Полина с готовностью улыбнулась, поблагодарила, сказала, что в ее жизни все хорошо и, посмотрев в окно, подумала, что какие-то слова Людмилы Витальевны цепляют и подталкивают к нужным действиям, но, так и не поняв, какие именно, опять вернулась к бумажной рутине отчетности.
Вечером, придя домой, Полина все еще пыталась понять, что так задело ее в словах коллеги.
– Взять несколько дней отгулов? Хорошая мысль, но… Еще что-то было сказано…
Неприкаянно походив по квартире, Полина, наконец, отвлеклась от навязчивых мыслей и занялась любимыми домочадцами. Покормила их, приласкала мурлычущую Эсми, на время ставшую обычной домашней кошкой, потрепала по холке восторженную Черёмушку и, ненадолго выйдя с ней прогуляться по дождливой вечерней улице, вернулась домой продрогшая и уставшая.
– Утро вечера… – сказала она то ли себе, то ли задремавшей на кухне кошке и пошла в спальню. Сняв с постели стеганное светлое покрывало и ощутив на теле холодок шелка ночной рубашки, она, подумав, завернулась еще в теплый мягкий халат и нырнула под одеяло.
– Пусть мне приснится мой любимый… – прошептала Полина, засыпая.
Наполняя собою город, ночь за окном растеклась шумом пронзительного ветра, скрипом качающихся оголенных ветвей и негромким гулом редких запоздалых автомобилей.
Неслышно спрыгнув с подоконника, Эсмеральда не торопясь прошла в спальню. Плавно обходя малозаметные в темноте мебельные силуэты, она подошла к занавешенному окну и, зацепив пышным хвостом мягкую ткань, аккуратно потянула ее за собой, отодвигая штору в сторону и впуская в комнату свет полнолуния.
Тонкий лучик острой иголочкой прошелся по светлым обоям, неспешно скользнул по уютному широкому креслу и, наконец, добрался до постели Полины. Эсмеральда легко вспрыгнула на одеяло и, словно ведя за собой холодный лунный отблеск, осторожно ступая, пошла к изголовью и улеглась пышным клубочком рядом с головой спящей хозяйки. Робкий луч слегка коснулся Полиной руки и словно, наконец, решившись, метнулся вверх и лег серебристой лентой ей на лицо.
С глубоким вздохом Полина села в кровати.
– Ну конечно! «Как в воду опущенная». Я все поняла, все вспомнила. Мальчишка в парке! Это была не метафора! Как мы могли оставить его там?! Он же человек, подросток, еще почти ребенок. Плохой ребенок, невоспитанный, злой, агрессивный. Хулиган даже! Но это не дает нам права смешивать его с грязью. И потом, цифры над его головой… Я должна была спасти его, а вместо этого… Мы же его утопили?!
– Ты не забыла? Он едва не задушил тебя, – возразил шелестящий голос.
– Но так же тоже нельзя. Это самосуд, – растерялась Полина.
– Это наказание! – все так же тихо ответила Аппа.
– Наказание? Не слишком ли жестоко? Он намеривался, но все же не сделал, – неуверенно проговорила Полины.
– Потому, что рядом с тобой была я, – отчеканил голос.
И тут, колыхнувшись неясной тенью, Аппалинария вышла из угла и остановилась посреди комнаты. Лицо ее не было закрыто капюшоном, но Полина, глядя на нее, не испытывала ни радости, ни удивления. Они смотрели друг на друга словно, были знакомы всю жизнь. За спиной Аппы мерцало окно, окрашенное ночным небом, и огромная луна светилась у нее над головой.
– И что? Надо, чтобы сделал? Какие поступки он должен совершить, сколько загубить жизней, чтобы наказание стало заслуженным? А как быть потом с этими жизнями? Положить их на алтарь познания его неразгаданной натуры? А если он повинится, раскается? Тогда и вовсе о них забыть?
Голос звучал тихо, неторопливо, но чрезвычайно четко. Каждое слово прорисовывалось в воздухе яркими буквами, зависало на мгновение и постепенно угасало, переливаясь серебристыми бликами.
Полина неподвижно сидела в постели, растерянно поглядывая на тревожное мерцание, и не знала, чем возразить.
– Это наказание, – машинально повторила она еще раз. Потом, резко выпрямившись и подняв голову, настойчиво произнесла: – Он его заслужил. Он его получил. И он его отработал. Сейчас же едем туда, и ты вернешь его к человеческой жизни.
– Ты ему вечностью пригрозила, – напомнила Аппалинария.
– Вот это точно была метафора. Едем немедленно, – решительным голосом ответила Полина.
– Хорошо, – легко согласилась Аппа.
Полина уже собиралась откинуть одеяло, чтобы встать с кровати, но Эсмеральда, прыгнув ей на колени, грациозно потянулась во всю силу своей кошачьей гибкости и спросила:
– А на часы смотреть будем? Сейчас два часа ночи…
Полина охнула и застыла. Кошка встала на задние лапки и, положив передние ей на плечи, мягко толкнула обратно на подушку. Погрузившись в уют теплой постели, Полина неторопливо повернулась на бок и тут же закрыла глаза. Сон будто и не покидал ее.
Луна аккуратно спряталась за крышу высотного соседнего дома, и в просвете раздвинутых штор тихо замерцало звездное небо.
– И зачем вообще куда-то ехать? – чуть слышно произнесла Аппалинария, растворяясь в полумраке уснувшей квартиры.
Загулявший пьяненький мужичонка, идущий неуверенной походкой вдоль шаткого частокола, остановившись, чертыхнулся. Мотающийся на ветру фонарь неярко освещал узкую неровную дорожку, всю залитую непроходимым грязным месивом.
– Тут по самый хрен затянет. Откуда натекло? – сердито забормотал он.
Зеленая вязкая жижа, растекшаяся по дальним кустам и травянистым зарослям, вдруг колыхнулась и начала стягиваться к ногам перепуганного мужика. Он отпрыгнул назад и ошалело наблюдал, как из глубокой колеблющейся вязкости, медленно поднимаясь, методично формируется человеческая фигура, постепенно приобретая очертания взрослого подростка. Густая слякоть, стекавшая с его лица, рук, одежды, на удивление, не оставляла никаких следов. Парень стоял, не шевелясь, словно ничего не чувствовал и не понимал, что с ним происходит. На его сумрачном красивом лице ярко горели большие серо-зеленоватые глаза. Брови, разделенные жесткой глубокой складкой, тяжело сошлись над переносицей.
Ветер несильно шевельнул светлые пряди на лбу, и парень, точно проснувшись, пришел в себя. Он сделал несколько неуверенных шагов, потом, как будто вспомнив о чем-то, рванулся вперед, почти бегом, и быстро скрылся из вида, растворившись в кромешной темноте осеннего утра.
Оцепеневший от страха мужичок долго смотрел на пустынную, теперь уже абсолютно чистую и ровную дорогу, не решаясь двинуться с места. Потом все-таки засеменил вперед, мелко крестясь и опасливо оглядываясь по сторонам.
– Спаси и сохрани, – бормотал он. – Ни капельки больше, ни глоточка… Упаси Боже.
Было еще очень рано, но небольшой пригородный поселок уже потихоньку просыпался. То здесь, то там в окнах вспыхивал свет. В красивом, аккуратном домике, похожем на пряничный, с нарядной голубой крышей, тоже засветились окна. Через несколько минут на большую открытую веранду вышел заспанный мужчина в теплой куртке, накинутой поверх домашнего халата. Прикрывая ладонью огонек зажигалки, он прикурил и повернулся в сторону огромного, пылающего светом многочисленных окон, дома по соседству. Оттуда доносился гневный мужской голос, периодически срывающийся на крик. Дверь пряничного домика опять приоткрылась, и из-за нее выглянуло милое женское лицо.
– Не замерз? – женщина вышла на веранду и, поежившись, прижалась к мужу. – Федор опять сына воспитывает,– сказала она грустно, проследив мужнин взгляд.
– Да там такой громила вырос… Скоро Федюня сам от него по шкафам прятаться будет, – ответил мужчина. – Ладно, пойдем в дом, а то простудишься, – добавил он, бережно обнимая жену.
– Где ты шлялся?! Мерзавец, тебя трое суток дома не было! Артемий, я с тобой разговариваю! Я два отделения на уши поставил. Тебя, негодяя, ищут. Все твои выходки мне боком лезут. Ты понимаешь, как это отражается на моей карьере? Ты понимаешь, что у меня конкурентов как тараканов в банке – каждый норовит сожрать каждого. А тут ты со своими выкрутасами, подлец! Вытаскиваю тебя, оправдываю, гарантирую! Это же все фиксируется, все же в минус, ты понимаешь это, негодяй? Опять ввязался в какое-нибудь дерьмо? Я не буду больше отмазывать тебя. Все, надоел, отправлю к твоей мамаше, в ее Мухосранск, пусть носится с тобой. Поживешь в этом вонючем захолустье, среди бомжей и алкоголиков, может, тогда научишься ценить отца, подлец!
Артемий стоял, низко опустив голову. Лица его не было видно. Отец в ярости встряхнул его за плечо.
– Что ты молчишь, мерзавец? Где ты был?
– Извини, папа. Я понимаю, что доставляю тебе много хлопот. Ты переживаешь за меня. Прости, больше этого не повторится, – тихо произнес парень, взглянув на него.
Отец опешил. Он ожидал какого угодно ответа, но не этого лепета. И вдруг его осенило.
– Ты что под кайфом, мразь?!
Не найдя больше слов, он в бешенстве замахнулся на сына, но Артемий, небыстрым движением, без особых усилий перехватил его кулак и, сильно сжав его в своих пальцах, резко повернул. Что-то неприятно хрустнуло, и отец, охнув, присел от боли. Сын, немного помедлив, отпустил его руку.
– Не расстраивайся, папа. Яблочко от яблоньки… – Артемий развернулся и не торопясь пошел к двери. Но прежде чем выйти, он остановился и тихо добавил: – А знаешь, я, пожалуй, приложу усилия и постараюсь упасть от тебя подальше… – и он вышел во двор, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Небо на горизонте наконец-то слегка прояснилось. Подкрасив ярким светом тяжелые облака, наступило утро.
П
О Л И Н А
У Полины всегда было много друзей и хороших знакомых. Она была человеком общительным и доброжелательным, но и за словом в карман не лезла. Легко знакомилась и весело общалась с многочисленными приятелями и приятельницами.
Родители Полины сошлись поздно, будучи уже людьми зрелыми и состоявшимися. Четыре года они жили вместе, ничего не планируя. И вдруг неожиданно выяснилось, что скоро у них будет малыш. Они срочно поженились и с трепетом и недоумением стали ждать эпохального события.
Мама родила Полину в сорок пять. Статистически это был достаточно редкий случай, и в медицинской карте по беременности у нее жирными буквами было написано «старородящая». Полина всегда считала, что подобная формулировка безусловно являлась веским поводом подать в суд: хоть бы на медиков, а хоть бы и на само государство.
– Ставить клеймо на человека не позволено никому! – гневно заявляла она, слушая мамин рассказ.
Мама смеялась:
– Ну, правда, сижу я около кабинета врача, эту надпись в карточке ладошкой прикрываю, а вокруг меня сплошные дети, девочки, лет по двадцать.
Отец был на шестнадцать лет старше мамы и ушел из жизни, когда Полине исполнилось двенадцать. Родители не то чтобы сильно любили друг друга, они просто были единое целое, один – продолжение другого. И Полина очень боялась, что мама долго без папы не протянет.
После его кончины у мамы сдало сердце, но она не без основания считала себя женщиной сильной, стойкой и ответственной; принимая таблетки или отсчитывая в рюмочку капли и ловя на себе тревожный взгляд дочери, она сурово шутила:
– Пока на ноги тебя не поставлю, об этом не может быть и речи.
Но Полина навсегда запомнила, как однажды, впорхнув мотыльком в комнату, застала маму над старым семейным альбомом. Она гладила усталой ладонью фотографию отца, и по щекам ее катились слезы.
– Как мне тебя не хватает… – шептала она.
Полина, едва дыша, на цыпочках, вышла за дверь и, уйдя к себе в комнату, проревела там хороших полчаса. Было страшно жаль маму, но и ей самой не хватала любимого папочки.
Видя пример большой любви и ежедневное свидетельство нежных всепоглощающих отношений родителей, Полина иногда ощущала себя с ними третьей лишней. Редко, но это чувство возникало и после смерти отца, когда она тайком смотрела на задумавшуюся и грустную маму. Но она быстро выбрасывала из головы постыдные сомнения, вытесняя их яркими картинками веселых походов в лес за грибами и черникой, с палаткой, гитарой, в компании двух-трех папиных сослуживцев с семьями. С удовольствием вспоминала широкие папины плечи, где, будучи малышкой, восседала, крепко вцепившись в густоту седой шевелюры. Почти физически ощущала не единожды оцарапанные в кровь коленки, слышала свой истошный рев и видела круглые папины щеки, когда он, сидя рядом с ней на корточках, изо всех сил дул на ранки, пока мама обрабатывала их зеленкой и приговаривала «у кошки боли, у собачки боли, а у лапулечки моей – заживи». Припоминались и бесчисленные эскимо, съеденные тайком от мамы, потому что «есть на ходу вредно и абсолютно неинтеллигентно», но в компании папы это удовольствие можно было совмещать с катанием на колесе обозрения или просто с веселыми прогулками «за ручку».
Полина боготворила своих родителей, хотела походить на них во всем и, встретив в семнадцать лет Вадима, влюбилась в него без памяти. А когда узнала, что он на шестнадцать лет старше, поняла, что это судьба.
Он был нежным, заботливым, предугадывал все ее желания, носил на руках в прямом и переносном смысле, но иногда он неожиданно и надолго исчезал, потом внезапно вновь появлялся, говоря с улыбкой:
– Ничего личного, только бизнес.
Мама Полининого восторга не разделяла. Вадим ей почему-то не нравился, но она не пыталась на нее давить, а только просила не терять головы и благополучно окончить школу.
Сдав на отлично все экзамены и получив аттестат, Полина, еще до конца не определившись с выбором, начала методично ходить по учебным заведениям, посещая дни открытых дверей. Наконец, предпочтя архитектурное направление, подала документы в институт. Но в тот день, радостная, прибежав домой, она узнала от соседки, что маму на скорой увезли в больницу. Ошеломленная страшным известием, Полина опустилась на стул, и почти сразу же зазвонил телефон. Она сняла трубку; строгий голос сообщил ей, что мамы больше нет. А через несколько дней Полина поняла, что беременна.
Все покатилось автоматически, само собой, и ей казалось, что она наблюдает свою жизнь со стороны. Вадим был все время рядом. Полина вскользь сказала про беременность, и он засмеялся обрадованно, но тут же, спохватившись, согнал с лица улыбку.
– Господи, ну что ж все так сразу… И горе, и радость.
Он полностью взял на себя организацию похорон, оградив Полину от участия в этом. И только на кладбище не мешал ей, но все время поддерживал под руку и не отходил от нее.
Прошло некоторое время. Сжившись со своим горем и приняв его, Полина потихоньку возвращалась к обычной жизни. Вадим настоял, что в квартире необходимо сделать ремонт и нанял бригаду. Выкрашенные в яркие тона стены, переклеенные обои, обновленная и переставленная мебель поменяли облик жилья, и Полина согласилась, что так легче. Прошлое становилось воспоминаниями, а жизнь продолжала двигаться вперед.
Еще одной неожиданностью стали результаты УЗИ: Полине сказали, что у нее будет двойня, мальчик и девочка. Она тут же позвонила Вадиму, и он радостно закричал в трубку:
– Ого! Потрясающе! Это надо отметить, бегу к тебе!
Он примчался за считанные минуты, принес огромную связку разноцветных воздушных шаров и бутылку свежевыжатого сока.
Время шло. Вадим стал в разы предусмотрительнее прежнего, заботлив, внимателен и оберегал Полину от любых волнений и неурядиц. Она тихо подчинилась его ласковому диктату и, поглядывая на себя в большое зеркало, ждала, когда же он сделает ей предложение. Но Вадим молчал. И тогда Полина решила взять ситуацию в свои руки.
– Вадюша, а тебе не кажется, что у детей должен быть папа? – наигранно безразличным тоном, спросила она однажды.
Вадим посмотрел на нее долгим серьезным взглядом и промолчал.
– Я не поняла, Вадик, мы что, жениться не будем?
– Полинка, об этом – лучше не сейчас… Это длинный и сложный разговор. Я, собственно, давно хотел предложить тебе одну вещь: давай-ка мы с тобой в Германию поедем. Срок у тебя уже приличный. Пока паспорт тебе оформляю, то да се… Короче, и рожать там будешь.
– И там поженимся! – восторженно закричала Полина.
Вадим ничего не ответил, но она не обратила на это внимания. Он спешно начал заниматься оформлением документов, паспортом и подготовкой к отъезду.
К концу беременности у Полины начались сильнейшие приступы позднего токсикоза, и это так ее измучило, что переезд в другую страну прошел для нее почти незаметно. Что-то собирали, куда-то ехали, потом летели, опять ехали. И наконец, Вадим почти внес ее на руках в милый, аккуратный и просторный дом, находящийся в каком-то небольшом и чистеньком немецком городке.
То ли переезд, то ли токсикоз, то ли все вместе, но к родам Полина оказалась совершенно без сил. К тому же при очередном обследовании, обнаружилось тазовое предлежание одного из плодов, и врачи предложили ей сделать кесарево. Полина посоветовалась с Вадимом и согласилась.
Все прошло удачно и, заснув в операционной после внутривенной инъекции, она проснулась, уже мамочкой двух забавных крох. Тем не менее, детей Полине принесли на вторые сутки, а через некоторое время к ней пустили и Вадима. Он смотрел на малышей, нежно целовал Полинины руки, и глаза его поблескивали мягкой влагой благодарности. Полина потихоньку приходила в себя и была на седьмом небе от счастья. Вскоре она с детьми вернулась в уже родной и уютный дом на тихой улочке с высокими деревьями. Вадим взял на работу няню, которая занималась детьми и помогала по дому.
Полине нравилось возиться с малышами. Она с нежностью смотрела на двух очаровательных крох, по очереди качала их на руках и, с восторгом прислушиваясь к их нежному агуканью, следила за умильными гримасами на крошечных личиках. Но уложив малышей в кроватки и выйдя из детской, она с отчаянием чувствовала, что дети не занимают полностью ее мысли и сердце: она постоянно скучала по Вадиму. Ей хотелось всегда быть вместе с ним, держать его за руку, тереться лбом о его плечо, рассказывая о своих сомнениях или радостях, слушать его голос, смех и постоянно чувствовать на себе его внимательный взгляд, наполненный заботой и любовью. Полина понимала, что он не может все время быть рядом с ней, но ничего не могла с собой поделать. Без него время тянулось вязкой тишиной и тревожностью.
Опять, в который раз она бесцельно бродила по дому, переходя из комнаты в комнату, рассматривала картины на стенах, забавные безделушки на полках, фотографии в рамочках. Фотографий было немного. Строгие пожилые мужчины в дорогих костюмах, обменивающиеся рукопожатиями. Пара лебедей, касающихся друг друга красиво изогнутыми шеями, и чья-то рука с золотым колечком на безымянном пальце, протягивающая им кусок белого хлеба. Две смеющиеся девушки, играющие в бадминтон на лужайке перед домом и рядом фото одной из них, крупным планом, на фоне обветшалой стены какого-то древнего замка.
« Миленькая», – подумала Полина, разглядывая улыбчивое лицо девушки. От ласковых, с легким прищуром глаз и нежных, чуть приоткрытых губ, почему-то веяло нескончаемой тоской. Полина передернула плечами, поежилась и произнесла:
– Очень миленькая, но абсолютно несчастная.
Она не спеша пошла дальше, поглядывая в окна, в надежде увидеть вдали машину Вадима, а перед глазами почему-то все время стояла фотография с грациозными птицами, изогнувшими свои шеи в форме сердца, и рукой с кольцом на пальце. Наконец, Полина призналась себе:
– Да, хочу замуж, хочу колечко. Вадюша приедет – надо будет поклянчить…– улыбнулась она и еще раз взглянула в окно. – О, машина! Приехал! Наконец-то!
Вечером, когда они остались вдвоем, Полина, усевшись к Вадиму на колени, начала рассказывать, как ей одиноко и как она скучает без него.
– Ну, правда, родная… Бизнес обязывает, – отвечал он на Полинины упреки.
– Ты занят, а мне грустно. Я по тебе скучаю, – жалобно сетовала Полина. – Возьми меня к себе секретаршей.
