– Иди, там лужи, засыпь их.
Гаор, недоумевая, взял ведро, и Мажордом распахнул перед ним маленькую почти сливающуюся со стеной дверцу. Ничего не понимая, Гаор, пригнувшись, шагнул вперёд, и дверца за ним захлопнулась, лязгнув засовом.
Поле стадиона искрилось и сверкало утоптанным снегом, и на снегу красные лужи. Кровь? Гаор медленно повёл глазами, охватывая, прочитывая взглядом утоптанный снег, красные брызги и лужи на снегу и лежавшее навзничь, раскинув руки, окровавленное тело. Все ещё не понимая, не желая понимать и зачем-то не бросая ведра, Гаор пошёл к нему.
Окровавленный раб – Гаор издали увидел блестящую под солнцем заклёпку на ошейнике – голый и по виду совсем мальчишка еще, как ему показалось, дышал. Гаор поставил ведро и наклонился над мальцом, хотя увидел и разорванный пах, и страшные рваные раны на боку и животе, и разорванное над ошейником горло. Собаки? Затравили собаками?! Он медленно выпрямился, оглядываясь.
И увидел маленькую, отгороженную барьером с высокой сеткой зрительскую ложу-трибуну. И зрителей. Старика в кресле на колёсах, рядом с ним тоже старик, но помоложе, на стуле, с другой стороны… Фордангайр, и рядом с ним тоже в инвалидном кресле мальчик с одутловатым неподвижным лицом. За ними вроде несколько женщин. Хозяева. Все в дорогих шубах, женщины в тюрбанах, мужчины в шапках. И все они, кроме мальчика, рассматривали его с живым и каким-то хищным интересом.
Был ли кто ещё в ложе, Гаор не успел рассмотреть. Потому что раздался громкий уверенный голос Мажордома.
– Пускай!
И вслед за этим крик.
– Взя-ять!
Гаор успел обернуться на крик и увидеть бегущих к нему, сначала он подумал, волков. Но это были собаки. «Как тогда, на гауптвахте…» – мелькнула и оборвалась мысль.
И всё. Больше он уже не мог ни думать, ни слышать криков людей и лая собак, ни видеть творящегося вокруг. Потому что он дрался. Первого бросившегося на него пса он ударил по голове ведром с опилками, а дальше… сорвал куртку и махнул ею в сторону, а когда прыгнувший на куртку пес оказался к нему боком, ударил его ногой в живот, и зверь с визгом покатился по снегу. Ещё одного пса удачно ударил по спине, перебив тому позвоночник. Еще… еще… горячо плечу, и немеет рука… нет, он не дастся…
Проходя по коридору третьего этажа, Фрегор поглядел в окно. Ну да, как он и думал, все на стадионе, развлекают ублюдка травлей, ладно, пусть напоследок, недолго осталось, когда он сделает задуманное… но, но кого это травят? Что за раб? Почему-то в белой рубашке и брюках. Не раздели? Упущение Мажордома, одежду надо беречь. Но что за раб? В солнечном луче блеснули волосы. Рыжий? Травят Рыжего?! Они травят его раба?!
Фрегор с силой ударил кулаком по стеклу. Но оно выдержало его удар, и Фрегор, отчаянно ругаясь и зовя кого-то, сам не зная кого, побежал вниз.
Если Рыжего убьют… они не смеют, это его раб! Он купил его на своё, им заработанное, это не родовое, а нажитое, это его собственность! Они не смеют. Ублюдки, жалкие огрызки, он перестреляет их, маразматики, Рыжий его раб! Это… это нарочно, они знают, что Рыжий его раб, его телохранитель, они хотят его убить и для этого убивают Рыжего. Нет, он не позволит, он сам их убьёт, всех, он Ардинайл, а не они…
Гаор отбивался, отбрасывал от себя собак, но то ли они вставали и снова кидались на него, то ли пускали новых… ещё одной он сломал шею. Рубашка и брюки висели на нем клочьями, по груди текли горячие струйки. … «Ты в драке, главное, не думай, зверем дерись, против зверя человеку не устоять…» Кто и когда говорил это ему? Неважно, сейчас надо быть зверем. Ударом под нижнюю челюсть он отбросил от себя ещё одну собаку. Еще… пустили новых? А та-ак… И, как когда-то, слыша со стороны чей-то протяжный вой и не узнавая в нём своего голоса, он, быстро нагнувшись, ухватил за задние лапы и поднял над головой очередную собаку и ею, как дубинкой, ударил подбегавшую к нему свору. Воя и рыча, размахивая отчаянно визжащей собакой, он шёл на отступавших перед ним собак и бил их, бил, промахивался и попадал, и уже они, визжа, поджав хвосты и прижав уши, пытались спастись бегством, а бежать им было некуда, потому что калитка закрыта.
Стоя за специальной загородкой рядом с ложей, Рарг внимательно, не отводя глаз и никак не выражая своего отношения к происходящему, наблюдал сражение, ставшее побоищем. За его спиной так же молча стояли и смотрели его парни, все четверо, потому что пятому стало плохо, и он отошёл. Они слышали, как его рвало, но не оборачивались.
Гаор выпрямился и с усилием разжал пальцы. Мёртвая собака – он разбил ей голову о загородку – упала к его ногам. Огляделся. Стояла какая-то странная звенящая тишина, снег был залит кровью, валялись мёртвые собаки и мёртвый голый мальчишка-раб. «Меня что, контузило? – тупо удивился Гаор. – Почему тихо?» Что это было? Он шагнул к трупу и в этот момент услышал. И повернулся на звук к ложе. Мальчишка в инвалидном кресле неуклюже размахивал руками с растопыренными пальцами и тоненько кричал.
– Ессё! Хасю ессё!
Сидевшая рядом с ним женщина поправляла ему руки, помогая попасть ладошкой о ладошку, и радостно кому-то говорила:
– Ему понравилось. Вы видите, ему понравилось.
На неё никто не обращал внимания. Старики о чем-то разговаривали меду собой, и тот, что помоложе, при этом разглядывал Гаора, плотоядно облизываясь. Фордагнайру было откровенно скучно. Какие-то ещё женщины, мужчины…
– Выродки, – как со стороны услышал Гаор чей-то голос, даже не поняв, что это его собственный.
Преодолевая боль – он уже понял, что ранен, но не понял, куда – Гаор наклонился, поднял растерзанное тело мальчика и пошёл к выходу. Он уже всё сообразил и вспомнил, и уходил, зная, что если задержится на этом поле хоть на мгновение, то пойдёт в ложу и будет убивать этих… зрителей, как до этого убивал собак. Он уже видел калитку, когда на поле выбежал плачущий мужчина в камуфляже, с ходу, оттолкнув Гаора, упал на колени перед одной из собак и стал её теребить, целовать в окровавленную морду.
– Король, Король, – звал он собаку. – Очнись, Король.
Перед Гаором раскрылась низенькая дверь, и он шагнул в неё, пригибаясь и разворачиваясь боком, чтобы не задеть о косяк телом мёртвого мальчика, и сразу оказавшись среди кричащих мечущихся людей.
– Сволочь, мразь, ублюдок! – бушевал Фрегор, осыпая пощёчинами стоявшего перед ним навытяжку Мажордома. – Запорю! Ты, сын рабыни! Не смей! Запорю! Здесь, сейчас, раздевайся, ты…
Мажордом прыгающими, распухающими на глазах губами пытался что-то сказать, но Фрегор, визжа, брызгая слюной и руганью, ничего не слушал, требуя сейчас, здесь, немедленно…
– Рыжий мой раб, мой! – орал Фрегор, дёргаясь от невозможности выкрикнуть сразу всё вместе, слова у него путались, наползая один на другое. – Пороть… мой раб, не смей!
Кто-то – Гаор не понял даже кто – властно забрал у него тело мальчика. И краем глаза Гаор поймал, что у трупа чёрные короткие волосы и острый носик.
– Ты, – тыкал пальцем Фрегор в попадавшихся ему на глаза рабов, – ты, ты, порите его, где плети? Плети сюда! Рыжий, ты! Твой удар первый!
«Мне пороть Мажордома? – равнодушно подумал Гаор, и тут же пришло ясное решение – не буду, не хочу, я не палач».
Но сказать он ничего не успел. Сильная рука плотно, но не жёстко взяла его за руку повыше локтя, и голос Рарга сказал:
– Я им займусь.
– А?
Фрегор удивлённо, как внезапно проснувшись, посмотрел на окровавленного Гаора и крепко держащего его за руку Рарга, такого спокойного и даже невозмутимого. За Раргом, как всегда, пятеро его парней, тоже со спокойными, хотя и мрачными лицами.
– А, да, – кивнул Фрегор, – конечно, Рарг.
И отвернулся, мгновенно забыв о них, занятый готовящейся большой поркой. Мажордом уже снял пиджак и расстёгивал брюки, и Фрегору стало не до своего шофера.
Кто и куда его ведёт, Гаор понял не сразу. А поняв, дёрнулся, высвобождая руку, и услышал спокойное:
– Не дергайся.
Гаор попытался что-то сказать – он вдруг вспомнил, что его куртка осталась там, на поле – и получил новый приказ.
– Молчи.
Через один из боковых подъездов они вошли в дом, и, зная, что входы на вторую половину есть под каждой лестницей, Гаор попробовал свернуть туда, но его удержали. И он подчинился. Онемевшие поначалу раны от собачьих зубов и когтей болели всё чувствительнее, весь ужас произошедшего медленно, но уверенно доходил до сознания. Мажордом здорово подставил его. Как специально… или специально? Отомстил. За что? Не было у него с ним ничего такого после того укорота. Вот сволочь злопамятная, это получается, почти сезон сволочуга ждал, чтобы его вот так… а мальчишка, разорванный собаками… похож на Щупика. И Милка… родовой. Как сказала тогда Первушка? «Бывает, и родовым показывают. Тебе ещё покажут». Так она вот об этом говорила? Что затравят? Ну…
Додумать Гаор не успел. Небрежно стукнув костяшками пальцев по косяку, Рарг толкнул дверь, и они вошли в медицинский кабинет. Вставший им навстречу из-за стола гладко выбритый мужчина в белом халате с эмблемой Ведомства Крови на нагрудном кармане и такой же кокардой на белой круглой шапочке негромко присвистнул.
– Во-во, – кивнул Рарг. – Займись им, док.
Помедлив с мгновение, врач кивнул и сказал Гаору:
– Иди сюда.
Рарг разжал пальцы, и Гаор шагнул вперёд, встав на указанное место.
– Раздевайся, – последовал новый приказ.
Снимать пришлось только ботинки и носки. Остальное превратилось в лохмотья, и Гаор буквально содрал с себя и бросил на пол окровавленные остатки рубашки, брюк и белья.
– Побыстрее, но побольнее, или с анестезией, но подольше? – спросил врач.
– Побыстрее, док, – ответил Рарг, – разлёживаться ему не дадут.
Болело всё сильнее, тошнило, и Гаор последним усилием удерживался от обморока, не давая себе упасть.
Потом его осматривали, промывая, прижигая и зашивая раны и царапины. От боли всё плавало в тумане, остатки сил уходили на то, чтобы молчать, не застонать, не заорать от боли, и издалека, как через стену, доносились голоса Рарга и врача и, как со стороны, его ответы.
– Повернись…
– Рыжий, ты где на фронте был?
– Вергер… Алзон…
– Стой спокойно, не дёргайся…
– Вапса…
– Руку выше…
– Малое Поле… Чёрное Ущелье…
– Теперь сядь…
– В каком звании демобилизован?
– Старший сержант…
– Голову поверни…
– Чего так мало?
– Я бастард…
– Прижми и держи так…
– Награды есть?
– Да…
– Перечисли…
Гаор стал перечислять свои медали, значки и нашивки. Временами сознание уплывало, и тогда в нос бил резкий характерный запах, от которого выступали на глазах слёзы и ненадолго рассеивался затягивавший окружающее туман.
Стоя в дверях – парней он отослал сразу, как только вошли в дом – Рарг смотрел, как меняется лицо сидящего на табуретке, как то затуманиваются, то обретают ясность тёмно-карие глаза, и это уже лицо человека, а не морда разъярённого зверя. И не потому, что врач стёр с него кровь тампоном с перекисью, а потому, что разгладилась верхняя губа, прикрыв оскаленные в гримасе звериной ярости зубы, и погас жёлтый бешеный огонь в глазах. Надо же… один против двух свор подряд, и ведь всех уложил. А дрался не знанием, яростью, как правильно от собак отбиваться, не знает, а отбился, и порван совсем мало, все раны поверхностные, а собаки… Ну да, на сопротивление их не ставили, только на побег, травильные собаки, не розыскные, на кровь их поставили, а что дичь – Рарг невольно усмехнулся – и сама кусается, не объяснили. А здорово плывёт парень: ни разу по-рабски с «господином» не ответил. Но до чего ж похож, когда в раж вошёл, прямо страшно стало, неужели родич?
– На дембеле сколько был?
– Полтора года…
– В Чёрном Ущелье сколько смен?
– Пять…
– Опусти руку…
– Отделенный?
– Да…
– Взводом, ротой командовал?
– Да…
– Десант?
– Пехота…
Ты смотри, как держится, плывёт, а не кричит. Но собак он и раньше видел, а то бы растерялся, нет, как бить, точно знает, первые удары почти правильно сделал, это потом голову потерял и по-звериному попёр.
– На «губе» был?
– Да…
– Сколько?
– Шесть декад…
Ого, солидный срок. Шесть декад на фронтовой «губе» – это вам не обычная тюряга. Там охрана серьёзно работала.
– Нагнись…
– За что попал?
– Майору… морду… набил… – разделяя слова паузами от нестерпимой боли в зашиваемом плече, ответил Гаор.
Тут и врач, до этого, казалось, не слышавший разговора и занятый только своим делом, не выдержал и хмыкнул. А Рарг даже хохотнул.
– А чего ж не генералу, Рыжий?
В это мгновение красно-серый туман рассеялся, и Гаор ответил уже как положено:
– До генерала не дотянулся, господин Рарг.
Надо же, быстро как оклемался. Ну, силён парень, ну, живуч.
– А за что?
Красно-серый туман ещё колыхался, но уже на расстоянии, и Гаор, почти владея голосом и мыслями, ответил:
– Раз отправили на «губу», а не в трибунал, значит, за дело, господин Рарг.
Рарг удовлетворённо кивнул.
– А майор что получил?
– Орден, господин Рарг.
Врач рассмеялся и отошёл к шкафу. Гаор сидел, часто прерывисто дыша и боясь поверить окончанию пытки. Да, он понимал, что его зашивали, почти лечили, но… но как же это больно. Да ещё вопросы эти. Аггел, что он наболтал? Вроде, ничего сверх того, что в его карте. И господином Рарга ни разу не назвал. Так что, ему сейчас за это ввалят? Хреново. Врач вернулся и протянул ему мензурку с тёмно-прозрачной жидкостью.
– Пей залпом.
Гаор послушно взял мензурку левой – правое плечо ему только что зашили, и он боялся неосторожным движением вызвать боль – менее пострадавшей рукой и выпил противно пахнущую лекарством жидкость. На вкус она была не лучше.
– А теперь иди и ложись, – сказал врач.
Гаор понял, что лечение окончено, и встал, нагнулся за своими вещами. Кое-как натянул рваное окровавленное белье, остатки брюк, обулся, накинул на плечи рубашку: надевать здесь уже нечего. Теперь бы ещё сориентироваться, где он, а то будет блуждать. Ладно, вроде мимо окон шли, посмотрит, сообразит.
– Это восточное крыло, Рыжий, – сказал вдруг Рарг. И когда Гаор посмотрел на него, добавил: – В пять в зале, не опаздывай.
Гаор, как от удара, перевёл дыхание. После всего ему ещё сегодня на тренировку?! Ну… но вслух он сказал:
– Да, господин Рарг, в пять в зале.
И вышел.
Врач покачал головой, убирая в шкаф пузырёк и сбрасывая мензурку в раковину. Рарг усмехнулся и ответил на непрозвучавший вопрос:
– Пусть лучше у меня в зале, чем в гараже.
Врач кивнул.
– Тебе налить?
– Да, зрелище не для слабонервных.
– У меня? – удивился врач, отмеряя в мензурку спирт.
– Нет, там, – Рарг кивком показал куда-то за стену. – Спасибо, док.
– Запей.
– Знаю.
Врач подождал, пока Рарг выпьет спирт, запьёт его стаканом воды и удовлетворённо выдохнет.
– Как он попал на фронт?
– Он рабом пятый год. Потому и держится. Пока.
– Не повезло парню.
Рарг кивнул.
– Во всех отношениях. Сейчас к тебе собачник прибежит за утешением. Я пошёл.
Врач кивнул, достал из кармана халата и протянул ему коробочку с ароматизатором для рта. Рарг достал и сунул в рот сразу две таблетки, вернул коробочку и вышел.
Восточное крыло, значит… поглядев в окно и найдя взглядом крыши теплиц, Гаор вспомнил план и свернул в первую же дверь на рабскую половину. От боли подкашивались ноги, его шатало, и он то и дело хватался рукой за стену, но упрямо шёл вперёд. Обед он, вроде, уже пропустил, но это и к лучшему. Есть он сейчас не может, его всегда тошнило от боли, с детства, нет, дойти до спальни и лечь. Сволочь, в пять в зал, сволочь Рарг, у него же все швы порвутся… Одежда пропала, чинить здесь без толку, придется всё у Кастелянши просить… Нет, рубашка белая есть, бельё… тоже, только брюки… Сволочь, как же он завтра за руль сядет? Куртка там осталась, вроде её не порвали, или нет, не помнит… Как в тумане всё… Пацанёнка жалко, такая смерть… Бывает и родовым показывают… Ты купленный, ещё увидишь… Увидел, чтоб их…
Гаор остановился, переводя дыхание, и выругался почти в полный голос. Благо уже спустился на вспомогательный уровень, где полы ещё паркетные, но уже без дорожек, а значит, господских комнат рядом нет, никто не услышит.
Ругань немного помогла, и он пошёл увереннее. Вон и лестница в рабскую казарму, чего-то народу не видно?
Войдя в казарму, он услышал гул голосов из столовой и понял: все на обеде. Если поспешить… Нет, только лечь. Он ушёл в спальню, разделся, бросив жёсткие от засохшей крови лохмотья на пол рядом с кроватью, рухнул поверх одеяла и провалился в темноту.
В спальню заглянул и тут же исчез Щупик. И через пару долей вошли Первушка и Старший. Оглядев, не прикасаясь, распростёртое на кровати тело, Первушка удивлённо покачала головой.
– Зашили его уже. Странно, – и распорядилась: – Пусть лежит. Когда очнётся…
Она оборвала фразу, и Старший понимающе кивнул. Зачем говорить вслух, когда и так понятно. Тихо вошли обе Кастелянши, покачали головами, бесшумно собрали окровавленную рваную одежду, поставили ботинки в шкаф, одна из них достала и поставила у кровати шлёпки, чтоб как сел, так сразу в них попал, и вышли. Почти сразу вбежала светловолосая девочка лет десяти, испуганно поглядела на страшное голое тело, шмыгнула носом, схватила оставшиеся на полу у кровати носки и выбежала.
Старший с сомнением посмотрел на Первушку.
– Может, мальчонку лучше? – неуверенно предположил он.
– Мальчики все у Самого на учёте, – возразила Первушка. – А к такой маленькой, да ещё або чистая… он вязаться не станет.
Подумав, Старший кивнул, и они ушли.
Ничего этого Гаор не видел и не слышал.
Пообедавшие заходили в спальню за сигаретами – после обеда можно было успеть выкурить одну – смотрели на него и выходили. Некоторые качали головами, но ни один не подошёл.
Когда Гаор очнулся, в спальне было тихо и пусто. Повернув голову, он посмотрел на часы. Четверть пятого. В пять ему в зал. Аггел траханый, как болит всё. Он медленно, преодолевая боль, сел и удивлённо посмотрел на свои ноги, уткнувшиеся в стоящие на полу шлёпки. Это когда же он их достал? А шмотьё его где? Он попробовал встать. Больно, но получилось. Открыл шкаф. Выездные ботинки на месте, а остальное где? И он точно помнит, что ничего никуда не убирал и не доставал. Содрал всё с себя и рухнул. Это кто же похозяйничал?
За его спиной стукнула дверь, Гаор обернулся и оторопел. Перед ним стояла маленькая беловолосая и голубоглазая девочка в тёмном платье и таком же глухом фартуке и прижимала к себе его кожаную шофёрскую куртку.
– Ты кто? – наконец выдохнул Гаор.
– Я Снежка, – тихо ответила девочка. – Меня тебе служить приставили. Вот, я её почистила.
И протянула ему куртку. Гаор её взял, а девочка, серьёзно глядя на него и будто нисколько не смущаясь его наготой, тихо и быстро продолжала:
– А носки твои я постирала, они целые совсем. А что остальное Кастелянши забрали.
Гаор кивнул и, отвернувшись от неё, повесил куртку в шкаф. Достал и бросил на кровать всё для тренировки. А когда снова обернулся, девочки уже не было. Гаор без сил опустился на кровать и вытер лоб. Фу-у, надо же такому. Ну, с одеждой выяснилось, это хорошо, а вот с остальным… он слышал, конечно, что дают девчонок или мальчишек в прислуги, но это тем, из первых спален, «родовым». А он-то «купленный», и в их спальне ни у кого прислуги, вроде, нет, не замечал он, чтоб была. Как ещё на это другие посмотрят? Сдружиться он ни с кем не сдружился, но и враждовать не хочется. И был бы пацанчик, было б как-то… а то девчонка, малявка совсем, а он при ней во всей красе, фу, нехорошо-то как.
Он медленно, заставляя себя преодолевать боль и желание снова лечь и не двигаться, надел трусы и майку, тренировочные штаны, носки и уже зашнуровывал кроссовки, когда в спальню опять вошла Снежка. Она шла медленно, сосредоточенно оттопырив губы, и несла глубокую тарелку, над которой даже курился пар. В тарелке плавали куски овощей, маленький кусок мяса и ложка.
– Вот, – наконец остановилась она перед Гаором и оторвала глаза от своей ноши, – ешь, и я отнесу, пока Сам спит.
А когда Гаор взял у неё тарелку, достала из кармана фартука толстый ломоть хлеба.
«Вот оно что», – быстро соображал Гаор, хлебая суп. Ему в другое время вход в столовую запрещён, в чужую спальню тоже, а прислуга туда-сюда шмыгает, и через неё передают все и всё, кому что нужно. Здорово придумано.
Снежка стояла и молча смотрела, как он ест. И только забирая у него тарелку и ложку, сказала.
– А Медицина тебе велела к ней зайти.
Гаор посмотрел на часы и встал, надел куртку.
– Скажи ей, что мне велено в пять в зале быть. Как вернусь, сразу зайду.
Снежка кивнула.
– Ага, как есть скажу. А ты иди, – она вздохнула, – раз велено, я шлёпки твои сама уберу.
И Гаор не сказал, что он и сам не безрукий, а кивнул и вышел.
Он специально вышел чуть раньше обычного, чтобы иметь в запасе время остановиться и переждать боль, и всё равно… немного, но опоздал. Не получалось сегодня у него быстро. И в зал он вошёл, угрюмо ожидая неизбежного наказания за опоздание. Да и какая на хрен тренировка, когда он где не зашитый, так пластырем заклеенный. А если в спарринг поставят, так его сегодня насмерть уделают, у него сейчас ни быстроты, ни силы.
Обычно, когда он входил в зал, Рарг уже стоял перед своей пятёркой и что-то им говорил. Гаор сам начинал разминку, и где-то в её середине Рарг подходил к нему или окликал, и начиналась уже совместная работа. Но сегодня Рарг был один. Стоял посреди зала и задумчиво рассматривал потолок. Появления Гаора он будто не заметил, дав ему подойти к гимнастической скамейке у стены, снять и положить на неё куртку. И только тогда бросил.
– Ложись на мат и работай на расслабление.
– Да, господин Рарг, – механически привычно откликнулся Гаор, проходя в угол.
«Аггел грёбаный, лучше бы футболку надел», – подумал Гаор, укладываясь на мат. Упражнения на расслабление, пожалуй, единственное, что он может сейчас делать, чтобы не кричать в голос от боли. Ох, аггелы палёные, больно-то как. Он даже закрыл глаза, чтобы не видеть ничего, будто от этого будет легче.
– Расслабься, – сказал над ним голос Рарга.
Гаор послушно замер и распустил мышцы. Наступила тишина. Он лежал и ждал следующей команды. А её все не было. Гаор осторожно приоткрыл глаза и увидел, что Рарг сидит на краю мата, боком к нему.
– За что в рабы попал? – вдруг негромко спросил Рарг.
Гаор вздохнул.
– Я бастард, господин Рарг. Наследник в карты много проиграл, и отец меня продал, – он скривил губы в усмешке, – чтобы долг покрыть.
Рарг кивнул.
– Много проиграл?
– Восемьсот девяносто пять тысяч, господин Рарг.
Рарг хмыкнул.
– Это за сколько лет столько набралось?
Гаор усмехнулся.
– В дорогих казино и на золотые фишки… идёт быстро, господин Рарг.
Рарг снова хмыкнул, и какое-то время они молчали.
– И какая семья? – негромко спросил Рарг.
– Юрденал, господин Рарг, – равнодушно ответил Гаор.
– Что?! – резко повернулся к нему Рарг. – Кто твой отец?
– Генерал спецвойск Яржанг Юрденал, господин Рарг, – ответил, глядя в потолок, Гаор.
– Тогда понятно, – отворачиваясь сказал Рарг.
«И что тебе понятно?» – спросил про себя Гаор. А Рарг негромко и, будто говоря сам с собой, продолжил:
– Пятый год, значит, слышал я, подумал тогда, нет, сволочь он, конечно, сволочью, но чтоб такое… и потом ты в пехоте был, а сына всегда в свои войска пристраивают. А он значит…
Рарг оборвал себя, и опять наступило молчание. Гаор чувствовал, что снова начинает уплывать в беспамятство, уже не так от боли, как от усталости.
– Он в отставке теперь, знаешь? – издалека донёсся голос Рарга.
– Мне это неинтересно, господин Рарг, – равнодушно ответил Гаор.
Рарг посмотрел на него и встал.
– Лежи, расслабляйся.
Гаор облегчённо закрыл глаза и успел подумать: «И зачем в зал загонял, лежать я и на кровати мог». Но раз получен такой приказ, будем его выполнять, пока не получим следующего. И последних фраз Рарга он уже не слышал.
– Не ошибся я, значит. Ты здорово похож на него, когда звереешь. Повидал я его… на всю жизнь насмотрелся.
Когда Гаор проснулся, в зале было по-прежнему тихо и пусто. Забывшись, Гаор рывком сел и зашипел от боли. Нашёл взглядом часы. Начало восьмого. Проверяя себя, осторожно огляделся. Никого. «Здорово получается», – усмехнулся Гаор и осторожно, стараясь не делать резких движений, встал и потянулся, расправляя мышцы. Тело сразу отозвалось болью многочисленных ран и царапин. Аггел, хорошо, конечно, что удалось поспать, но завтра ему либо за руль, либо в гараж, так что разлёживаться нельзя. Ну и начнём разминку заново помаленьку-полегоньку.
Когда Рарг появился в зале, Гаор не заметил. Просто поднял голову и увидел. Тот молча смотрел на него, а когда их глаза встретились, сказал.
– Бери куртку и иди за мной.
– Да, господин Рарг, – ответил привычной формулировкой Гаор.
Рарг привёл его в один из соседних залов. По стенам и посередине стояли всевозможные тренажёры, в углу стойка со штангами, гирями, гантелями. Выслушав краткое, но вполне чёткое и внятное распоряжение о порядке упражнений, Гаор ответил положенной фразой и приступил к работе. Отягощений ему брать было не велено, и получалось, что он должен не столько работать, сколько ознакомиться со всеми этими сооружениями и приспособлениями, многие из которых он видел впервые, и даже не сразу соображал, что и как надо нажимать.
К восьми он был мокрый от пота, а тренажёров не пройдена и половина. Вот аггел. И что сейчас? Ввалят? Но Рарг ограничился кратким:
– Завтра сюда и продолжишь.
– Да, господин Рарг, – выдохнул Гаор, смаргивая с ресниц пот. – Завтра сюда и продолжить.
Отдав распоряжение, Рарг, как обычно, повернулся к нему спиной, что всегда означало окончание тренировки. Гаор надел куртку и ушёл. Отчаянно зудели и чесались царапины и ссадины, болели зашитые раны, но в целом… в целом, он если и не о-го-го, то всё-таки и даже кое-как. Любил этот училищный капрал сержант-воспитатель выражаться такими не очень внятными, но всем понятными оборотами. Во всяком случае, они – шкеты и пацаны из начальных классов – понимали его даже лучше, чем офицеров, отдававших приказы и читавших лекции уставными фразами.
