Внешне миролюбивый тон Гаора, казалось, остудил пыл Мажордома. Он отошёл к шкафу и открыл его. Гаор увидел заполненные коробками и коробочками, папками и пакетами полки. Да, шкаф книжный, но книг в нём нет. К сожалению. А может, и к счастью, а то пришлось бы ради книг налаживать отношения, а так у него руки свободны.
Мажордом взял с одной из полок большой конверт из плотной коричневой бумаги и протянул его Гаору.
– Держи.
– Спасибо, Мажордом, – очень вежливо сказал Гаор, беря толстый, плотно набитый конверт. – Стол в курилке есть?
Мажордом удивлённо посмотрел на него, и Гаор пояснил:
– Не в спальне же на кровати карты раскладывать.
– Где хочешь, – сердито, явно от растерянности, сказал Мажордом. – Повторяю, завтра с утра в гараже, а после обеда учи карты. Понял?
Гаор невольно улыбнулся: эк сволочь из кожи лезет, чтоб его слово последним было. Ладно, лёгкий укорот даден, если понадобится, повторим, а пока отойдём на уже освоенные позиции и закрепимся на них.
– Всё у тебя? – деловито спросил Гаор и, не дожидаясь ответа, повернулся к двери.
Мажордом молча дал ему выйти.
В спальне Гаора встретили сочувственно удивлёнными взглядами.
– Надо же, – вслух сказал кто-то, – чистеньким вернулся.
– Я ж не уголь грузил, – спокойно ответил Гаор, закладывая конверт на свободную полку в своем шкафу. – С чего мне пачкаться?
Раздался негромкий смех, и ему объяснили:
– По первости от него с фингалом выходят.
– А то и сразу на порку отправляются.
Гаор кивнул.
– Обошлось, – ответил он кратко.
Рассказывать, как он давал укорот Мажордому, не хотелось: мало ли, вдруг стукач слушает, и такой рассказ тогда плохо обернётся и для рассказчика, и для слушателей. И потому Гаор сразу перешёл к выяснению всяких житейских мелочей. Старший по спальне и остальные охотно просвещали его. Что от душа до спальни и в самом деле приходится в полотенце заворачиваться, но если Самого нет, то и голышом проскочишь. Что сигареты выдаёт Сам, пачка на две декады, а если тебе хозяин что дал, то пронести можно, но надо предупредить и показать, а уж Сам решит: можно или нет. Что для чистки обуви и одежды, мелкого ремонта и глажки есть специальная комната, а там и утюги, и столы с лампами, и прочее. Можешь, конечно, попросить кого из баб, но это… как попросишь да на кого нарвёшься. А то и Сам даёт мальчишку или девчонку в прислуги. Но это только тем, кто в господских комнатах работает, ну, или подлизнётся удачно.
– Ну, я и сам не безрукий, – хмыкнул на это Гаор, быстро пришивая метку на нижнюю рубашку.
За разговором он разделся догола, надел опять штаны и рубашку и сел пришивать метки, чтобы скинуть бельё в грязное.
– А порет кто?
– Есть такие.
– По-разному.
– Бывает, из охраны.
– А бывает, Сам назначит.
– Это как? – насторожился Гаор.
– А просто.
– Построит всех, и выдернет двоих. Ты, дескать, пори этого.
– А бывает, – немолодой русобородый мужчина хмуро улыбнулся, – бывает, и сами вызываются. За пачку сигарет, за конфеты, да мало ли за что.
Гаор обвёл окружающих таким искренне изумлённым взглядом, что многие рассмеялись. Смех, правда, был невесёлым.
– Ладно, – Старший по спальне тряхнул головой. – Ладно, парень, как тебя, Рыжий? Всё сам увидишь, а сейчас в душ иди. Наш справа, понял?
– Понял, – встал Гаор. – Спасибо, мужики. Чего ещё не понял, потом спрошу. До отбоя сколько ещё?
– А как Сам крикнет, так и отбой.
– Услышишь.
В душ отправились многие, и Гаор пошёл в общей компании. Как все, сбросил грязное бельё в высокий ящик у двери в душевую, привычно захватил с собой носки, чтобы самому их выстирать, пока моешься.
– А сушить где?
– А в умывалке трубу видел?
«Ну, хоть в этом как у Сторрама», – решил было Гаор, и тут его ждало новое потрясение. Душевая была разгорожена на кабинки, а скамьи и шаек не было! Так что баньки ни под каким видом не устроишь. «Видно, так и задумано», – тут же подумал он. Перегородки, правда, не доходили до потолка, дверей не было, и зайти к соседу потереть спину вполне возможно, но…
– Это он нас того… цивилизует, – объяснил Гаору мывшийся рядом Беляк.
– Понятно, – хмыкнул Гаор, подумав, что если бы он попал сюда не после Сторрама и Дамхара, а сразу в свой первый рабский год, то… то даже бы и не понял, чего в душе не так.
Наоборот, мешало бы отсутствие двери и необходимость вытираться при всех. Да, а чего ж раздевалка общая? Уж цивилизация – так до конца, там тоже тогда кабинки нужны. Но об этом пока промолчим. А так-то понятно. Раз всё поселковое – дикарство, то всё понятно. Но откуда такая злоба к своему у прирождённого? Был бы Мажордом обращённым, тогда понятно. А так? «Галчонок»? Нет, здесь что-то не то. И, как её, да, Горна, личная хозяйская управляюшего в том посёлке, не хотела, чтобы он называл ее «по-поселковому» матерью. Так что это? Ладно, всё это потом. Поживём – увидим.
В спальне вернувшиеся из душа ходили голыми, только в шлёпках. Полотенца развешивали в изножье кровати.
– К утру большое высохнет, – объяснил ему сосед слева – звали его Зимняком и работал он во дворе, – в шкаф уберёшь, а личное, ну, маленькое, как умоешься, сохнуть оставишь.
– Понял, спасибо, – кивнул Гаор.
Он проверил на завтра одежду – с утра ему в гараж – и достал конверт с картами. Пока не погасили свет, надо, в самом деле, посмотреть, где гараж, чтобы с утра не плутать.
– Ты это чего? – заинтересовался Зимняк.
– Где гараж, смотрю, – ответил Гаор, разворачивая большой лист карты-плана «Орлиного Гнезда», дом поэтажно он посмотрит завтра, сейчас ему службы нужны.
– А чо водишь?
– Хозяйскую машину.
– А чью?
Гаор недоумённо поднял голову, придерживая пальцем найденные квадратики гаражей.
– Хозяев-то много, – пояснил Зимняк. – Ты личный или на всех?
– Меня Фрегор купил, – настороженно ответил Гаор.
Дело принимало совсем новый оборот.
– А, это Второй Молодой, – отозвался Старший со своего места. Он уже лежал, но ещё не спал, разглядывая потолок.
– Тогда это третий въезд, паря, – сказал ещё кто-то. – Они там свои тарахтелки держат.
– Понятно.
Гаор вернулся к карте. Да, вот, даже надписано. Правда, не полностью, только заглавная буква «Ф». Ну-ка, проверим.
– А сколько их всего?
– Хозяев-то?
– А считай. Старый хозяин.
– Ага. Первый Старый. Кто ему служит, те в бордовом.
– Это личные. Лакеи, горничные, подстилки разные.
– У каждого свой цвет.
– Да двое сыновья его.
– Ага, наследник и младший.
– У Первого Молодого синий цвет. У Второго – зелёный.
– Да ещё брат хозяйский.
– Ага, Второй Старый. Он в северном крыле живёт. Его цвет – жёлтый.
– Да жены ихние. У Первого Старого и Первого Молодого.
– Они не в счёт, только своими командовают.
– Командуют, обалдуй, сколько учить тебя.
– Да пока ему Сам не влепит, не научится.
– Ну, и малец ихний.
Выяснить, чей малец и имена хозяев, Гаор не успел. Возле двери раздался щелчок, и, подняв голову, Гаор увидел, как на железной коробке у косяка загорелась красная лампочка. Селектор? Голос Мажордома подтвердил догадку.
– Старшие по спальням, включить ночной свет. Полная тишина. Всем спать, – отчеканил Мажордом.
Снова щелчок, и лампочка погасла. Старший встал и подошёл к двери, щёлкнул переключателем. Погасли лампы-плафоны под потолком, и зажглась маленькая синяя лампочка над дверью.
«Надо же», – усмехнулся про себя Гаор, складывая карту и убирая её в конверт. Ни тебе «отбой» не приказали, ни «спокойной ночи» не пожелали. Ни дисциплины, ни культуры. Где ж цивилизованность? Ладно, это тоже прибережём. Он уложил конверт в шкаф, разобрал постель – ему для этого свет не нужен – и лёг. Спальня потихоньку заполнялась сонным дыханием и храпом множества мужчин. Ну, всё, первый день кончен. Посмотрим, каким второй будет. И все последующие. Вляпался он, конечно, капитально, но… это ещё не самое страшное. Спи, сержант, перед боем надо выспаться.
* * *
Аргат
Универсальный Оружейный Завод
Арронга Рола
Зима
6 декада
Каждый день похож на другой, и каждый день особенный. Ничего не меняется, и одновременно всё другое. Став рабом, он понял, что будущего у него нет, а прошлое невозвратно, и старался жить сегодняшним днём. С одной единственной целью – выжить человеком. Иногда внешние условия мешали, иногда помогали. Но каждый день жизни – это его победа. Но эта газета… да, она помогла. Дала возможность учить парней, наполнила жизнь в определённой степени смыслом. Но и осложнила. То, что он считал похороненным, сгоревшим в Огне, вдруг ожило и вернулось. И что делать с этим воскресшим прошлым?
Седой, как это часто бывало с ним, лежал без сна, закинув руки за голову и разглядывая испод верхней койки, откуда доносилось по-детски уютное посапывание Зимы. Справа спят внизу Чеграш, а над ним Гиря, а слева Чалый, похрапывающий совсем по-мужски, а над ним Лутошка, смешной тощий длинноногий парнишка из далёкого Дамхара. Вот тоже… невероятное стечение обстоятельств. В кино бы увидел, в книге прочитал… сказал бы: «Враньё, заврались, такого не бывает!» А в жизни, оказывается, бывает. Кажин знат, что всяко быват…
…Завод большой, почти каждый день кого-то увозят, кого-то привозят, и Старшие начинают озабоченно размещать новокупок, объясняя им правила и нормы поведения. Хорошо, если новокупка до этого на заводе работал, такие уже сами всё знают, порядки-то всюду одинакие, а если вот такого… Прямо из посёлка, да из самого Дамхара. Ну, чуня чуней. И малец совсем, по второй категории ещё.
Парнишка затравленно озирался, не зная, кому отвечать первому: уж больно насели на него со всех сторон.
– И куды тебя поставили? – спросил Старший, прекратив разговоры о родне и свойственниках.
Уж больно издалека малец, ни земель, ни родни не сыщешь, значит, надо рядом с его бригадой разместить, и пусть уж те к порядку приучают.
– В гараж, – шмыгнул носом малец.
– Куды-ы?! – изумился старший гаражной бригады. – Да на хрена ты нам нужен?
– Я машину знаю, – неожиданно ответил малец, – и чинить, и водить умею.
– Чо?!
– Ты, малец, ври, да не завирайся.
– Ежели ты пол в гараже раз в жизни помыл…
– Может, ты и грамотный? – насмешливо спросил Чеграш.
– Ага, – кивнул малец и вздохнул, – мы уже карты разбирать стали, да хозяина с деньгами припёрло, он нас и продал.
– И много вас было? – спросил Чалый.
– Двое, – малец снова вздохнул, явно сдерживая слезы. – Мы бригадой шли, нас на этом… акци…
– Аукционе, – пришёл он на помощь.
– Ну да, уже всё, уже последняя цена, и тут… разбили. Его за шестнадцать тысяч, меня за восемь.
– Он шофёр, а ты при нём автомехаником, так? – догадался Зима. – Так шли?
– Ага, Рыжий – он водила сильный, он меня и выучил.
– Рыжий? – переспросил он…
…Словом, Лутошку, как, оказывается, звали мальца, разместили рядом с ними. Раз уж у них хоть знакомец общий есть. Рыжий-то тот самый оказался. Второго рыжего сержанта-фронтовика с пятилучевой звездой быть не может. Теория вероятностей не допускает.
Знал Лутошка неожиданно много, видно, занимались с ним всерьёз, и оказался неплохим рассказчиком и собеседником. Охотно слушал и запоминал. Парни за этот год – да, правильно, Главный конструктор принёс ту папку в конце зимы, да, как раз в седьмую декаду, а сейчас снова зима, шестая декада, так что прошло… да, практически полный год, чуть больше стандартного учебного – освоили школьный трёхлетний курс и теперь учили Лутошку, пересказывая ему прочитанное в учебниках и услышанное по радио. С письмом оказалось сложнее. Но ладно, что-нибудь придумаем.
Лутошка много и охотно рассказывал им о Рыжем. Какой Рыжий был сильный, весёлый, а когда злился, то как бешеный становился, даже страшно. Как в рейсах Рыжий, чтобы не заснуть за рулём, пел и читал стихи. Или заставлял его петь. И в посёлках везде, куда ни приедешь, Рыжий – желанный дорогой гость.
Седой слушал Лутошку, а потом, лёжа ночью на своей койке, не мог отделаться от назойливо стоящей перед глазами картины. Как Рыжий, остановив фургон на улице какого-то маленького городка, идёт на почту, покупает конверт с маркой и несколько листов писчей бумаги, садится к окну и пишет, макая ручку с заржавевшим пером в чернильницу, полную утопившихся от тоски мух, вкладывает исписанные листы в конверт, заклеивает его и пишет адрес: «Аргат, редакция…». И сдаёт письмо на отправку. Как письмо взвешивают и требуют доплаты за лишний вес, и Рыжий выгребает из карманов мелочь. Конечно, всё не так, это невозможно. Раба никто не пустит на почту и ничего ему не продаст. На почте давным-давно не держат на столах чернильниц и ручек. И такое письмо-статью никогда не пропустила бы цензура, введённая в позапрошлом веке для охраны военных тайн – с кем-то мы тогда из-за чего-то воевали – да так не отменённая до сих пор и потому исправно перлюстрирующая всю почту независимо от адресата и отправителя. Разумеется, было отправлено как-то иначе. Но отделаться от этой картины Седой не мог.
И от горького чувства неоплатного долга. Он в долгу перед Рыжим. Если бы не его подвиг… То, что парни получили возможность учиться не по его отрывочным рассказам, а пройти полноценный школьный курс и продолжить учебу – вчера они получили новый комплект по составленному им списку. Уже институтские учебники по математике и физике, а заодно большую пятитомную энциклопедию, политехнический словарь и «историю стрелкового оружия». Это он в список не вносил, это Главный от себя им положил. И новый запас кофе, сахара и сливок, и пять баночек поливитаминов. И новые условия работы. Всё, если честно, благодаря Рыжему. И прошлое лето тоже…
…Они все-таки довели до ума «изделие». Согайнского образца им так и не дали, только не слишком вразумительное и явно неквалифицированное описание, из которого они выжали всё возможное. И только на третьем варианте, отбросив всё, что мешало важнейшему – надёжности, и совсем немного потеряв на остальных параметрах, но сделали. Сначала модель, потом было обсуждение, в котором участвовали помимо Главного конструктора ещё главный инженер и главный технолог. Парни не оробели, держались уверенно и докладывали вполне грамотно. Спорить, правда, не рисковали, это он брал на себя, заодно и показал парням, как это делается. Сделали и образец, разработали технологические карты, здесь уже к ним чаще заходили Инженер и Технолог. Чтобы не путаться, они в разговорах между собой так и называли всех троих, отбросив слово Главный. Потом им опять сказали: «занимайтесь теорией», что было весьма кстати, так как из-за гонки с «изделием» учеба застопорилась.
И, наконец, наступил, совершенно неожиданно, тот день.
Утро прошло как обычно. Подъём, завтрак, обыск, путь в мастерскую, обыск, запуск…
– Что сегодня? – спросил Чалый, когда за ними захлопнулась дверь.
Он пожал плечами.
– Занимаемся теорией.
Парни стали доставать учебники и тетради, Зима включил радио.
– Седой, кофе поставить?
– Потом.
– Ну да, только-только полопали.
– А мне, может, для мозгов нужно.
– Меньше с девками барахтайся, от этого мозги трясутся.
– У него трястись нечему.
– Ага, он другим трясёт.
– А у тебя…
– Цыц, – прервал он сквозь смех их перепалку, – надзиратель услышит.
Зима доделывал свой чертеж, Гиря читал хрестоматию по литературе, Чеграш взял химию, Чалый…
– Чалый, историю ты мне вчера не ответил.
Чалый, вздохнув, отложил алгебру за выпускной класс и взял учебник истории.
– Седой, да на хрена нам, когда и с кем голозадые воевали?
Он улыбнулся.
– Читай, знания лишними не бывают.
И только утихомирились, и втянулись в работу, а сам он взялся перечитать биологию – совсем перезабыл всё, а парням для кругозора нужно обязательно – как надзиратель загремел замком. Особо прятаться не нужно: всё же им велели «заниматься теорией», но Зима сразу метнулся выключить радио, а он встал и шагнул к двери, чтобы, как и положено Старшему, встретить вошедшего и, если надо, заслонить парней. Но никто не вошёл, а надзиратель рявкнул им.
– На выход, волосатики. Живо!
Зачем? Почему? Вопросов задавать не полагается, они и не задавали. А молча, оставив всё как есть, вышли в коридор и встали на обыск. Их обыскали, закрыли и опечатали дверь их мастерской. И последовал новый приказ.
– Руки за спину! Вперёд марш!
Впервые они шли по коридору в рабочее время. И удивлённые лица встречных и выглядывающих из открытых дверей людей сказали ему, что те, свободные, и не подозревали о работающих рядом с ними рабах. Их провели к ведущей в рабскую казарму лестнице.
– Вниз, волосатики. Бегом!
Бегом так бегом, но спешить нечего, тем более что гул чугунных ступенек под подошвами грубых рабских ботинок забивает голоса.
– Седой, не на торги нас? – встревожено спросил Чалый.
– Тады бы в казарме оставили, – возразил Зима.
– А ну как… – Чеграш не договорил, видно, пришедшая ему в голову мысль показалась слишком страшной.
Внизу, в холле, их уже ждал надзиратель и, не слушая доклада, дубинкой показал им на дверь во двор. Это что ещё за новости?! Раз в декаду им давали выходной. Работали до обеда, потом обед, выдача фишек и сигарет и до ужина свободный выход во двор. Для работающих в цехах и мастерских – единственная возможность увидеть небо и подышать свежим, насколько он свеж среди заводских корпусов, воздухом, а заодно размяться, побегать, потолкаться и даже, если надзиратель попадётся хороший, погорланить и поиграть. Но сейчас, с утра и всего через два дня после выходного… Или и впрямь их сейчас посадят в машину и на торги, и вот она, вся цена обещания Конструктора, что их больше продавать не будут.
Их и в самом деле ждала машина. Но не «серый коршун», а маленький автобус, который в дни его молодости называли «рафиком» по названию выпускавшей их и давным-давно разорившейся фирмы. Но переоборудованный: окна затемнены, салон отделён от водителя глухой перегородкой, а дверь снабжена дополнительным внешним запором. Это была первая странность. Вторая – им не надели наручников. А третья – стекло оказалось с зеркальной тонировкой! Их загнали в машину, закрыли за ними дверцу и повезли. Но они видели – куда! Кто сел рядом с водителем, они не видели: переборка была глухая металлическая. Парни наскоро её ощупали в поисках мембраны, ничего не нашли, но рисковать не стали и молчали всю дорогу вмёртвую. Да и не до разговоров им было: ведь за окнами такое… Парни впервые в жизни, а он впервые за столько рабских лет могли сидеть у окон, смотреть и видеть… городские кварталы, ограду какого-то парка, едущие рядом, обгоняющие их и отстающие машины… Седой почувствовал, как на глаза набегают слёзы, и сердито смахнул их. Тут такая возможность, а он плакать вздумал. Парни азартно толкали друг друга, молча тыкая пальцами в самое, на их взгляд, интересное. Кивком он согласился с ними, что обсудят увиденное потом.
Город быстро остался позади, и теперь их везли среди неправдоподобно яркой зелени лугов и рощ. Теперь зашмыгали носами и парни. Все они были поселковыми, и столько уже годов заводские цеха, казармы в подвалах, бетонные и асфальтовые заводские дворы да отстойники… Он тоже тосковал по небу, зелени, земле, но он – потомственный горожанин, ему это переносить легче.
Рафик резко повернул, мелькнула будочка часового и поднятый шлагбаум, дорога сразу стала пустынной, и к ней вплотную подступил лес. И он начал догадываться, куда их везут. Неужели полигон? Высказать свою догадку вслух он не рискнул, побоялся ошибиться.
Рафик сильно затрясло, дорога стала совсем узкой, ветви деревьев царапали стекла, парни даже испугались в первый момент, а потом стали смеяться над своим страхом. Они ещё смеялись, когда рафик остановился, лязгнул запор и им скомандовали:
– Выходите.
Он первым, а за ним парни, сразу ставшие серьёзными, вышли из машины.
Рафик стоял на опушке леса. Рядом две большие легковые машины, тоже с тонированными стёклами, зелёный армейский автобус, два глухих армейских фургона, ещё какие-то машины. Между машинами бегали и суетились военные. И почти все, увидев их, как бы спотыкались на мгновение, но тут же продолжали бежать по каким-то своим делам. Он глубоко, так, что даже заболело в груди, вдохнул наполненный лесными запахами воздух. Рядом так же жадно и быстро, торопясь успеть, дышали парни.
– Приехали? Отлично!
Главный конструктор коротким кивком одновременно приветствовал их и отправил обратно в машину вытянувшегося для рапорта надзирателя, который, оказывается, ехал с ними.
– Идите за мной, – распорядился Конструктор…
…Седой улыбнулся воспоминанию. Их появление на полигоне оказалось шоком для многих. И в первую очередь для военной комиссии. Кто-то из этих погонников попытался пошутить, что, дескать, мишени доставлены, можно начинать. Но остальные шутку не поддержали, а парни… парни – молодцы. Если и испугались, то вида не показали. Им указали место, с которого они могли наблюдать испытания своего «изделия», и даже дали бинокли.
Наверху вздохнул и повернулся на другой бок Зима. Чего-то он сегодня не пошёл к своей, а от Гири его девчонка уже убежала, и Гиря спит, похрапывая совсем по-мужски. А хорошо тогда было. И что «изделие» вполне впечатлило комиссию, и что парни увидели всё нужное и наглядно поняли, чем же они занимаются, и как проверяют «изделия», и что на обсуждении держались уверенно, не робели, и что потом на банкет-фуршете, который накрыли прямо там, им тоже, правда, отдельно и без вина, накрыли маленький столик. Так что они и выпили сладкой газировки, и поели хороших бутербродов. А Конструктор подвёл к ним начальника приёмной комиссии, и тот выражал удовлетворение. И столик их был возле леса, и парни смогли отойти в лес будто по нужде, прикоснуться к деревьям, подышать лесным воздухом. Да всё это хорошо и здорово, но главное… главным было, что к ним подошёл сержант из команды стрелков и поблагодарил их за то, что защита от песка и пыли с умом сделана и кучность хорошая. Руки не подал, понятное дело, но как говорил и как слушали его парни… Вот это главное.
Седой снова улыбнулся и, потянувшись под одеялом, закрыл глаза. Ну что ж, завтра им уже должны дать что-то новенькое, свой узел они ещё декаду назад сдали. А нет, значит, «теория». У Чалого математика хорошо идёт, учится, как воду в жажду пьёт, взахлёб, скоро ему уже институтский учебник мал станет. И что же с Лутошкой делать? Надо что-то придумать, чтобы мальчишка смог учиться дальше, чтобы сделанное Рыжим не пропало.
Описав круг, мысли вернулись к Рыжему, и, уже засыпая, Седой снова увидел. Тесную провинциальную почту, запылённое стекло и у окна быстро пишущего Рыжего.
* * *
Аргат
Королевская Долина
«Орлиное Гнездо»
Зима – весна – лето
Жизнь у нового хозяина оказалась и проще, и сложнее предыдущих. Но сложностей гораздо больше.
Надзирателей не было. Вернее, не было тех, кому бы за это платили. Зато был Мажордом. Гаор искренне считал, что большей сволочи, чем Гархем, нет и не бывает. Оказалось, что ещё как бывает. И самое поганое, что сволочей было много, и далеко не каждому из них он мог дать укорот. Опять же Мажордом. И хозяева. Ещё его счастье, что он «личный раб Второго молодого хозяина», а значит, подчиняется только Фрегору в основной своей работе. Порядки в рабской казарме тоже оказались… как нигде. Во всяком случае, Гаор с таким ещё не сталкивался. Сытный и, скажем так, достаточно вкусный паёк, казарма прямо-таки роскошная, в армии такой не было, а тошно. Каждый сам за себя. Говори, ходи, дыши с оглядкой на Мажордома и его наушников.
Само по себе «Орлиное Гнездо» оказалось весьма интересным. Гаор даже думал, что не будь он рабом, ему бы в жизни сюда не попасть и такого не увидеть. Система внутренних ходов, лестниц и лифтов позволяла подойти к любой парадной и даже жилой комнате, не встретив никого из хозяев или их гостей. А не знающий безнадёжно бы заблудился в этом лабиринте. Только сверни не туда, и тебя с собаками будут отыскивать, а сам так и будешь до смерти блуждать по коридорам и переходам. На этажах коридоры были устланы дорожками, чтобы, как догадался Гаор, рабы своей беготней господ не беспокоили.
А рабов было много. Потому что, кроме четырёх хозяев, были ещё охранники, свободные механики, главный садовник и ещё какие-то типы, о которых Гаор даже не знал, догадываясь об их существовании, и которым тоже прислуживали рабы и рабыни.
Не сразу, по обмолвкам и неохотным кратким объяснениям, сопоставляя и анализируя, Гаор разобрался в системе рабской половины «Орлиного гнезда». Все рабы делились по работе на три категории или сорта с соответствующим отношением и распределением по спальням. Первый сорт – прислуживающие господам горничные и лакеи, личная обслуга и услада. Второй сорт – повара, уборщики, полотёры, прачки, гладильщицы, слесари, краснодеревщики, швеи и мало ли кто ещё в доме понадобится. И третий сорт – работающие во дворе, парке, теплицах, гаражах и ещё разных службах, а с ними и те, кто обслуживал, варил, стирал и гладил на рабов, убирал спальни, чинил им одежду и прочее. У Сторрама этим ведали матери, и Гаор помнил, каким уважением те пользовались. У Корранта Нянька и Большуха вели всё хозяйство, и главными были они, а не работавшие на хозяйской половине Милуша, Белёна и Куконя. А здесь… И ещё все рабы делились на «родовых» и «купленных». Родовые – рождённые в личном питомнике Ардинайлов и потому носившие ошейники без номеров. И все черноволосые, черноглазые – настоящие чистокровные ургоры. Личными были только они и жили в первых – мужской и женской – спальнях. Во вторых спальнях тоже родовые, тоже ургоры, но с примесью, работающие в доме, но поварами, уборщиками и прочей обслугой. А уже в третьих спальнях – «купленные» полукровки, светловолосые и светлоглазые, дворовая и рабская обслуга. Вот и Гаора, хоть и личного, но купленного, а значит, в номерном ошейнике, да ещё и рыжего, отправили в третью спальню. Чему он, всё больше узнавая о порядках в «Орлином Гнезде», радовался.
И вся эта махина крутилась и вертелась ради…
Нет, к «своему» хозяину, Фрегору Ардину, у Гаора как у шофёра и раба особых претензий не было. Да, на нём три машины. Лимузин, «коробочка» и разъезжая легковушка. Но в гараже есть механик, правда, свободный, но не придира и не особая сволочь, и двое довольно толковых подсобников. Весенник и Летняк машину, в общем, знают и помогут всегда с толком. Оба тоже из третьей спальни, но из дальнего конца, молодые, молчаливые, но Гаор быстро заметил, что особо говорливых сторонятся, подозревая в них наушников. Нет, с ними он поладил быстро.
Утром он тогда после завтрака пришёл в гараж в рабочем комбинезоне. Механик был уже на месте, а парни вошли в гараж вслед за ним и выжидающе смотрели не на механика, а на него.
– Шофёр господина Фрегора? – спросил механик, так же выжидающе оглядывая его.
– Да, господин механик, – ответил Гаор.
Механик кивнул и молча показал ему на три стоящие в ряд машины.
Не зная, какая машина понадобится, Гаор проверил все подряд. Машины были в хорошем состоянии, а к обеду у него уже с парнями сладилось, как будто они всю жизнь вместе работали. Механик издали поглядывал на него, но не вмешивался и замечаний не делал.
– С обеда на которой поедешь? – спросил его Летняк.
– Ни на какой, – мотнул он головой и объяснил. – Велено карты учить.
Парни переглянулись.
– А ты того, разбираешься? – спросил Весенник.
– Разбираюсь, – кивнул Гаор.
Парни снова переглянулись, но, где он этому научился, не спросили. А Гаор, приспосабливаясь к новому для него Уставу, сам уже ничего не говорил, а только отвечал на вопросы.
К обеду всё с машинами было сделано, и он, повесив комбинезон в шкаф и переобувшись, после обеда взял конверт с картами и пошёл в «ремонтную», где и занял один из гладильных столов, на котором разложил карты. И здесь на него косились с явным интересом, но ни о чём не спросили. За соседними столами девчонки и женщины гладили, шили, пороли, пришивали пуговицы, изредка тихо переговариваясь и опасливо поглядывая на дверь и на него. На мгновение Гаору даже обидно стало: за кого они его держат, что опасаются, но тут же сообразил, что как он их, так и они его не знают, и подумал, что ничего, обвыкнется со временем.
Обвыкалось. О выезде хозяин всегда говорил ему накануне, и он успевал подготовить машину и подготовиться сам. И даже разрешалось курить в машине. Правда, шило в хозяйской заднице сидело крепко. Никогда не знаешь, куда придётся ехать и сколько прождать. Несколько раз Гаор так оставался без обеда и ужина, возвращаясь в казарму, когда все уже спали. А здесь не у Сторрама, где матери тебя всегда накормят, и тем более не у Корранта, где, когда ни вернись, тебе хоть яичницу поджарят быстренько и молока, а то и сливок нальют, и хлеб всегда есть. Тут, понимаешь, порядок и цивилизованность, аггел бы их побрал. Еда в положенное время, а потом ни-ни. А хозяин, как покормил его бутербродами тогда в первый день, так больше себя этим не утруждал. И Гаор не сразу понял, что не от злобы, а от бездумья. Фрегор просто ни о ком, кроме себя, любимого, не думал, не мог и не хотел думать.
Карты так и лежали у него в шкафу: приказа вернуть их Мажордому не было, и Гаор каждый вечер снова и снова брался за них, разбираясь с поэтажными планами. Когда его всё-таки спросили, чего это он, ответил кратко.
– Велено учить карты.
И на этом вопросы прекратились.
Нет, в спальне, за столом, даже за работой, разговаривали. Но обиняком, отрывочными короткими фразами, и обязательно с оглядкой. Это злило и утомляло. Всегда, даже в училище, были «мы» и «они», и между своими – доверие. Конечно, «доверяй, но проверяй» давно сказано, но все же… а здесь… И всё эта сволочь Мажордом. Каким-то образом он выныривал как из-под земли, вернее, пола, сыпал замечаниями, оплеухами и угрозами. А больше всего Гаора злил запрет на язык. Нет, нарываться он не нарывался. Велено говорить только по-ихнему, аггел с тобой, тем более что уж ургорским он владел, можно сказать, с детства, ну, с господами ладно, это понятно, но между своими, в спальне… Ах ты, аггел, сволочь…
Будь Гаор в одной спальне с «личными», работавшими в хозяйских комнатах, он бы раньше узнал о других хозяевах, но его как отправили к дворовым подсобным, так и пошло. А те о хозяевах знали мало, да и о чём знали, говорили неохотно. Потому это и оказалось такой неожиданностью для него.
Нет, о семье Ардинайл, что они либо дураки, либо психи, он и раньше слышал. Но так говорили о многих семьях. А что там на самом деле? … По планам Гаор разобрался, кто где живёт. Что ему это надо твердо знать, он уяснил быстро. А вот степень их родства и отношения… Гаор искренне считал, что это его – «личного раба» – не касается, забыв тоже древнюю истину, что военачальники выясняют свои отношения, но гибнут при этом простые воины.
Зима, 6 декада
Где-то через декаду его жизни в «Орлином Гнезде» после отбоя, когда Гаор уже спал, вдруг щёлкнула коробка селектора. Что господа ночью через селектор могут потребовать кого-то из слуг, он уже знал, но так требовали личных, из первой спальни, а их спальня третья – дворовые, их ночью, как правило, не дёргали. Щелчок, молчание… ошиблись, что ли? Он уже опустил голову на подушку, когда селектор рявкнул голосом хозяина.
– Рыжий!
Одним прыжком сорвавшись с кровати и подбежав к селектору, Гаор нажал кнопку ответа.
– Да, хозяин!
