– Знаешь, Эсташ, у нас, конечно, профиль один и тот же… Но, черт, ты в Сибири не жил… Хорошо тебе там в твоей Франции, тепло, светло и мухи не кусают… А у нас…
Давно казалось, что за спиной кто-то есть. Оборачивался – только темнота. Луна опять спряталась в облака, вертелся в воздухе мелкий снежок, признак грядущего потепления…
– У нас глушь…
Ноги подкосились… В сугробе было тепло и сонно… Чуть-чуть полежать и дальше идти…
Алина
Сидела на кухне за столом в полной прострации. Только что съела ту несчастную курицу, что так и не запекла толком вчера. Целиком. Даже погрызла косточки. А планировала растянуть ее до понедельника, до зарплаты. Съела. И продолжала испытывать голод. В кошельке есть четыреста рублей, отложенные на покупку молока и давно предвкушаемой книги по "неолитическим венерам"*. Теперь книга не казалась такой уж привлекательной.
Достала старый пуховик. Пах пылью и китайским рынком. Выглянуло солнце, неприятно резануло глаза. Поглядела снова в зеркало, уже без истерик. Нашла солнцезащитные очки. Ох, и будут глазеть прохожие на странную девицу в глухих черных очках посреди зимы! Взяла последние деньги, еще подумала, что если всё потратить, то три дня есть будет нечего.
Впрочем…
Алина внутренне пожала плечами. Сейчас ей было плевать на весь мир. Голод заслонил собой все иные чувства.
На улице еще похолодало, несло вонью с соседней котельной, от помойки тянуло гнилью, прошедшая мимо женщина зацепила шлейфом пота сквозь духи "Альгамбра", кинула подозрительный взгляд на бледную девицу в стареньком черном пуховике и солнцезащитных очках.
–
«неолитическая венера» – скульптурное изображение богини плодородия эпохи неолита.
В магазине народу было – яблоку негде упасть. Запах цитруса поверх стойкого, неистребимого амбрэ подпорченного товара из подсобки. Перегар от мужика в другом конце торгового зала. У женщины в очереди "эти" дни. На прилавке красивое, красное, относительно свежее мясо. Лежало дня два, не больше… Сглотнула слюну.
– Вам чего, девушка? – с легким наносом брезгливости окликнула продавщица. Приняла за наркоманку, наверно.
– Говядины… Вот этот кусок… По сто семьдесят… Ага…
Продавщица была неопределенная, толстая, как свинья, на шее у нее, под складками подбородков, чувствовалась жилка артерии… Хотелось есть…
– Триста восемьдесят шесть рублей с Вас.
Ну вот и агакнулась книжка.
Не жалела. До дома еле дотерпела. Какое-то помутнение рассудка…
Липкие от крови руки.
Теперь спать.
И был день, громко трезвонили в дверь… И был вечер… Тихо. И была, наверно, ночь…
***
… И если вам уже двадцать пять, если вы получили-таки неплохое образование, если привыкли и обжились на новом месте, если чувствуете в себе такую силу, что можно бы горы свернуть, наверно, несколько досадно быть вечной отцовской тенью? Хочется своего, заслуженного, хочется сказать всем: «Вот он я каков, видали?» И чтобы не как всегда: «А, так это младший Шаговский!». Не младший. Просто Андрей Шаговский. И тогда начинаешь пробовать себя. А так ли велика силушка? А если не горы свернуть, а чего помельче? А свою антикварную лавку открыть? И чтобы без оглядки на отца? Но нет, фамилия, она и есть фамилия. Шаговский-младший. Мальчик, позови папу.
И если вы достаточно настойчивы – а силушка-то кипит! – то вы решаете, что тесно вам в Польше. И пробуете, пробуете, пробуете… В Туманном Альбионе пытаетесь втиснуться меж родов, еще с Вильгельмом Завоевателем пришедших, но здесь вас не ждут. Здесь вы разве что управляющим… Хотите? Нет, мальчиком на побегушках вам быть уже надоело. В соседней Латвии вас не любят. Да и не нужен там ваш магический антиквариат. Вы прощупываете почву в Румынии. Нет, местным только вампиры и интересны. Они живут этими вампирами. …А вот, поглядите, зуб самого Графа Влада! Тот самый, который Граф вонзал в лебяжьи шейки невинных жертв! (* Граф Владислав III Цепеш по прозвищу Дракула) … Ах, не зуб? Может, есть осиновые колы? Ну хоть что-нибудь против вампиров! Нет? Тогда извините, это предложение нас не интересует…
Потом еще Венгрия. Но там даже труднее, чем у англичан. В Венгрии коллекционеров мало, а магов еще меньше. Слишком уж активно их истребляли во время «охот на ведьм».
И вот ваша кипучая жажда самостоятельности возвращает вас на историческую родину. На родине в это время по брезгливому определению отца «дикость и варварство». Но ведь вашей силушке все нипочем!
И вот она, Сибирь. Официально – уехал младший Шаговский отдохнуть на годик. Неофициально: птенец расправляет крылья. Земли новые – tabula rasa *. (Цитата из рок-оперы «Юнона и авось». Тabula rasa – букв., «чистая доска» (лат.))
И вот результат: ледяная пустошь. Снег. Хорошо лежать, глядя в небо. Небо высокое, красивое. Темно-синее и все в булавочных головках звезд… И медленно, мягко подступает оцепенелый сон…
Нет. Надо идти. Куда? И зачем?
Алина
Глухо, глухо стонал ветер в водосточной трубе. Громко вздрогнул воздух, когда где-то далеко захрустел фейерверк. Окурок, затушенный примерно полчаса назад, заставил чихнуть. Снег источал неправильный бензиновый яд. Аккуратно, подворотнями и длинными тенями стен и лысых кустов, избегая резких пятен вокруг фонарных столбов, ловко просачиваясь сквозь дыры в заборах и щели меду гаражами, целеустремленно бежала туда, где будет свободней дышать.
По перекрестку Первого Мая и Ленина прокралась опасливо, часто приникая к земле. Здесь везде пахло человеком. На окраине, за высокими трубами химзавода, стало спокойней. Правда, манил частный сектор с его стойкими аппетитными ароматами живой крольчатины и глупых теплых куриц. Но запах псины предостерегал. С трудом преодолела искушение. Тем более, пока еще в крови говорил не голод, а только охотничий азарт.
И новизна… Непривычно-будоражащая, захватывающая, упоительная, какой в жизни не испытывала. За городом отпустила себя окончательно. Каталась в снегу, вынюхивала следы, откуда-то зная всё – когда, кто, куда… из любопытства проследила лисицу до норы, но, конечно, лезть не стала… Набрела на унылый домишко, в котором летом живут археологи. Помнила: сама здесь когда-то месяцами хозяйничала. Помнила, но уже смутно, без интереса и веры. Попугала тетеревов, но поймать не успела ни одного. Пока еще никак не могла привыкнуть к своему новому телу. Раньше … центр тяжести был в другом месте. Раньше. Когда жизнь была тусклой и неинтересной. Раньше, когда один день походил на другой, и цепко держали клетки условностей.
Теперь же жизнь, высвобожденная и сочная, плескала через край. И вся, от колючих и вкусных снежинок до хруста под лапами, принадлежала ей. И делать с ней теперь можно было что в голову взбредет. Можно всё! И сразу.
Сказала себе, что не хочет ничего помнить – и прошлое перестало существовать. Лопнуло, как мыльный пузырь, взвилось легким снежком и осело в ближайший сугроб. А весной и вовсе стает. Навсегда. Так легко. Над головой оскорбительно проухал филин, зашипела на старого для острастки. Тот только расхохотался: он высоко, его не достать. Тут же выкинула глупую птицу из головы. Еще поохотилась на тетеревов и опять не поймала ни одного. Новенькое тело, детски неловкое, промахивалось раз за разом. К этому времени снова проголодалась и решила в следующий раз уже не баловаться, а хватать, что первое попадется. Приникла носом к насту…
А попадались всё застарелые, почти выцветшие узоры запахов: то куропатка, то заяц, то сохатый… Ни одного свежего. Но до рассвета было еще далеко, в воздухе ощутимо теплело, шуршали могучие сосны. А потом нашлось непонятное. Вдруг из ниоткуда, словно бы из воздуха выпрыгнул, появились следы человека. Причем человек пах неприятно – грязью немытого тела, засохшей кровью и усталостью. Фыркнула, хотела бежать дальше, но любопытство пересилило. Принюхалась. Человек был болен, напуган и появился здесь примерно три часа назад. В таком состоянии он легкая добыча. Людей есть нельзя вроде, только забыла, почему. Просто нельзя. И всё-таки пошла по следу. Судя по всему, человек шёл медленно, местами встречались глубокие пролежины – укладывался отдыхать. Через какое-то время след окреп, уже не приходилось напрягаться, выискивая его среди других ярких ниточек и мазков. След человека сделался магистралью, по которой побежала теперь уже быстро и уверенно. Чувствовала – расстояние сокращается. Азарт преследования разгорелся заревом. Побежала уверенно. В брюхе заурчало.
Потом не следы – уже ветер принес отблеск человека, и глаза застило алое голодное и радостное возбуждение.
Рвать и терзать! Рычать, наскакивать, тащить и волочь!
Поиграть, как кошка с мышью!
Пить теплое, вкусное, щедрое! Есть! Наконец-то утолить дикое и тяжелое, что поднимается из глубины! То, чего никак не сумел утолить съеденный где-то далеко кусок мертвого, холодного, несколько раз замороженного и размороженного мяса! Вместо мертвого – живое и трепещущее… Чуждый, но родной целиком, от когтей до кончика хвоста инстинкт. И плевать, что двуногих трогать нельзя. Они вкусные.
Радостно зарычала.
Человек – добыча – пища – первая охота! Близко. Еще ближе. Беззащитен…
Ну же!
Он даже сам упал. Свежая медная кровь.
Попытался подняться… Смешной. Как слепой кутенок.
Подобралась совсем близко. Ноги его не держат. Раненая дичь.
Обошла кругом. Понюхала задумчиво воздух. Двуногих есть нельзя. Вспомнила, почему. У них собаки. Большие, злые. Натравят собак, и полетят клочки по закоулочкам.
Вкусная кровавая дрань. Нет, в воздухе больше не пахло куропатками. А след кроля давно остыл и затерся. И тут нет собак, слишком далеко до человечьего жилья…
И прыгнула. Отбивается руками, дурной.
От меня уже теперь точно не уйдешь… Поиграем чуть-чуть… Хочешь? Даже не вскрикнул. Очень слаб? Так неинтересно. Ну! Играем!
Снег брызгами, медь запаха и весело, весело, весело!
И вдруг прошептал что-то. Что?!
И… словно бы удар под дых – воздух из легких вышибло. А кожу – по живому вывернули наизнанку. Уронило на землю. Закричала от боли, в этом крике меняясь, становясь другой… прежней…
Возвращаясь в себя.
Андрей
ПОДНЯТЬСЯ И ИДТИ
Андрей однажды со смешком написал в письме к одному приятелю из той же Франции, но, слава Богу, ладящему с русским настолько, чтобы понимать "тонкие" игры слов собеседника, что он, Андрей, если следовать терминологии одной небезызвестной писательницы, выходит "парнем, который выжил". Это было еще лет шесть назад, после одного весьма рискованного эксперимента с артефактом из отцовской коллекции. Смешок при написании письма вышел нервный. Нет, Андрей знал, что в отличие от родителя, способностями в деле управления энергиями обладает весьма средними, если не сказать грубей. И ему было тогда всего двадцать – глупый возраст, когда считаешь себя взрослым как никогда больше в жизни, когда не сомневаешься абсолютно, когда рвешься реализовывать любую прибредшую в голову идею с энтузиазмом партийного агитатора. К тому же Андрей тогда только-только постигал теорию антикварно-магического дела, а хотел, конечно же, переходить к практике. Но – щелчок по носу. В двадцать лет чудес не случается. Еле выкарабкался после "отдачи". Исключительно благодаря упрямству. Не захотел умереть, раствориться в потоке обезумевшей энергии, а потом еще – карабкался и цеплялся за жизнь после полного, сокрушительного перенапряжения.
Только в Андрее, человеке по натуре скорее импульсивном, чем напористом, упрямству пробудиться было сложно. Нужно было доходить до края и даже чуть дальше. А сейчас, когда пригрелся, когда перестали болеть ссадины и порезы, просто забыл, зачем и куда шёл. Края не заметил. Сколько провел в снегу, не знал и знать не хотел… Утром на реке… вот, пожалуй, единственное хорошее в Заречце, прости, Господи, так это река… Утром, когда жара еще не поднялась, когда город спит, когда далеко-далеко кричат ранние петухи, а туман стелется по речной пойме – хорошо. Клубится и течет длинным молочным потоком… Встань и иди!… да, река… Встань и иди, если хочешь еще хоть раз реку увидеть! Твою ж… дивизию!..
Вздрогнул как от удара и как-то разом очнулся. Почудилось, отец тормошит, как тормошил по утрам давно. Много лет назад… Вставай, пора в школу, Андрюша. Ну, поднимайся!… С трудом сел, огляделся. Переохлаждение, конечно. Вот уже галлюцинации полезли. Вяло подумал, что слишком уж яркие галлюцинации – и река, и отец над ухом, и… совсем уж фантастическое зрелище – пантер на снегу когда-нибудь видели?
Поднялся на ноги, шатаясь, как пьяный. Бегущая навстречу угольно-черная пантера действительно смотрелась фантастично в слабом лунном свечении. Красивая, черно-гибкая на лунной белизне. Зло ощерилась и свернула глазищами, совсем как в передаче про животных. А потом прыгнула.
И тут же понял, что не галлюцинация. Тяжелые лапы, ощетиненные когтями, упали на грудь, вталкивая в снег. Настолько неожиданно случилось, что и вскрикнуть не успел. Острые зубы клацнули в сантиметрах от лица, обдало теплым и прелым дыханием. Пантера в Сибири… Реки не увидеть. Пантера… Шевельнулось в памяти поверх недоумения – пантера! Не может быть!
Рефлекс сработал раньше понимания. Отец натаскивал хорошо.
– Apage, bestia! – выкрикнул вместе с последними каплями таким трудом накопленной энергии.
Хватило. Даже более чем. На оборотней всегда безотказно действует. А это оборотень. Точно. Пантера. Формула изгнания звериной ипостаси.
Оборотень захрипел, откатываясь, забился в конвульсиях, поплыл рябью, задрожал. В следующее мгновение на снегу лежала девушка. Дышала взахлеб, тряслась крупно, как в припадке. Сил удивляться не было, отметил про себя, что оборотница должна быть неопытная, молодая, если обычная смена облика сумела настолько вывести её из равновесия. Матерый оборотень смены мог и не заметить, если очень хотел убить. А эта как упала, так и всё, иссяк запал. Поймал себя на том, что вдруг забеспокоился – всё ли с недавней злоумышленницей в порядке. Но так как день был безумный с самого начала, смело окликнул:
– Оборотень? Ты там живая? – вышло до смешного несолидно и слабо.
Девушка села. Стало видно, что у нее длинные волосы – спутавшийся темный клубок, глаза желтые, пантерьи, лицо худое, скуластое, остренькое и очень бледное. В целом симпатичное, только глаза эти… На щеке царапина. Сама в синих джинсах и пушистом сером свитере.
– Я… я не… я не оборот-тень! – зубы девушки-пантеры застучали пуще прежнего, она всхлипнула и больше ничего не сказала.
– А кто тогда? – ничего ехидного, остроумного или мудрого в голову не шло. Только усталость. – И зачем нападала?
Та охнула, подскочила, полезла суетливо, зачем-то потянула за руку:
– Я… я не хотела! Давайте, я Вам встать помогу, ладно? Я просто… Я не могла… Я… Алина Алина Сергеевна Ковалева. Археолог. Я… ох…
Она очень старалась. Тянула за руку так, что конечность оторвалась бы, будь она «прилажена» похуже. Только вставать Андрей не хотел.
– Да вставайте же! Я Вас ранила? Поцарапала? Сильно?!
Голос у оборотня-археолога оказался резкий, хриплый, как раз такой, какой и должен быть у только что обернувшегося зооморфа. Всё остальное – совсем не как у оборотня. Никогда еще на памяти Андрея оборотни не помогали своим несостоявшимся жертвам, никогда не тряслись как в лихорадке. Осенило.
– Погоди. Ты – новообращенная?!
– Я – что?! – Воззрилась с непонимание и удивлением, но руки не отпустила.
– Где твой учитель, оборотень? Ты потеряла контроль и сбежала от него?
Замерла. Руку отпустила. Обессиленно прилег обратно. Всё, дальше двигаться не мог. Даже и не просите.
–Я не понимаю, о чем вы говорите! Я не сбегала, я просто…
– Так, погоди… – звенела ночь. Звоном же отдавало в голове. – Когда ты… стала оборотнем?
– Понимаете, я не оборотень, вы что-то путаете. На меня напали. Вчера. Мужчина. Превратился в пантеру и поцарапал.
– Ясно… Первая… стадия трансформации. Если у тебя нет… учителя, в город не ходи… Поубиваешь людей, тебя пристрелят… Здесь у тебя есть шанс выжить…
Каждое последующее слово давалось сложней предыдущего. Высоко над головой тряслось рваное полотно неба.
– А … вы? Вам нужно в город, вы замёрзнете…
– Не знаю, сможешь ли ты сохранить разум… но пантерой… тоже неплохо… Голодом не помрешь… только к людям не ходи…
– Господи, вы же совсем замерзли. Вы же погибнете, вы…
– Слышишь, будешь пантерой, если учителя нет… в город не ходи…
Перепутал, с кем разговаривает… Знал одного зооморфа. Но у того контроль был хороший. Валерка-волк. Рассказывал, как его "дрессировали" после обращения. Жутко. Но иначе нельзя. Зверь в сознании всегда сильнее человека.
– Дрессировать надо… Чтоб человеком быть… дрессировать… Ты хочешь… остаться человеком, оборотень?
Глаза – желтые, дрожащие слезами, очень яркие – близко. В них – тоска и безумие.
– Хочу, очень хочу. Помогите мне… Пожалуйста… Я не хочу пантерой! Я археолог!
Облик начинает течь, меняться…
– Терпи. Возьми себя в руки.
– Поднимайтесь! Вы замерзнете! Идемте! Тут есть домик!
– В город тебе нельзя…
– Не город! Там сейчас пусто! Археологи здесь на выездах летом… Сейчас пусто… Ну, вставайте же!
– Пусти, оборотень… Оставь в покое…
– Идемте. Пожалуйста.
Ночь дрожала морозом, плыла паром с горячих, обметенных усталостью и болью губ, топила и засасывала в снегу, как в болоте, чужим голосом уговаривала, потом подпирала плечом, потом волокла, а потом заставила предпринять последний рывок – через порог в темноту и сырой запах погреба. И угасла, как кинолента при смене сцены.
Алина
Мужчина обнаружился замороченный * (диалектное: находящийся в полуобморочном состоянии). В темноте плохо видно, но губы точно разбитые, еле шевелятся, и дышит через раз. Как он забрел так далеко, не понимала определенно. И о чем он говорил, тоже не понимала – какой-то учитель, какое-то обращение… Похоже, у мужчины горячка. Ему к врачу надо, руки ледяные, вообще сам весь промороженный, что полуфабрикат в морозилке, на снегу как минимум два часа, города он не дойдет. Двенадцать километров… Слишком легко одет… Замерзнет совсем.
Кстати, на самой только домашние джинсы и старый свитерок, но не холодно, черт возьми, не холодно! Задумываться было некогда, хотелось есть… Дико, безумно. Снова испугалась – мужчина был вкусный. Больной, но сойдет. Господи-Господи-Господи… Этот, найденный который, кажется, всё понял, хоть и совсем шальной.
– Дрессировать надо… Чтоб человеком быть… дрессировать… Ты хочешь… остаться человеком, оборотень? – шепчет тихо, не разобрать почти.
– Хочу, очень хочу! Помогите мне… Пожалуйста… Я не хочу пантерой! Я археолог! – во рту голодное предвкушение – еда близко, очень хочется есть. Хочется крови и свежего, сладкого мяса.
– Терпи… Возьми себя в руки, – шевелятся черные в темноте, страшные губы, а глаза у него пустые. "Помрет, – проносится в голове. – Как пить дать – помрет!". И трезвое, холодное, заглушающее жалость: "Он должен жить. Хоть сколько-то. Должен помочь! Должен объяснить! Рассказать, что знает!"
– Поднимайтесь! – пихнула. Грубо, почти зло, заставив зашипеть и широко распахнуть глаза. Какого цвета глаза, не разберешь, да и не важно. – Вы замерзнете! Идемте! Тут есть домик!
Потом уговаривала, почти плакала, закусила губу, но сделала только хуже: собственная кровь разожгла аппетит, раздразнила своей солоноватостью. Волокла волоком, била по щекам, и даже не удивительно, что не заблудилась в ночи – лес стал вдруг понятным, как собственная квартира, по которой ночью наощупь бредешь попить водички. Совсем не темно, снег переливается всеми оттенками серебра и ртути, плетутся в ровные, ясные строчки лесной жизни следы. А жизнь в лесу и ночью – ключом. Шорохи, почти незаметные промельки, то там, то здесь обвалившийся с веток белый пушок, и кто-то тихо, старательно завывает. И запахи… от их яркости даже подташнивает временами. Или это от голода? Подводит желудок… Мутится в голове – хочется упасть на четвереньки и… Только и держит дальнее эхо: "Терпи!"
И ведь довела!
Дом стоял совсем такой, как и помнила: серо-зеленый, с облупившейся краской и заколоченными на зиму ставнями, чуть кривоватой невысокой трубой – внутри "буржуйка", если не утащили любители пошарить в чужом хозяйстве. Если опять же не утащили, должно быть немного дров в коробе в углу. Ну и в подполе – спрятаны в тряпье чугунок, чайник, сколько-то мисок и кружек, свечи… Собственноручно всё это прятала, когда в сентябре прошлого года группа уезжала с раскопа в город с пятью ящиками черепков и прочей ценной рухляди в «прекрасном состоянии». Сама проверила, всё ли припрятано, сама заложила засов на двери. Замок не навешивали – бессмысленная затея. Обычно тут не воруют, местные говорят, плохое место, проклятое. Ходят байки, что когда-то здесь кого-то в жертву принесли, с тех пор неприкаянный дух страдальца бродит по окрестностям, предвещая болезни и смерть. Впрочем, за пять лет работы на раскопе «Старовск-1» ни одного призрака Алина так и не обнаружила. Глупости. Зато и не воровали из домика на ее памяти ни разу. Да и с площадки не таскают, если и случится телефон или дорогущий фотоаппарат оставить. Вот и сейчас всё цело.
Заволокла свою "добычу" внутрь, устало выдохнула. Пахло остро, резко, затхло, слегка затошнило… Опять же без удивления отметила, что раньше не замечала за собой склонности чуть ли не на себе таскать мужчин приличного роста и веса. "Добыча" легла на пол в полном бессилии, вяло хватая воздух ртом и даже не пробуя подняться. Решила, что это даже и к лучшему, под ногами болтаться не будет. Быстро пробежала по комнате, пошарила в коробе, нашла на дне спички. Всего три коробка. Кое-как, трясущимися руками, развела огонь в печке, зажгла свечу. Хорошо, когда всё под рукой. Потом сбегала в подпол, притащила посуды и тряпья, и только после занялась отысканным в лесу мужчиной.
– Эй, встать можете? Тут койка есть… Давайте… осторожно… Сейчас уже согреетесь…
Стянула с него, не сопротивляющегося и вряд ли осознающего происходящее, куртку. Попыталась растереть ступни, жаль, спирта нет. Раздражал запах грязного тела… Поглядела под рубашкой – целая россыпь ссадин и синяков. Лиловые ребра и ощупывать не стала – всё равно не разбирается в этом. Тут совершенно точно ничем не могла помочь. Но, судя по виду, могла предположить – били ногами. Поёжилась. Набросала на него тряпья, койку сдвинула ближе к печке. Сейчас бы ему еще чаю горячего…
– Иди… охоться… – прошелестел. – Оборотень должен… охотиться…
Значит, что-то еще понимает.
– Позже. Не могу вас оставить. Расскажите лучше мне про оборотней, а? Можете сейчас? А я воды нагрею, каких-нибудь травок заварю.
– Иди охотиться, оборотень… – с трудом перевернулся на бок, застонал, ощупывая непослушными руками свои лицо, рёбра, колени. Щеки у него были влажные, впалые. – Оттаиваю… Больно, зараза… Тебе нужна свежая кровь… Иначе совсем… крышу снесет… на меня кинешься…
Сглотнула. В самую точку. Терпеть уже сил нет. Он прав. Только он же на ладан, кажется, дышит. Его нужно напоить, согреть, чем-то покормить. Непонятно только, чем. И он сам холодный, а лоб горячий. Тут ни одной таблетки аспирина совершенно точно нет – аптечку здесь на зиму не оставляют.
– Но вы как же?
– Мне …будет лучше спокойно лежать,… чем попасть тебе на зубы, оборотень… Уходи… Если точно хочешь помочь, принеси мяты, толокнянки, тысячелистника, шалфея… чего-нибудь… и жратвы… чего сама поймаешь… мне хоть косточку. Не ел сегодня…
Швыркнул носом, размазал по щекам то ли слезы, то ли истаявший снег, закрыл глаза и задышал часто и тяжело. Только сейчас увидела, что он довольно симпатичен несмотря на измученную бледность. Правильные черты лица, красивой лепки голова. Интересно, какого цвета глаза?…
И он был чертовски прав. Он сейчас самая легкая добыча для неопытной пантеры. Кость перед смертельно голодным животным. Накидала на него еще тряпок, спросила, не хочет ли пить. Отказался.
Хотела спросить, как снова сделаться черной кошкой, но только резануло сытным запахом крови, сама всё поняла. Бросилась к порогу, не оглядываясь, утонула в черной снежной ночи, опять забылась и растворилась в новых запахах, цветах и звуках.
За спиной осталась распахнутая дверь и теплый оранжевый свет в проеме.
Впереди… О том, что будет дальше, она не задумалась. Пантеры не привыкли задумываться о будущем.
***
Переполох вторгся в кабинет руганью и тяжелым топотом ног.
Человек поднял голову от бумаг. Досадливо поморщился.
– Можно? – сунулась в дверь встрепанная голова.
– Можно. Что там? – мужчина устало откинулся в кресле и оглядел вошедшего с раздражением и нехорошими предчувствиями. Вошедший оказался мужчиной лет тридцати и внешности притом настолько несолидной, что воспринимать его всерьез не удавалось при всем старании. Огненно-рыжий, вечно встрепанный, всегда в этих своих вытянутых на локтях вязанных свитерах… Сегодня он был встрепан больше обычного.
– Сбежал. Маг сбежал. Кокнул охрану и сбежал, – на одном дыхании выпалил рыжий.
– Кокнул? Голыми руками? Или пробил барьер?
– Никакой магии. Черенком ложки и кирпичом.
– Умелец… Надо же. Антиквары нынче пошли… кровожадные. Ищете?
– Ищем. Как сквозь землю провалился. Или помер. Вот нет его и всё, – рыжий робко пожал плечами. Сейчас, очевидно, он прикидывал масштабы грядущего начальственного гнева и вытекающие из этого гнева ущербы.
– По вещам выследить не пробовали?
– Он, зараза, ничего не оставил, все с собой утащил.
– Ну и пес с ним.
Рыжий встрепенулся.
– Не искать?
– Нет. Возможно, он уже «выгорел» и как маг нам бесполезен. Или действительно помер от истощения. А если не помер, то точно укатит к папочке. И искать мы его тогда будем до скончания века. Жаль, конечно. Ну да ладно. Им нас все равно не найти. Нет, он не опасен. Для порядка еще пару дней поищите, а потом сворачивайте.
– Хорошо. Я сейчас скажу.
– Да, а ты ко мне загляни еще вечерком, поговорим …
Глава 3. Сны и яви
БЫЛИЧКА
…А еще Витька рассказывал, ну тот, помните, который в первой своей археологичке спьяну на березу залез, а слезть не смог.... Так вот, говорит, на первом раскопе чертовщина всякая творится. Говорит, местные вообще близко к нему не подходят, даже клюкву там рядышком не собирают. Проклятым местом называют. Темный люд, что с них взять. У них телевизор-то только по великим праздникам показывает, а телефон у фельдшерицы, через раз до города дозвониться можно, даже если человек помирает. Места – непролазные. И еще вроде как рано утром в тумане на реке можно увидеть фигуру такую в белом и еще звуки выстрелов. Девчонки как-то видели или сочиняют просто. Два выезда там жил, ни разу не застал. Хотя кто их знает…
Как могильник обнаружили, вообще целая история, кстати. Там раньше поле картофельное устроить хотели, а до этого пастбище было. Потом скота мало стало, и кризис как раз – нарезали землю да по дворам распределили. Ну и вот. Начали землю вскапывать на том участке, что к Ырташу ближе всего, камни, не камни, а мешает что-то. Достают – череп. Человеческий. Сначала заявлять в милицию не стали, думали, уголовщина какая, времена лихие. Мало ли, вдруг какие "разборки" случились, здесь в глуши и прикопали. А милиция, знамо дело, разбирать не станет, дело сошьет и того же, кто труп нашел, за решетку упечет. Никаких мотивов не нужно. В общем, смолчали. А потом этих черепов из земли полезло – как слизней с капусты. И все как один – с пробитыми затылками. А вместе с черепами и прочие кости. Пока поле вскопали, чуть не поседели. В милицию опять не сказали, а вот сельчане собрались, посовещались, кто еще там историю хоть как-то учил, вспомнили – во время "триумфального шествия Революции по стране" здесь белых целыми пачками расстреливали и вроде в реке топили. Решили – те самые. За семьдесят лет река обмелела порядком, вот трупы и оказались в почве. А там как раз реабилитация репрессированных, молодежь лазит по болотам, под эту гребенку и заявили в какое-то местное общество любителей истории. Ну а те уже к нам. Посмотрели – никакие не белые, чушь, не могла река так обмелеть, что в трехстах метрах от поймы останки находят. Выяснилось – могильник. Скорее всего, пленных или рабов убивали и сюда скидывали. И явно не в начале двадцатого века, а раньше – гораздо раньше. Только откуда? На следующий сезон и само городище обнаружили. Которое теперь – второй раскоп.
Так вот, Виталька рассказывал, что когда могильник только нашли, за ориентиры взяли валуны такие большие, в первом же горизонте обнаружившиеся. Это, видимо, насыпь была над захоронением века этак пятого-шестого, уже нашей эры. Так вот, чертовщина тут и пошла – каждый год приезжают, и каждый год по разному всё измеряется. То у них могила воина номер три в пяти метрах сорока двух сантиметрах от крайнего валуна, а то – уже в шести. И так каждый год. То на полметра отъедут, то опять обратно встанут. Словно валуны эти двигает кто-то. Версий было – тьма. От бредовых, типа летающей тарелки и лешего, который над людьми издевается, до сейсмической активности, вроде как район неспокойный, вот и катает камешки туда-сюда. Да нет, как же это – в Сибири и сейсмоактивность? Чудеса.
В общем, с дивом этим четыре года разбирались, под конец немцы даже приезжали со своей аппаратурой – не сходится, и всё. Не совпадают данные первого замера с данным ихней хитрой хрени! Потом еще сектанты какие-то лазили по холмам и оврагам, гремели консервными банками и бубнами, песни пели. Как полагается, "просветлились", поговорили с "духами", сообщили, от местных понахватавшись, что могильник проклят, и укатили обратно в город. Постепенно шум утих, как раз двухголовые бычки у кого-то народились. Забыли про раскоп уже к осени. Ну а наши работают помаленьку, ящиками черепки и скелеты в музей увозят – это только еще первые горизонты на два штыка! Еще через год кабинетные начали обрабатывать собранное, повыволакивали все ящики, и тут одного, кажется, Волкова Лёньку, осенило – а ящики-то все сплошь из-под водки! Все до одного! Даже пробы почв в бутылки из-под нее, родимой, упакованы! А мелочевка типа крошева глиняного – по баночкам из-под "четушек" распихана! Причем сивухой от черепков за километр несет! Не ополоснули даже емкости, когда упаковывали! Опаньки! Вот так накосячили, умники проспиртованные!
Ржали всем музеем. Ржали долго – все то время, пока разбирали и мыли находки. И еще после, когда уже растащили их на кандидатские и прочие научные работы. Валуны у них двигаются! По раскопу прям табунами бродят! Овечки, блин! Это ж надо так! Немцы еще с умным видом весь раскоп на животах оползали! Потом еще просили разрешения "русских коллег" на следующий год продолжить изучение "феномена"! Разрешили, кстати. Не скажешь же, что, дескать, извините, дорогие немецкие коллеги, мы тут сами с пьяного глазу облажались по полной и никакого феномена нет. Стыдно. К тому же немцы в эти исследования такую уйму денег вбухали – жуть! Еще потребуют компенсации, с них станется…
Мораль отсюда, господа, такая – пить на выезде меньше нужно во избежание конфуза. Или хотя бы закусывать – оченно полезно всем нервнобольным и косоруким. И особенно товарищам, которые замеры делают, и еще тем, которые сверяют карты. А еще – поменьше болтать на пьяную голову…
…Так вот, выпьем за то…
Андрей
Дальше был кошмар. Или нечто, кошмар напоминающее. Липкий сон, который наваливается прелым тюфяком и душит. Оборотница ушла, легко и плавно перетекла в свою звериную ипостась, черной тенью выскользнула из дома и растаяла в холоде. А дверь оставила нараспашку. Доплелся, закрыл. Постепенно отходили пальцы на ногах, их резало и кололо, пальцы на руках распухли, голова горела. Это жар. Собрать бы хоть сколько-то сил и попробовать связаться с приятелем или отцом. Отец, правда, очень далеко, его антикварный магазинчик в Гдыне, вряд ли "докричишься"… Остается надеяться, что или Виталька услышит, или удастся немного отлежаться и самому "прыгнуть" до дома. Или, если оборотень совсем не спятит, доползти до города на своих двоих. Там уже вызвонить помощь. Нет ли погони? Впрочем, в такой глуши и погоня? Маловероятно.
А оборотень – непонятная. Ведет себя как необученный новичок, но при всем том перетекает из ипостаси в ипостась так, словно бы зооморф от рождения. Впрочем, по глазам понял – застит их безумие едва дорвавшегося до живой крови зверя. И еще понял, что если сейчас оборотень возвратится с охоты без добычи, то добычей сделается он, Андрей. Хватит ли энергии на новое "аpage"?
Главное, не прозевать момент, когда она появится…
Не прозевать…
Потолок в домике оказался грязный, подкопченый, темно. Красное всё вокруг. Почему красное? Как кровь… Ах, да, это печка. Всё равно страшно, противно, тоскливо, жарко. Это температура. Ничего, перетерпим. Режет оттаявшие конечности…
В начале ноября перекупил у одного клиента две совершенно прелестные вещицы – амулеты удачи начала семнадцатого века, Южная Германия, работы кого-то из учеников Вигилянция Мудрого или даже самого Вигилянция – отец бы обзавидовался. Не успел показать. Бронза, литье, фирменный стиль – кулоны в виде фигурок львов дюймового размера. Энергии чуть, успели за века разрядиться, но энергия – дело наживное. Один можно выгодно продать, другой оставить для коллекции. Только сначала оказать отцу. Жарко… Отец далеко. Мать еще дальше. Вообще неизвестно, где… Интересно, кто-нибудь уже обнаружил пропажу антиквара Андрея Мирославовича Шаговского? Отец должен был уже давно заволноваться.
Жарко…
Скрипнула дверь. Длинно, тоскливо. Обдало холодом, потом теплым и влажным дыханием. Открыл глаза – она. Облизывается. Морда в крови. Но мало, мало ей. Она сейчас еще не насытилась убийствами, готова убивать всё, что шевелится. Не из-за голода, всего лишь инстинкт зверя.
Ударил по алчной морде наотмашь, сильно, как мог – так надо, оборотень должен знать хозяина. Не то, чтобы очень уж хотелось становиться ее хозяином. Просто не желал погибать в когтях оборотня.
– Apage, bestia! – вложил всю волю и уверенность в латынь.
Она отшатывается, утекает.
Жарко…
Она, теперь уже девушка с темными волосами, плачет у кровати.
– Помогите мне… Я хочу быть человеком.
Я тоже хочу, чтобы она оставалась человеком, иначе мне не выжить. А жить хочется. Всего двадцать шесть лет.
– Баш на баш… Постараюсь помочь тебе… ты поможешь мне… выкарабкаться…
Думал, не поймет. Но всё поняла. Ушла. Стучала посудой. Потом теребила, заставила сесть, подсунула к губам кружку. Горячий чай в ней пах хвоей, мятой и чабрецом. Возможно, очень правильно, только вот подбор трав… Но выпил с жадностью.
– Есть хотите? Я вам бульона сварила, из тетерева. Будете?
– Буду…
Едва соленый и пахнет неприятно. И, в общем, не так уж и хочется… Всё равно выпил до дна по привычке последнего месяца – съедать всё, потому что в следующий раз могут и не покормить. Откинулся на койку. Тряпье воняет омерзительно. Но когда холодно, выбирать не приходится.
– У вас температура, знаете?
– Ага. Высокая?
– Не знаю, я не умею определять. Но, кажется, вы очень горячий. Вы простыли, наверно.
Чередование алого света и мазутных мазков теней на потолке.
– Отлежусь.
– Еще хотите есть? Я могу вам мяса дать. Или бульона?
– Потом…
Снились оборотни с длиннющими зубами и почему-то крыльями, они терзали прикованное к скале за какой-то надобностью несчастное тело Андрея Шаговского, рвали на клочки, клевали… Хохотали и выли… И вроде еще маячили какой-то факел, кто-то осуждающе хмыкал, но факел вроде был из другой оперы, так и не разобрался…
Алина
Страшно. Очень страшно, если вдуматься. Только вдумываться и оставалось. Когда, опустошенная, возвратилась – и в домик, и в себя – вместе возвратился и страх. Опять этот, который всё еще ощущается возможной "добычей", что-то прошептал, и снова шкуру содрало и вывернуло. В самый последний момент, когда уже забылось всё и вся. А в следующий раз его ведь с его странными и действенными словами может и не быть рядом. А я сама… не умею обратно… Испугалась за него. Он велел принести ему поесть – принесла. И еще он просил травы – траву пришлось выуживать из-под снега, находить по запаху. Далеко от дома не отходила, поэтому нашла мало. Брала ту, что пахла подходяще. Не знала, будет ли толк. Но хоть чай. И еще бульон ему. Самой тоже продолжало хотеться есть – это ведь ненормально, что оно постоянно хочется? Только что вытерзала * (диалектн. сибир. охотнич. – разодрать и съесть) двух перепелок, белку и тетерю. Вторую ему.
Напоила горячим, крепко и остро пахнущим чаем, бульоном – не очень вкусным, к тому же несоленым почти, поскольку соль нащлась на самом дне солонки, а больше и не было. И аптечки, конечно, тоже нет. Нет даже банальной зеленки.
После бульона мужчина погрузился в беспокойный, тяжелый сон, в котором всё вздрагивал и постанывал, а Алина осталась в неверном свете оплывающей свечи одна. И наконец-то принялась приводить мысли в порядок. Как-то сразу сложилось в одну картинку – то ничего не понимала, осознавала урывками, а то раз – и кристальная ясность. Все бусинки – в одно ожерелье.
Тот мужчина был оборотнем. Не показалось. Поцарапал. Заразил… или как это называется? "Новообращенная", сказал спасенный мужчина… Кстати, так и не спросила, как его зовут. Проснется, не забыть узнать. В общем, Алина Сергеевна Ковалева теперь не только штатный археолог областного музея археологии и этнологии, но и оборотень. Кошка, кажется. Но с достоверностью знать не могла. И – тоже узнать у мужчины. Нервный смешок. Такое только в фильмах встречала да в книжках любителя фэнтези Олега. Почему-то историки так неравнодушны к этому жанру… Так вот, самой стать персонажем такого развлекательно-второсортного чтива? Неуютно сделалось в животе. Там, в тех книжках, оборотням полагалось или умирать от руки доблестного героя, или же присоединяться к славному боевому отряду этого героя, дабы идти спасать мир от Темного Властелина. Пока никакие герои не заявлялись… Разве что… Один вон спит на койке, пригрелся… Растрясти, выспросить, не герой ли? Только что-то не видать за плечами большого двуручного меча, даже завалящего палаша, да и разворот этих плеч не сказать, чтобы богатырский. Еще один нервный смешок. Не герой…
Только Алина, вопреки здравому смыслу, логике и полному неверию во всё потустороннее и сверхъестественное, всё-таки оборотень. Оборотень, он же вовкулак, волкодлак, вервольф, ликантроп – человек, умеющий обращаться в животное, обычно в волка. Иногда в птицу. Причем не всегда, по славянским представлениям, несущий зло. Припомнились даже два князя, любившие, кажется, по ночам "волками порыскать по земле русской", Всеслав Полоцкий и Вещий Олег. Во всяком случае, по мнению славян тех времен. Думала, сказки. Вдруг захотелось спрятаться куда-нибудь в темное место, даже возвратиться домой, залезть под одеяло, лежать, зажмурившись, пока наваждение не пройдет. Или – позвонить маме, хоть уже и "большая девочка", пять лет, как родительский дом покинула. Мама, мамочка… Телефона нет. Страшно сделалось так, что потянуло растрясти спящего мужчину – только бы не одной тут бодрствовать. За забитыми окнами выл ветер, в печке тихо щелкало и шуршало, раскаленные уголья сделались розово-красными, почти прозрачными. Подкинуть еще дров? Но нет, тепло пока еще, а дрова нужно экономить. Судя по всему, застряли здесь надолго.
