– Твоего отца.
– А у тебя разве нет? – спросила жена, не отреагировав на оскорбительный эпитет в адрес родителя. – Он же тебе тоже иногда звонит.
– Когда звонит твой отец, я всегда надеюсь, что слышу его в последний раз, и после разговора стираю номер.
– Возьми мой телефон, найди там в книге. Не помню, где он, в гостиной, наверное, не в спальне. Или, может, уже в сумку положила, висит в прихожей.
* * *
Тесть принял вызов, едва зазвучал первый сигнал.
Как всякий изначально деревенский человек, он ложился с курами и вставал с петухами. Но как недоделанный городской, аппарат носил с тобой даже в туалет, точно был министром иностранных дел королевства Буркино-Фасо. Или ждал звонка из адвокатской конторы, чтобы уловить счастливый момент, когда в Америке скончается дядюшка-миллиардер
Боровский не представился и даже не поздоровался: общаться с инфузорией тестем он считал ниже своего достоинства.
– Барбару не продавайте, я в воскресенье ее заберу, – без предисловия сказал он.
– Какую барбару? Ты, ну это.
– Крольчиху с черными ушками, – пояснил он. – В воскресенье за ней приеду.
– Но это…
Ему захотелось бросить трубку, но он сдержался, речь шла о судьбе живого существа.
– …Ну, из нее Игнатов будет шапку шить.
– Не будет. Повторяю в третий раз: в воскресенье приеду и ее заберу.
– Но он, это, мне деньги отдал вперед.
– Верните, – отрезал Боровский. – То есть нет, не возвращайте ничего. Я сам ему верну. В двойном размере. Говорите сумму и дайте его номер. Я прямо сейчас ему переведу.
– Я, это…
– Что «это»? – рявкнул он, теряя терпение.
– Не знаю ничего, ну, как это делается.
– В воскресенье отдам ему наличными. Все.
– Но…
– Передайте своему Игнатову, – перебил Боровский. – Что если он хоть пальцем тронет Барбару, я из него самого сделаю шапку.
Тесть молчал, он всегда соображал со скоростью диплодока.
– И надену вам на жЁпу, потому она у вас вместо головы, – добавил он после того, как дал отбой.
III
– Боровский, ты точно сошел с ума.
То, что жена, вспомнив старостуденческую привычку, назвала по фамилии, лучше прочего свидетельствовало о ее неподдельном изумлении.
– Ты привез кролика в квартиру с ремонтом за полтора миллиона?!
– А ты думала, не привезу?
Жена молча повела плечами.
Жест был выразительным.
– Ты прекрасно знала, что привезу. Мы с тобой обо всем говорили еще в среду, ты дала мне телефон. И сегодня знала, зачем я сорвался ехать за сорок километров к старому кретину, разве нет?
Она пожала плечами еще раз.
Они опять сидели на кухне.
К Агнешке пришли подружки, равномерно заполнили квартиру болтовней и пока не собирались уходить.
На полу около посудомоечной машины стояла большая пластмассовая коробка с двумя ручками и двумя крышками, открывающимися на две стороны.
В прорезях белел бок Барбары, виднелись черные уши и влажно поблескивали глаза.
Одну из крышек украшала насмерть приклеенная этикетка с синими буквами:
«Корзина для перевозки кошек. Малая.»
Боровский купил изделие в первом попавшемся зоомагазине, поскольку лишь перед выездом из города сообразил, что у тестя вряд ли найдется хоть что-то для депортации крольчихи. В замызганном холодном павильоне, где порхали безмолвные рыбки за стеклами аквариума да тоскливо жались друг к дружке красноклювые амадины, клетки для кроликов не нашлось.
Но Барбара при всей пушистости осталась такой же маленькой, как и Варвара, ей оказалась впору кошачья корзинка.
– Если честно, я думала, ты поговоришь и забудешь. Или передумаешь в последний момент.
– Как видишь, не забыл и не передумал.
Барбара шевельнулась. Видимо, ей все-таки было тесно.
– Я живу с тобой пятнадцать лет, но, как оказалось, знаю о тебе еще не все. Ты меня удивил, Володя.
– Я живу с собой уже сорок четыре, но тоже удивляю себя, – ответил он. – Во всяком случае, Барбара спасена.
– Но ты понимаешь, что такое держать в городском доме кролика?
– Понимаю и представляю не хуже твоего.
– Жопкина заботка.
– Точно так, – согласился Боровский. – Иначе не скажешь.
– Ты представляешь, какая от нее будет вонь? За кроликом нужно убирать каждый день и не по одному разу. У нас с тобой на это нет ни сил, ни времени. У тебя клиенты, у меня пациенты. Альбина приходит раз в неделю. Из Агнешки мы растим не уборщицу.
– Согласен, но…
Кто-то из девчонок звонко прошел по коридору.
– Что – «но»? – спросила жена, переждав его молчание.
– Но она живая. Я не мог ее там оставить. Старый троглодит все равно рано или поздно уедет в город, Барбара попадет к Игнатову. Или к кому-то еще.
– Обозвать моего отца троглодитом – это оскорбить пещерных людей, которые стремились к свету, а не наоборот. Но если абстрагироваться от частностей, в целом он прав.
– В чем?
– В том, для чего разводит живность. Ну, неважно, что у него ни разу ничего путного не вышло, руки не тем концом вставлены…
– …Точнее, из не нужного места растут и не под то заточены, – добавил он.
– …Но сама-то идея правильная. Кролики нужны для удовлетворения потребностей человека. Как и все остальные прирученные животные.
Боровский вздохнул. Жена говорила стопроцентно верные вещи, он и сам недавно думал почти о том же самом.
– Еще раз согласен. И вообще со всем согласен. Животные служат человеку. И веганом я не стану, это точно. Но…
– Я тебя понимаю. Понимаю твое настроение, Володя. Крольчиха в самом деле хорошенькая и мне ее тоже жалко. Но на самом деле, если подумать о жизни слишком глубоко, то остается только лечь и умереть. Веганство тоже не вариант. Я где-то читала, что даже воспетый классиками запах сена наполнен смертью, поскольку растения страдали, умирая под косой.
Он подумал, что жена все-таки его понимает.
– Я бы, конечно, не смогла убить живое существо, которое сама кормила. Лучше бы с голоду умерла, но ту же Барбару не зарезала. Про отца и его Игнатова я не говорю – они обычные люди. Русские крестьяне в худшем смысле слова. Тупые скоты с носорожьими душами, от них требовать каких-то чувств к животным – смешно. Но тем не менее…
– Что «тем не менее»?
– Для чего вообще разводятся кролики, выводятся новые породы песцов, и так далее? Для служения нуждам человека, иначе бы все они жили в лесу, сидели по своим норам и прыгали по веткам. Разве нет?
– Да. С этим не поспоришь. Но… тем не менее… Барбара – она живая, теплая, смотрит и что-то понимает. Любая жизнь самоценна и…
– Что «и»? Володя, мы с тобой идем по кругу. Жизнь самоценна вообще, но каждая одна жизнь для своего продолжения требует чью-то другую, иначе никак. Я тебе уже сказала: растения – тоже живые. Что ты хочешь сказать?
– Трудно выразить словами… – Боровский вздохнул. – Мы ее назвали человеческим именем.
– Ну и что, что назвали? Она от этого не стала человеком. Ты за сколько ей купил барабан? рублей за сто?
– За триста.
– И она на нем играла?
– Не знаю. Когда привез, не успел увидеть, она накинулась на еду. Когда забирал, никакого барабана в помине не было.
– Ну так вот. Твоя Барбара человеком не станет никогда, подари ей хоть все колотилки Ринго Стара. Но и в лесу она тоже не проживет. Не прокормится, ее саму сразу съедят, потому что она даже нору выкопать не сможет, ничего не умеет, не привычна к дикой среде. Барбара не дикое одомашненное животное, а домашнее во многих поколениях – по существу, искусственный продукт, хоть и не клон. Ее создал человек для своего удобства, больше ни для чего. Разве нет?
– Да.
– А у всех домашних тварей разные предназначения. Кошка ловит мышей, собака охраняет дом и управляет овцами, которые дают шерсть, коза тоже дает шерсть и молоко, корову доят, на лошади ездят, курица несет яйца, и так далее. А кролики при жизни не дают ничего. Их выкармливают, чтобы потом съесть мясо и использовать шкурку. Согласен?
– Согласен.
– Так чего же ты хочешь? Чего ты собираешься добиться, привезя ее к себе домой?
– Я не Будда, чтобы знать ответы на все вопросы, – Боровский покачал головой. – Достаточно того, что я их задаю.
– Задал, так уж задал. Теперь не знаем, что с этой Барбарой делать.
– Ну… – пожав плечами, он не нашел, что сказать.
– И вообще, Володя, не впадай в антропоморфизм.
– В каком смысле?
– В том, что не нужно наделять животных человеческими чертами, – пояснила жена и снова села к столу. – У животных иной тип сознания. Это ты думаешь о том, что сделается с Барбарой через неделю или через месяц. А у нее самой нет ни прошлого, ни будущего, только настоящее.
– Ты так полагаешь? – спросил Боровский.
– Уверена. Бабочке больно, когда ее хватает птица, но она счастлива до последней секунды, даже когда уже занесен клюв. А если она и видит над собой тень, то шарахается не в страхе за свое будущее, а чисто инстинктивно, не более того. Точно так же твоя Барбара. Она не заботится о том, сделают ли из нее шапку, или дадут перезимовать и прожить еще одно лето. У нее вообще нет понятия о времени.
– Знаешь, Варя, я об этом даже не думал, – признался он.
– Ты вообще мало о чем думал. Например, о другой стороне дела.
– О какой?
– О такой, что вмешательством в судьбу ты осложняешь Барбаре жизнь? Она родилась где-то в сарае, жила под настилом, ей там было, конечно, нехорошо, но, по крайней мере, спокойно. А одна перевозка в этой корзинке – представляешь, какой для нее стресс? Она же не кошка, которая любит увидеть что-то новое. Обычная крольчиха, ей нужны еда и покой, и больше ничего.
– Это все верно, – сказал Боровский. – Стресс и все прочее. И антропоморфизм. Но вот в твою судьбу я когда-то вмешался. И вырвал тебя из твоей семьи. Разве нет?
Жена молчала.
