, посетовала, что дедушка так и не дожил до встречи со мной. Перед смертью он все время меня звал. Она корила себя, что мало внимания ему уделяла

? Все из-за пенсии, – так объяснила это мама.

? Почему? ? удивился я.

У нее подходил пенсионный возраст, и надо было зарабатывать как можно больше – ради начисления самой высокой в советское время пенсии, в 132 рубля.

Она ушла работать в детскую больницу, где лет двадцать, а то и больше, детей выхаживала, а дедушке становилось все хуже и хуже. Однажды совсем плохо стало.

Дома была только Елена, племянница мамина, моя двоюродная сестра. Ну что она, семнадцатилетняя девчонка, могла сделать? Когда мама прибежала с работы, дед был уже холодный. Потом она слышала, как врачи в кулуарах говорили, что это патронажная медсестра внесла ему инфекцию, промывая через катетер мочевой пузырь.

29 лет мучился он с трубкой, с той ночи, когда в лютый мороз его вторая жена, Татьяна, не открыла двери подвыпившему мужу и оставила в холодных сенцах его собственного дома. А это вызвало и цистит, и воспаление мочевого пузыря, и многочисленные операции. В конечном итоге – трубка, постоянно торчащая из его живота, заправленная в баночку для майонеза, привязанная к бинту, перекинутому через шею. Глядя со стороны, на первый взгляд можно было подумать, что дед носит таким образом свой нательный крест.

Раньше мама сама каждый вечер промывала ему трубку, а потом доверила это медицине. И опять человеческий фактор помог государству избавиться от пенсионера. Случайно ли так получилось? Кто его знает. Нет советской власти, а значит, нет грехов, в которых она была бы повинна.

Что было, то было, чего не было, того не было. Мы сами рисуем себе возможное и невозможное из того, что не случилось, но могло бы случиться с нами. Вот и жены моей, возможно, и не было в Магнитогорске, а ездила она совсем в другое место. Как проследить за ней? Это трудоемкое дело, а в моем случае к тому же и нервное. А когда я нервничаю, у меня начинают чесаться зубы. Так и хочется кого-нибудь загрызть. Ведь любовники, как террористы, могут в любом месте уединиться на просторах нашей необъятной страны, называемой в то время СССР.

А ты мечешься и не знаешь, где они подкладывают мину подлости.

Где? В Абзаково, на Банном озере или у своих друзей? Скажу вам прямо, ревновать ? вредно для здоровья.

А дедушка в землице уральской спит, для него все нервотрепки в прошлом. Вот только одно его желание перед смертью не исполнилось. Как сейчас, в сознании звучит его вопрос-просьба:

? Юлька, где Игорь? Игоря хочу видеть, Игоря.

По дороге домой я вновь к другу зашел, Виктор его звали. Он, как всегда, увидев меня, обрадовался, обнял по-братски. Так иногда дружба друзей покрепче братской бывает. Тот самый случай.

А я у него с порога про Светку спрашиваю.

? Ты, ? говорит он, ? не переживай. Разбитую чашку не склеишь. Видел я ее как-то в ресторане с тем хахалем. Да несколько раз в городе.

Хорошо мы с ним посидели, как следует приезд отметили. Я домой к ночи пришел, а ему на другой день надо было в командировку ехать. Кажется, в Челябинск. Мама на работе была, а я сразу спать завалился. Но уснуть никак не мог, ворочался с боку на бок. Вдруг слышу, в соседней комнате, где дедушка спал, половицы скрипят. Вроде как кто-то ходит. А этаж у нас второй. Я и подумал, что воры в квартиру забрались.

Включил свет, на часы посмотрел. Было без пяти двенадцать. Я ? в дедушкину комнату. Открываю дверь, никого. «Лишнего принял на грудь, ? подумал я, ? Вот и показалось».

Уснул. На следующий день решил сходить в гости «к фрицу», ее хахалю. Отчество у него было немецкое – Генрихович, да и в письмах он хвастался, что, мол, чистый ариец. Вроде как его отец в свое время прижился в Магнитке, хотя был пленным, так и остался в Союзе.

Много чего они после войны понастроили. Добротно. Отец, значит, строил, а сын по другому пути пошел. Решил разрушить чужую семью ради собственного блага и удовольствия. Вот я и подумал: «Пора и ответ держать».

Товарищи мне его адресок отыскали.

Мой дед с фрицев спрашивал, когда в Первую мировую их бил. Отец на 2-м Белорусском фронте тоже вопросы им задавал. Из пушечки.

Вот и я решил в гости к ним наведаться, кое-какие вопросы решить. Пришел я на улицу Металлургов, в дом 26, квартиру нашел. Позвонил, жду. Слышу, за дверью шаркающие шаги. Вроде как очень усталый человек к двери подходит.

? Кто там? ? услышал я женский голос.

? Здравствуйте, извините за беспокойство. Я – к Николаю.

? А как вас зовут? ? продолжала допытываться женщина из-за двери.

? Игорь я, Зуев. Он знает.

За дверью воцарилось молчание, и еле слышно, будто шепотом, стали совещаться два человека.

Я немного подождал, а затем опять позвонил. Открыла мне двери, может быть, и не старая, но какая-то на вид уставшая женщина. И увидел я в ее глазах страх и вину, как потом понял, за сына.

? Вы проходите, ? пригласила она меня на кухню, ? попьем чайку.

? Нет, спасибо, ? остановил я ее. ? Мне Николая надо бы повидать.

? Нет его. Он где-то на даче, у друзей.

И, словно знала меня давно, спросила:

? А вы, часом, не муж Светланы Сошиной будете?

Я опешил.

? Да, я ее муж, только фамилия ее не Сошина, а Зуева.

? Ах да, Сошина – это ее девичья фамилия, тогда они с Коленькой дружили. Часто она у нас в гостях бывала.

Я осмотрелся и увидел под краем портьеры при входе в другую комнату, домашние тапочки. Портьера предательски чуть колыхнулась. Когда я это заметил, только и подумал: «Жаль, что его мать дома».

Но портьера замерла и больше не подавала признаков того, что за ней кто-то прячется. А мать Николая уже разлила чай по чашкам и, заглядывая в глаза, умоляюще просила выпить с ней чашечку. Неудобно мне стало, не мог я отказать в просьбе пожилой женщине. А как сели за стол, так она сразу стала просить меня:

? Вы сына моего простите, по глупости он к вашей жене вязался.

? По глупости? ? удивился я. ? Что он, ребенок маленький? А вот моего ребенка убил. Так что ответить за это должен.

Кончил бы я Николая тогда, но увидев слезы его матери, остыл, не убийца же я. Женщина заплакала, со слезами на глазах просила:

? Простите сына моего, он у меня один. Как я буду жить на старости лет без него?

Выпросила она у меня для него прощение. И пообещал я ей, что не трону ее сыночка. Слово дал, вот и держу. Сколько у меня было поводов и подходящих моментов, чтобы отправить его на тот свет! И вдруг показалось, что я самому Господу Богу слово дал. А устами его матери вроде как сама Пресвятая Богородица за сына просила. Разве я мог ей отказать?

Когда ушел я от матери моего врага, будто тяжкий груз с души сбросил. Поздно тогда я домой вернулся, в двенадцатом часу ночи. Умылся, спать стал укладываться, и вдруг слышу, что в дедушкиной комнате опять половицы скрипят.

«Что за напасть?» ? подумал я и вошел в его комнату. Никого там не было. – «Переволновался, наверное, вот и мерещится черт-те что», решил я в конце концов.

С утра был опять великолепный солнечный день, который я посвятил встрече с друзьями. Обошлись без алкоголя. Только о будущем нашем договаривались. А было 30 августа, ровно 40 дней после смерти дедушки миновало. И я опять один дома, и сна ни в одном глазу.

Днем умудрился я на часок прикорнуть. И вот опять за окном ночь, и вновь скрип половиц в дедушкиной комнате. Ну хотя бы пьяным был или уставшим я был, тогда было бы можно это как-то объяснить. А тут, нет, я трезв, как стеклышко, даже обидно из-за этого. Но не встаю. Сижу, смотрю, на дверь, которая из маминой комнаты в коридор открывается. А через дверной проем видна дверь дедушкиной комнаты. Сижу, голова пустая, никаких мыслей нет. Но что-то подтолкнуло меня взглянуть на часы.

Ровно полночь.

И вдруг дверь соседней комнаты открылась, и из нее выходит дедушка. Одет он был опрятно, даже торжественно: белая накрахмаленная рубашка, отутюженные, со стрелками, черные брюки, черные, начищенные до блеска туфли и аккуратно причесанные на голове седые волосы.

Я сидел на диване и смотрел на него, не в силах не то что пошевелиться, но, как мне показалось, и дышать. А дедушка повернулся ко мне лицом, подошел к дверному проему в мамину комнату, где находился я, и остановился, направив на меня свой живой взгляд.

Я молча смотрел во все глаза на него, а он постоял, посмотрел на меня, ничего не сказал, повернулся ко мне спиной и зашел в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Мне показалось, что дедушка был со мной целую вечность. Но и она закончилась. Я машинально взглянул на часы, на них было пять минут первого ночи. Я рванулся к дедушкиной комнате, открыл дверь и окинул взглядом пустое пространство, вмещающее в себя всю историю прожитых дедом лет.

Все было так же, как и при его жизни: кровать, а у подушки, где он должен был лежать головой к двери, – стул, на котором стоял стакан в подстаканнике, со старой, еще с царских времен, армейской ложкой, и он как бы свидетельствовал, что дедушка только что пил чай.

На стуле, рядом с открытой книгой, на восемьдесят девятой странице лежали также очки. А у стены стоял старинный шкаф с чуть приоткрытой дверцей, из которого выглядывали черные, отутюженные брюки и висела белая накрахмаленная рубашка. Но дедушки в комнате не было, лишь светил ночник, будто, выходя из комнаты, его забыли выключить. После этого случая, шаги и скрип половиц в дедушкиной комнате прекратились.

Я же по сей день думаю: «Как все-таки правильно он жил, сколько вынес страданий, не обозлившись ни на людей, ни на саму жизнь и судьбу. Не потому ли Господь исполнил его последнее желание».

? Юлька, я Игоря видеть хочу, Игоря… – не забывается мне.

После этого прихода дедушки 30 августа 1985 года, на сороковые сутки после его смерти, я засобирался в Москву. А что мне оставалось? – жены в Магнитогорске я не нашел, вопросы задавать было некому.

Отгуляв с друзьями и получив от них заверения в вечной дружбе, я улетел в столицу.

В моей, теперь уже двухкомнатной квартире, хозяйничали жена с тещей.

? Ну, здравствуй, зятек, ? раскрывая объятия, направилась ко мне мать жены.

Светлана, сменившая еще до меня свою фамилию с Сошиной в девичестве на Левыкину, затем обратно на Сошину, тоже, как ни в чем не бывало, подбежала ко мне с другого боку, и я оказался в их объятиях. После того как высвободился из этих пут лицемерия, спросил у жены:

? И как? Понравилось тебе ходить по ресторанам?

? Каким ресторанам? – бросила она на меня удивленный взгляд.

? «Чайка», например, или «Волна».

Я смотрел на нее и ждал одного – когда же она расколется, чем выдаст себя?

? И кто тебе наплел эту чушь? ? усмехнулась Светлана.

? Не чушь это, а правда. Могу даже числа посещения тобой этих заведений назвать, да и того, с кем ты там веселилась.

Я вновь, как и в прошлый раз, достал из кармана одно письмо и зачитал:

? Моя королева, я демобилизовался и очень рад тому, что ты решилась ко мне приехать. Муж твой… ? далее шла грязная фраза в мой адрес. – И я сказал ей: – Ты, кажется, забыла, что обещала мне и моему отцу забросить этот эпистолярный жанр? Клялась, что это твоя сестра виновата в том, что послала ему в армию этот адрес? А ты отвечала лишь для того, чтобы старый друг не скучал. – И я пристально посмотрел ей в глаза.

? Доча, ну разве так поступают? ? то ли сделала вид, что приняла мою сторону, то ли притворилась, что ничего не знает, ее мать.

? Мам, – повернулась к ней Светлана, – ты же его знаешь, мы с ним на танцы вместе ходили, учились. Я уехала в Москву, не сказав ему ни слова. Он так переживал… Вот я и послала ему несколько писем. Все-таки он в армии служил, а там так тоскливо бывает. Я и подумала, как бы с ним чего не случилось от этой тоски. У моей подружки парень повесился, когда она написала ему в армию, что вышла замуж.

? О, так ты у нас, оказывается дама благородная? ? съязвил я.

? Ладно, зятек, ? попыталась оттянуть на себя разговор теща. – Дура девка, что поделаешь, другой у нас с тобой нет. Пойдем, за приезд винца выпьем, все и рассосется.

? Не стану я с ней вино пить, ? отказался я.

– С ней не надо. Со мной. Ей все равно уже нельзя.

? Что так? В Магнитогорске с Шиловым по ресторанам можно шляться, а со мной и выпить нельзя?

? А ты вспомни, когда ты ее последний раз видел?? спросила теща.

? Когда-когда… Я еще в госпитале лежал.

? Правильно. Но после последней вашей встречи как раз срок пришел, и она забеременела.

? Оп-па! ? вскинул я свой взгляд на жену и почувствовал, как у меня заныло под ложечкой.

«Нагуляла», ? пролетело в моем сознании. Я-то знал, что, по законам человеческой физиологии, ничего такого не должно было быть.

? Интересно, как это могло случиться, если мы предохранялись? ? высказался я.

? Значит, плохо предохранялись, ? невозмутимо парировала теща. ? Так что живите мирно.