Гаор насторожился. В зал вошли пятеро молодых парней, все в майках-борцовках и «трениках», все… свободные. Значит, что, всё-таки его «боксёрской грушей»? Ну ладно, посмотрим.
Подчиняясь коротким приказам, а чаще просто жестам Рарга, парни один за другим выходили против Гаора, пробуя на нём разные приёмы. Сначала Гаор только уворачивался, уходя от ударов.
– Рарг, пассив меня не устраивает, – подал голос Фрегор. – Я же говорил!
– Я помню, – кивнул Рарг, по-прежнему не оборачиваясь. – Хорошо, всем стоп.
Парни выстроились в шеренгу. Гаор выпрямился и встал «вольно», заложив руки за спину и расставив ноги.
– Ну? – спросил, ни к кому персонально не обращаясь, Рарг.
– Умеет.
– Может.
– Общий уровень.
– Боевые знает.
– Нет азарта.
Выслушав доклады парней, Рарг кивнул и посмотрел на Гаора.
– Хватит играться, отбивайся всерьёз.
«А мне потом порка за то, что свободного ударил», – мысленно возразил Гаор. Вслух он, разумеется, ничего не сказал. Но Рарг то ли догадался о его сомнениях, то ли уже сталкивался с подобной проблемой, потому что ухмыльнулся, отчего его лицо сразу стало простецки добродушным.
– Не стесняйся, им за это хорошо платят.
Парни одобрительно захмыкали, отрывисто засмеялся у стены Фрегор.
Рарг отступил, освобождая центр зала.
– Пошёл! Парни, не увечьте сразу.
«Пошёл ты, – мысленно посоветовал Раргу Гаор, – как бы я твоих обалдуев не поувечил».
По одному, по двое, все вместе, снова и снова они атаковали рыжего лохматого раба, снова и снова отлетая от его ударов, шлёпаясь на пол. Один, что был полегче, аж до стены долетел, ударился головой о гимнастическую скамейку и остался лежать на полу. Рарг только на мгновение покосился в ту сторону, но боя не остановил. А Гаор, ещё не злясь по-настоящему, но разгорячаясь боем и возможностью на законном основании врезать свободному, чего за все годы не мог себе позволить, бил всё злее, не сдерживая силу. И также: всё злее и азартнее нападали на него парни. Краем сознания Гаор удивился, что ни один из них даже не посмотрел в сторону лежавшего, но… не его это дело. Бой – так бой.
Подавшись всем телом вперёд, покрасневший, разгорячённый зрелищем не меньше участников, Фрегор жадно часто дышал, облизывая сразу пересыхавшие губы. Глаза у него лихорадочно блестели, в уголках рта выступала слюна. Он не замечал этого, как и быстрых, но очень внимательных взглядов Рарга, пожалуй, единственно спокойного сейчас в этом зале.
– Стоп, – негромко скомандовал Рарг.
И, подчинившись этому тихому голосу, бойцы разошлись. Но теперь уже один против четверых. И четверо мокрые от пота, у одного кровоточит разбитая бровь, у другого кровь засохла в углу рта, третий поглаживает правый локоть. Сам Гаор чувствовал, как на скуле у него наливается синяк, но это пустяки. Главное в другом. Его пытались ухватить за горло, и помешал ошейник. Значит, что? Шею можно по-другому прикрывать? Но додумать он не успел.
– В разведку ходил?
– Да, господин Рарг.
– Языков брал?
– Да, господин Рарг.
Гаор старался не показывать сбившегося дыхания, и, кажется, у него это почти получилось. Рарг смотрел на него всё с большим интересом.
– Теперь не отбивайся, а вырубай, – приказал он и усмехнулся. – Только не насмерть.
– А мы? – спросил вдруг один из парней.
– Попробуйте, – ответил с откровенной насмешкой Рарг и отступил. – Пошёл!
Вырубать – так вырубать, не насмерть – так не насмерть. Когда над тобой нет осветительных ракет, не боишься ненароком задеть мину и под ногами твёрдый пол, а не скользкая от дождей и крови земля, то отчего же и нет. Правда, ты один против четверых, пятый так и не встаёт, придуривается, чтобы не работать, но бывало и похуже.
Ему удалось вырубить точными ударами в голову и по печени двоих, удачно стукнуть головой об пол третьего, и тот бесчувственно валялся у него под ногами, пока он боковым пинком не отбросил ставшее бессильно тяжёлым тело в сторону, вывихнуть руку четвёртому так, что тот сам с воем откатился к стене, и самому остаться стоять в разорванной футболке, с разбитыми в кровь губами, на подгибающихся от перенесённого напряжения ногах.
Рарг той же медленной развалкой, за которой уже чувствовалась готовность к атаке, подошёл к Гаору и остановился в шаге от него. «С тобой теперь, что ли? – устало подумал Гаор – Ты-то, сволочь свеженький, и тяжелее, хреново получается». Но Рарг, оглядев его, кивнул и, отойдя, скомандовал громко и резко.
– Встать!
И пока, постанывая, вытирая с лиц кровь из разбитых носов и губ, охая и ругаясь от боли сквозь зубы, пятёрка вставала и выстраивалась, Рарг продолжал смотреть на Гаора.
– Ну? – бросил он через плечо выстроившейся пятёрке. – Поняли? Это он ещё без оружия был.
– Мы тоже, – буркнул с вывихнутой рукой.
Локоть у него нелепо и страшно торчал под совершенно неестественным углом.
– Вставят тебе твою граблю, – сказал, по-прежнему глядя на Гаора, Рарг. – Поняли, дураки, что такое фронт? То-то.
– Ну? – подошёл к ним уже успокоившийся и очень довольный Фрегор. – Стоит он этих денег, а?!
– Всё чего-то да стоит, – усмехнулся Рарг. – Берусь, конечно. Когда только работать с ним?
Фрегор ненадолго задумался.
– Хорошо, в это же время, устроит?
Рарг усмехнулся.
– Устроит, конечно, но чтоб его на других работах в это время не занимали. И период отдыха перед тренировкой.
– Да-да, я сделаю это. Ты понял, Рыжий? Каждый день в пять сюда в спортивной форме.
– Да, хозяин, – немеющими от боли губами выговорил Гаор. – Каждый день в пять сюда в спортивной форме.
– Или как я сам тебе скажу, – кивнул Рарг.
– Да, господин Рарг.
Фрегор довольно кивнул.
– Завтра сразу после завтрака едем на «коробочке». Обед у тебя в два, значит, после обеда период в гараже, период отдыха и сюда. А после…
– После ему бы только до койки доползти, – рассмеялся Рарг и, отвернувшись от них, пошёл к своей понурой пятёрке, явно считая разговор законченным.
Фрегор посмотрел на Гаора.
– Ты молодец, Рыжий, я очень доволен тобой. Хвалю.
– Спасибо, хозяин, – бездумно ответил Гаор.
Ему действительно хотелось сейчас только лечь и отдышаться.
– Ладно, ступай, отдыхай до завтра, – отпустил его Фрегор.
– Да, хозяин, – ответил Гаор.
Уже повернувшись к двери, он вспомнил о куртке и вернулся за ней. Рарг продолжал что-то тихо говорить стоявшим перед ним парням, и никто из них даже не посмотрел в сторону Гаора, когда тот брал и надевал свою куртку и шёл к двери.
Надев куртку, Гаор не стал её застегивать: спереди футболка у него была залита своей и чужой кровью, как бы и куртку не испачкать. Отдыхай! Какой на хрен тут отдых? Замыть футболку, пока кровь не запеклась, зашить… ладно, это завтра, когда высохнет, ах ты аггел, и на кроссовки накапало, тоже замыть надо. Он провёл рукой под носом, проверяя, не идёт ли кровь. В училище ему легко разбивали нос, правда, драки или боя он из-за этого не прекращал. Нет, вроде запеклось уже. Да, «коробочку» на завтра. Парни в гараже, конечно, надёжные, но хоть посмотреть надо.
По внутренним переходам и лестницам он спустился в казарму. Встречные рабы смотрели на него со страхом, иногда с сочувствием, некоторые злорадно, но никто ни о чём его не спросил. Чему, в глубине души, Гаор был даже рад. Слишком многое ему пришлось бы объяснять, причём он уже начал догадываться, что многого в этой истории сам не понимает. Или понимает неправильно.
В казарме он сразу прошёл в свою спальню, быстро разделся, осмотрел штаны и куртку, нет, не запачкано, можно в шкаф. Переобулся, взял кроссовки, пропотевшие носки, заляпанную кровью футболку, достал из тумбочки мыло, сдёрнул со спинки кровати полотенце и пошёл в умывалку. Приводить себя и одежду в порядок. Все ещё на работе, так что в умывалке свободно, и Гаор в одной раковине замочил футболку, в другой – носки, а в третьей оттёр кроссовки и стал умываться.
– Это тебя вразумляли? – сказал у него за спиной женский голос. – А ну-ка покажись.
Женщина в мужской умывалке?! Гаор изумлённо выпрямился и обернулся. Высокая черноглазая женщина в белом с завязками на спине, как у санитарок в госпитале, но без пятнышка и даже накрахмаленном халате и в белой косынке, из-под которой выбивались чёрные волосы, с властностью, напомнившей Гаору Матуху, взяла его за голову и осмотрела лицо.
– Понятно, – кивнула она. – Иди за мной.
Мать-лекариха? Наверное, так. Спорить Гаор и не думал, но всё же оглянулся на свои вещи. Она заметила и поняла его взгляд. Усмехнулась и совсем по-господски щёлкнула пальцами. В умывалку влетел щуплый остроносый мальчишка с торчащими дыбом короткими чёрными волосами. «Ещё один чистокровный в ошейнике», – невольно усмехнулся Гаор.
– Сделаешь всё, – показала женщина мальчишке на вещи Гаора.
– Ага, ага, тётя, всё как есть сделаю, – заверещал мальчишка.
Она, уже не слушая, отмахнулась от него и, взяв Гаора полицейским хватом за руку выше локтя, хотя он и не собирался сопротивляться, вывела из умывалки и провела по коридору в маленький, но вполне прилично, как он определил с первого взгляда, оборудованный медпункт.
– Что ж ты, Дамхарец, совсем поселковый? Про амбулаторию не знаешь? – укоризненно сказала женщина, усаживая его на табурет и доставая фонендоскоп.
– Знаю, – усмехнулся Гаор. – Но, что здесь есть, не знал.
– А вот теперь знай.
Она быстро и очень умело осмотрела его, определяя, как понял Гаор, возможные травмы, и удовлетворенно кивнула.
– Легко отделался, Дамхарец. Ты шофёр вроде?
– Да, – ответил Гаор. – А почему ты меня дамхарцем зовешь? Я Рыжий.
– Вас, шофёров, много, а из Дамхара ты один, – усмехнулась женщина. – А Рыжим тебя кто назвал? Хозяин? Ну, если не обижаешься, зовись Рыжим, – пожала она плечами.
Осмотрев его, она достала из маленького холодильника пакет с мелко колотым льдом и протянула ему.
– Приложи и посиди так.
– Спасибо, – ответил Гаор, прижимая пакет к подбитой скуле.
Женщина села напротив него, и он решил начать разговор.
– А почему я должен обижаться? Ну, что меня Рыжим зовут?
– А как же, – она удивлённо посмотрела на него, – тебе ж этим все время тыкают, что ты або. А тебе ничего?
– А это что, плохо? Быть аборигеном? – невинным тоном спросил Гаор. И так как она не ответила, спросил: – А тебя как зовут?
– Для тебя я Медицина, – насмешливо ответила она. – Знаешь, что это?
– Знаю, – усмехнулся Гаор.
Мягко почти беззвучно приоткрылась дверь.
– Первушка, можно к тебе? – спросил женский голос.
– Заходи, Цветик, – ответила Первушка.
Гаор сидел спиной к двери и потому увидел вошедшую только, когда она села рядом с Первушкой. И сразу узнал её. Это она лежала тогда голой на ковре в гостиной Фрегора и ждала, чем закончится спор братьев. Сейчас она была в синем с глубоким вырезом на груди платье, белом кружевном фартучке и такой же наколке на чёрных уложенных фигурным узлом волосах. Когда она села, короткая юбка платья задралась, практически полностью открывая ноги и демонстрируя отсутствие трусиков.
– Ты чего прямо в рабочем? – спросила Первушка.
– Отдыхает он, сейчас опять пойду, – спокойно ответила Цветик, разглядывая Гаора. Насмешливо улыбнулась. – Ну как, вразумили тебя? Кто бил?
– Им тоже досталось, – ответно усмехнулся Гаор.
– Дурак ты, Дамхарец, – поучающим тоном сказала Цветик, – тебя, купленного, личным шофёром сделали, а ты…
– Он Рыжим хочет зваться, – подхватила Первушка. – Хуже дурака. Чем тебе Дамхар плох?
– Ничем, – пожал плечами Гаор и честно добавил: – Мне там плохо не было. Но родился я в Аргате. Хотите по рождению звать, тогда уж аргатцем надо.
Они переглянулись.
– Не слышала я, чтоб в Аргате питомники были, – покачала головой Первушка.
Цветик засмеялась.
– Так что не ври, нас не обманешь.
– А кто вам сказал, что я рабом родился, – горько улыбнулся Гаор.
Они снова переглянулись.
– А ну, – потребовала Первушка, – покажи клеймо.
– Смотри, – Гаор, по-прежнему прижимая к лицу лёд, другой рукой раздвинул волосы надо лбом.
– Надо же, – удивились они в один голос. – Никогда не видели.
– И что это значит? – спросила Первушка.
– Я бастард, меня отец продал. Наследник в карты играл, проиграл много, вот меня и в рабы, чтоб моей ценой долг покрыть.
– И давно продали? – спросила Цветик.
– Пятый год уже.
– А до этого…?
– А до этого я свободным был, – и, не дожидаясь их вопросов, настолько они растерялись, Гаор стал рассказывать. – Окончил общевойсковое училище, воевал, работал. Что ещё?
Цветик покачала головой.
– Надо же. А чего ты тогда такой… рыжий?
– У меня мать полукровка, я в неё пошёл, – спокойно ответил Гаор.
Разумеется, ни о криушанах, ни о курешанах здесь и упоминать не стоит, они, похоже, знают о… всём этом куда меньше любого поселкового мальца. Да и… уж если говорить на нашенском нельзя, то это и вовсе запретно.
– Ну, если так, – задумчиво сказала Цветик, – раз ты по ней решил зваться, тогда понятно. А что, Первушка, нам ведь легче, мы с рождения, а когда вот так живёшь, живёшь, а тебя раз и под клеймо.
– Мне в пять поставили, – Первушка встала, забрала у него лед и стала смазывать ему скулу какой-то мазью. – До пяти ждали, думали бастардом записать, даже наверху в его крыле держали, а потом проклеймили и сюда. Ну вот, смотри, Рыжий, как получилось.
Она взяла со стола и протянула Гаору маленькое зеркальце. Гаор осмотрел лицо и даже присвистнул от удивления. Только лёгкая припухлость на пострадавшей скуле, а так… никаких следов.
– Здорово, – сказал он искренне и улыбнулся. – Спасибо.
– Носи на здоровье, – рассмеялась Первушка. – Цветик, не опоздаешь?
Цветик рассмеялась и встала.
– И правда, пора. Эх, был бы ты чёрным, родила бы от тебя. А так…
– Ну, так что? – Первушка убирала в холодильник пакет и в шкаф тюбик с мазью. – Поговорить с Самим? Или ты сама?
Цветик насмешливо сверху вниз посмотрела на Гаора.
– Ну как, Рыжий? Если в отдельной постели на всю ночь, тогда иди к Мажордому, кланяйся да проси.
– Ему Сам не разрешит, даст какую-нибудь из купленных, – возразила Первушка, – да и тебе ещё рожать надо.
– Щупик есть, и ладно, – отмахнулась Цветик. – Ну, Рыжий?
Гаор легко встал, твёрдо и насмешливо посмотрел ей в глаза.
– Если хочешь, мы и сами договоримся, мне тут ни советов, ни разрешений не нужно.
– Ух ты, смелый какой, – рассмеялась Цветик. – А не боишься, что твой хозяин узнает? Он ведь тоже… мной лакомится.
– Была бы ты согласна, – ответно усмехнулся Гаор, – а не хочешь, так и не надо.
Глядя ему в глаза, Цветик приоткрыла рот и медленно облизала губы, качнула бёдрами. Гаор шагнул к ней, и она, рассмеявшись, выскочила из кабинета, плотно прихлопнув за собой дверь. Рассмеялась и Первушка.
– Всё, иди, Рыжий. И Огонь благодари, что этим обошлось.
– А что могло быть? – с интересом спросил Гаор.
Первушка оглядела его и вздохнула.
– Ты купленный, не положено тебе личным быть. Так что тебе многое ещё покажут. Хотя… и родовым бывает… показывают, – тон её стал жёстким. – Всё, иди.
Гаор почувствовал, что настаивать не только бесполезно, но и небезопасно, ещё раз поблагодарил и ушёл.
В спальне его ждал, сидя на его кровати, тот самый мальчишка.
– Залечили тебя? – встретил он Гаора. – Смотри, всё на месте. Пайка с тебя.
– Я тебя на помощь не звал, – усмехнулся Гаор. – Кто звал, пусть тот и расплачивается.
– Ты что? – удивился мальчишка. – Я же родовой, а ты купленный, ты – або. Я выше тебя. Я вот скажу Самому, что ты без рубашки ходишь и к родовым без уважения, он с тобой, знаешь, что сделает?
– Вон оно что, – хмыкнул Гаор.
Он взял мальчишку сзади за шею и поднял на воздух. Тот от растерянности даже не дёргался, обвиснув тряпочной куклой.
– Ну и как тебя? – почти добродушно спросил Гаор. – Бросить, уронить или поставить?
Мальчишка вдруг побелел и закатил глаза, и Гаор аккуратно поставил его на пол и немного подержал, давая отдышаться прийти в себя.
– Ну как? – ласково спросил Гаор, когда глаза мальчишки пришли в норму и шкодливо забегали по сторонам. – Пойдёшь к Мажордому? Показать дорогу?
Мальчишка молча замотал головой и, как только Гаор разжал пальцы, выбежал из спальни.
А Гаор стал проверять свои вещи в шкафу и тумбочке. Как он и предполагал, мальчишка рылся, но ничего не испортил. А могло быть и такое, в училище один этим баловался, трижды тёмную ему делали, пока отучили. Убедившись, что вещи, а главное, карты в конверте, не пострадали – за карты могло быть плохо по-настоящему, – Гаор надел тёмную рубашку и пошёл в умывалку проверить носки и футболку. Носкам ещё сохнуть, а футболка… он перевесил её так, чтобы сохла побыстрее, тогда после ужина и зашьёт. А до ужина сколько? Успеет он в гараж?
Не успел. В коридоре уже шумели возвращавшиеся со двора.
И опять, судя по взглядам, о том, что он пришёл в казарму весь в крови, знали многие, если не все, но никто ни о чём его не спросил.
Здесь, как уже убедился Гаор, обо всём приходилось догадываться самому.
…
9 декада
Жизнь по новому распорядку: подъём со всеми, завтрак, работа в гараже или выезд, обед, один период в гараже, один период отдыха, три периода тренировки, после которой он действительно, как пообещал Рарг, еле доползал до спальни и отлёживался до ужина, ужин, личное время и отбой – сильно напоминала армейскую до фронта и даже училищную, а потому не тяготила и была даже приятна именно своей привычностью.
Кровь ему больше на тренировках не пускали, вернее, Гаор берёгся, но футболку или майку после тренировки можно было выжимать, и ноги подкашивались. Но он заставлял себя переодеться, сходить в душ, там же выстирать майку, трусы – попросил у Кастелянши и получил без звука две пары, и не обычных бельевых, а спортивных – и носки. И уже тогда, вернувшись в спальню, раздевался и ложился отдохнуть до ужина. Как он догадывался, слыша сквозь дремоту лёгкие шумы и стуки, наушники и стукачи заглядывали в спальню и, разумеется, доносили Мажордому. Но тому придраться было не к чему: распорядок ему определил его хозяин, лежит он не в одежде, а голым, так что… пусть Мажордом его в задницу поцелует со своей цивилизованностью.
А заодно из обмолвок, кратких разговоров и замечаний, как мозаика из мелких камушков, вырисовывалась картина рабской жизни «Орлиного гнезда». Рабы делились на «родовых», то есть рождённых в «Орлином Гнезде» и питомнике Ардинайлов, и «купленных» или поселковых. Личными рабами, служившими непосредственно хозяевам, были только родовые, купленные – на подсобных и дворовых работах, а самые светловолосые и светлоглазые на рабской обслуге. «Первый, второй и третий сорт», – невесело посмеялся про себя Гаор. Родовые смотрелись чистокровными, а потом, сопоставив и подумав, он понял, что они, и в самом деле, чистокровные. Ардинайлы сами плодили себе рабов. Мало того, что рожденный рабыней – раб от рождения, это-то везде так, но Ардинайлы вовсю надевали ошейники детям от законных жен, особенно девочкам. «Чтоб не тратиться на приданое, что ли?» – мрачно острил про себя Гаор. И вовсю спали с собственными дочерями и сестрами, плодя новых рабов.
И чем больше Гаор узнавал об Ардинайлах, разбираясь, кто кому кем приходится, тем с большей уверенностью в своей правоте ночью, когда спальня засыпала, пополнял отведённый Ардинайлам лист. Славный старинный род, истинные, чистокровные ургоры. Нет, он вправе это обнародовать. Когда-нибудь. Но он скажет о древней и незыблемой привилегии лучших ургорских родов. О «праве личного клейма». О том, как по вызову приезжают из Рабского Ведомства и без звука, не задавая вопросов и не требуя документов, ставят клейма и заклёпывают ошейники без номеров тем, на кого укажут. И никаких карточек, и регистраций. И никому никогда не узнать о судьбе заклеймённого. И так по всей Королевской Долине. И надо так писать, чтобы не выдать источник информации. Он даже стал бояться, что по сравнению с «Орлиным Гнездом» жизнь в посёлке будет казаться не такой уж плохой. И потому сделал последний вариант «От рождения до смерти» даже более злым, чем задумывался вначале.
Главная шестёрка и наушник Мажордома носил вполне приятное имя – Милок и оказался сыном Мажордома и Первушки, ну, это ладно, но Первушка – дочь Орната, «Второго Старого», а её мать – дочь Орвантера, «Первого Старого», главы рода, а значит, Мажордому она приходится дважды племянницей. Это же… Ну, хозяева на Заветы Огня и на законы о кровосмешении плюют, но ты-то себя не роняй. Будь человеком, а не… – Гаор даже слов не мог подобрать. А когда узнал, что тот же Милок – «любимая подстилка» не кого-нибудь, а Орната, своего кровного деда! – в богатом ругательном лексиконе Гаора не нашлось слов.
Первушка и Цветик оказались сёстрами по матери, но Цветик была дочерью Фордангайра, и ему же по матери племянницей, и от Фордангайра же родила Щупика, того самого мальчишку.
И это только те немногие, с которыми лично он сталкивался, а остальные обитатели первой женской и первой мужской спален? Да там кого ни возьми и копни, то такое полезет… что любому Ардинайлу вполне можно лепить на лоб… что? Какое клеймо ставить за кровосмешение, за насилие над собственными детьми? А они все любили насиловать. Даже когда под них покорно ложились. И ответ был один: волна в квадрате.
Гаор старался об этом не думать. Слишком противно. Но самое противное даже не это, а то, как «родовые» задавались и задирались перед купленными. Именно это делало их для Гаора одинаково ненавистными и даже похожими. Он даже не различал их. И хотя, как личный шофер Фрегора мог бы вполне если не сблизиться, то хотя бы познакомиться с его лакеями, горничными и «подстилками», но демонстративное презрение к лохматому «або» сделало их для него столь же неразличимыми как надзирателей у Сторрама или полицейских на блокпостах в Дамхаре.
Но и с остальными он оставался на дистанции. Ближайшие соседи по столу и спальне, Старший в его спальне, Летняк и Весенник в гараже – вот и все, пожалуй. Да ещё обе Кастелянши и Старшая по столовой. А с остальными… молчаливые кивки, скупые необязательные фразы. Каждый сам за себя. Ни на фронте, ни у Сторрама, ни даже в отстойнике такого не было. И Гаор уже радовался тому, что Лутошка не попал в это… эту клоаку, не сразу нашёл он подходящее слово, малец бы здесь не выдержал. Он и сам держался на пределе и чувствовал, что надолго его не хватит.
Суть и цель тренировок у Рарга Гаор понял не сразу. Только когда дело дошло до спаррингов. Его готовили на персонального телохранителя. Быть за плечом хозяина и вырубать каждого при малейшей угрозе. И на выездах теперь хозяин всё чаще не оставлял его в машине, а приказывал следовать за ним. И Гаор с изумлением и ужасом понял, где и кем служит его хозяин. «Тихая контора», «Дом-на-Холме», а официально Ведомство Политического Управления. Вот это он вляпался, так вляпался.
Правда, пока ничего особого страшного не было. Больше интересного.
«Дом-на-Холме» действительно стоял на холме. С фасада. С тыла открывались въезды и входы в засыпанные землёй с мастерски уложенным дёрном нижние этажи. «Та же история, что с Ведомством Юстиции и Рабским Ведомством», – думал Гаор. Снаружи небольшое, во всяком случае, обозримое, здание, а внутри – сложнейший обширный лабиринт с множеством подземных уровней. Никакой внешний штурм невозможен: дальше двух-трёх парадных холлов никакой штурм-группе не пробиться. Даже ковровая бомбёжка, артобстрел прямой наводкой в лучшем случае разрушат этот верх, а основные помещения глубокого залегания не достать. Снаружи ни хрена их не взять, только изнутри!
День за днём он с утра подавал машину к подъезду и вёз хозяина, уже зная: лимузин – сначала Дом-на-Холме, там долей пятнадцать, максимум полпериода он будет сидеть в машине в подземном гараже, потом поездка по дорогим кабакам, «коробочка» – не заезжая в Дом-на-Холме, по различным адресам в Аргате, а чаще на встречи на приаргатских шоссе, разъезжая легковушка – любой вариант.
Какие-то канцелярии без вывесок, куда он шёл за спиной хозяина.
– Оружия у тебя нет, – сказал ему Фрегор. – Но ты делай вид.
И Гаор против всех строевых правил, идя за хозяином, держал руки в карманах шофёрской куртки, да ещё сжав кулаки, чтобы ткань оттопыривалась, заставляя предположить наличие оружия. Верили ли этому собеседники хозяина, Гаор не знал и особо не задумывался. Иногда те бледнели, вытягивались в стойку, иногда вели себя шумно и развязно, но боялись все.
Часто усаживаясь в машину после такой беседы, хозяин ругался.
– Сволочи! Идиоты! Тупицы! Нет, ты только подумай! – взывал он к безмолвно сидящему за рулем Гаору. – Пока не дашь пинка, ни хрена делать не будут. Да я бы их…
Далее следовало такое красочное и подробное описание, что Гаор думал: «А не сменить ли тебе, хозяин, профессию?» Писал бы «ужастики» и загребал бы монеты с купюрами лопатой. А иногда приходила в голову мысль, что в Доме-на-Холме, когда он сам сидит в машине, хозяин где-то там внутри осуществляет свои намерения и фантазии, и тогда по спине полз противный холодок. Уж очень детальными и точными были эти рассказы.
С началом тренировок хозяин ни разу не задержал его, выезжая после обеда уже на другой машине. А бывало, когда приближалось время возвращения, пересаживался на пригнанную в условленное место другую машину, а Гаора отправлял домой вместе с механиком.
Механик всегда молчал всю дорогу будто немой, опасаясь, как догадывался Гаор, его наушничества. Обидно, конечно, но понятно: в «Орлином Гнезде» наушников больше, чем… людей. Не объяснять же, что хозяин никогда его ни о чём не спрашивает, а только сам высказывается, что Мажордом после той стычки тоже пасть не разевает и ничего от него не требует, а к другим господам он и близко не подходит. Даже видел ещё не всех. А кого видел, так мельком и издали.
Но этот пробел предстояло очень скоро восполнить. Правда, Гаор об этом ещё не знал и даже не догадывался.
…
Зима
10 декада
В конце зимы было ветрено и снежно. Дворовые рабы чуть ли не круглосуточно чистили двор и дорожки в парке. Несколько раз Мажордом выгонял на эти работы не только всех «купленных», но и не занятых в данный момент в комнатах «родовых». Что ж, общие работы есть общие работы, и Гаор выходил на них без звука. Даже после тренировки или отбоя. Не потому что боялся наказания за выражение недовольства, не говоря уже о неповиновении, а потому что видел в этом не злобу Мажордома, а реальную необходимость.
Потому и в тот день так же пошёл на зов Мажордома, не задумываясь и не ожидая подвоха.
Был неожиданно тихий и солнечный день. Небольшой мороз, безветрие, искрится белый снег, небо чистое и уже набирающее весеннюю голубизну.
Они вернулись рано. Хозяин вспомнил, что сегодня какой-то семейный праздник, и велел ехать домой. По дороге только завернули в «Алмазную Пещеру» – фешенебельный ювелирный магазин, но и там хозяин не задержался. Вошёл и вышел с маленьким свёртком-коробкой в фирменной упаковке.
– Пусть давится, – сказал Фрегор, усаживаясь в лимузин. – Гони домой, Рыжий!
Гони так гони. Домой так домой. Его дело рабское. А по хорошей дороге да на мощной машине, да с хозяином, которого ни один патруль тормознуть не посмеет… Да отчего ж душу не отвести?! И до «Орлиного гнезда» они действительно долетели одним духом. Были на лимузине, поэтому Гаор зарулил было к парадному крыльцу, но хозяин вдруг потребовал.
– На двор!
На двор так на двор. Гаор вывернул руль, почти поставив лимузин на два колеса, и опять… шило в заднице у хозяина было сегодня с подогревом.
– К западному крылу!
«А раньше ты сказать не мог, обалдуй бритый?!» Гаор едва не выругался в голос. Занятый разворотом большой машины на узком пятачке – он не хотел разворотить снежный высокий бордюр и тем добавить работы дворовым рабам – Гаор не то что не слышал, а не обратил внимания на далёкие крики и собачий лай. Тем более что на плане значилась псарня, лай он слышал и раньше, а что за псарня без лая? Словом, он благополучно подвёз хозяина к западному крыльцу, на котором тут же вырос, приветствуя хозяина полупоклоном, Мажордом.
– Ага, – выскочил из машины Фрегор. – Уже празднуют?
– С приездом, хозяин, – склонил голову Мажордом. – Сегодня отличная погода.
– Понятно, – рассмеялся Фрегор. – Если что, я у себя. Рыжий, на сегодня свободен.
Мажордом улыбнулся и ещё раз поклонился.
– Да, хозяин, – уже даже не в спину, а в закрывающуюся за Фрегором дверь гаркнул Гаор.
Улыбка исчезла с лица Мажордома, теперь он был явно озабочен.
– О аггел, – пробормотал он, – ведь не успеем. Рыжий, за мной!
Уже зная, что он может бросить машину где угодно и её без него заберут в гараж, Гаор пошёл за Мажордомом. Общие работы? Но он в выездном.
Прижав локти к бокам, Мажордом перешёл на рысцу, так что Гаору пришлось прибавить шагу. Дело, видно, и впрямь срочное, если Мажордом не отправил его переодеться. А куда это они идут? К стадиону? Похоже, что так. Какие-то… странные крики. Что-то стряслось?
Стадион ограждал высокий, в два полных роста, глухой дощатый забор, и происходящего на поле Гаор не видел. Он только услышал тонкий, захлебнувшийся крик и нахмурился: так кричат от резкой смертной боли. И чего так собаки заливаются?
– Рыжий, держи.
Мажордом протянул ему большое ведро с опилками.
